Somebody that i used to know

— А потом он улыбнулся и сказал, что его зовут Эрик. — Эрик, да? — Странное имя, правда? Но зато он красивый, особенно улыбка! — Вот как? — улыбнувшись, спросил Альбус и подлил себе ещё облепихового чая. Ему нравилось, когда сестра была в хорошем настроении. День медленно клонился к вечеру, а они вдвоём сидели на кухне и пили напиток по любимому рецепту Кендры — чай с мёдом, облепихой и лимоном. Накануне у Альбуса как раз разболелось горло, поэтому дополнительный запас витаминов был очень кстати. Аберфорт тоже посидел с ними десять минут, буркнул «Спасибо» и удалился к себе. Дамбльдор облегчённо выдохнул, когда они с сестрой остались вдвоём. Присутствие Берти слишком тяготило его, особенно в последнее время. Сейчас ему было так комфортно, что, казалось, ещё чуть-чуть, и он уснёт прямо здесь, за столом, прислушиваясь к непринуждённой болтовне Арианы. Альбус достиг такого умиротворения, что его даже не напряг некий Эрик — прежде, только заслышав бы про какого-то претендента на сердце сестры, тот не был бы так спокоен. Он бы давно прокручивал в голове коварный план по устранению неприятеля, но только не сейчас. — Да… Я спросила, будет ли он на празднике. Сказал, что да… Возможно, там вас и познакомлю. Кстати, как думаешь, а Геллерт придёт? — Без понятия, — нахмурился Альбус, — Думаешь, стоит его позвать? — Почему бы и нет? — пожала плечами девушка, — Раз он немец, ему наверняка любопытна наша культура. Конечно, Батильда, должно быть, уже поведала о наших обычаях, но в нашей компании ему будет комфортней, согласись? — Пожалуй. Позовёшь его? — попросил юноша и, не дождавшись ответа, встал из-за стола. Спокойствия как не бывало. Одного лишь упоминание его имени вызвало раздражение. — Я помою кружки сама. — Спасибо, — тепло улыбнулся Альбус, — И за разговор — тоже. Девушка проводила его грустным взглядом, взяла кружки и подошла к раковине, открыла кран. Гриндевальд не появлялся в их доме уже почти две недели. Периодически они пересекались на улице и здоровались друг с другом, но этим всё и завершалось. Причём, как показалось Ариане, первым разорвал дружбу Альбус. Дней десять назад Гриндевальд зашёл к Дамбльдорам домой и вернул одолженную книгу. Геллерт явно хотел обсудить прочтённое произведение, но Ал поставил том на полку и заявил, что сильно занят. Ариана, наблюдавшая эту сцену, тогда немало удивилась, ведь до того, как пришёл Геллерт, Альбус едва ли не лез на стенку от скуки, жалуясь, что ему нечем заняться. Однако, пусть девушка была поражена такой наглой ложью, она сочла нужным промолчать — и при Геллерте, и когда тот ушёл, явно разочарованный. Повезло, что ту сцену не застал Аберфорт. Уж он вряд ли бы отказал себе в такой роскоши, как язвительность. После отказа Вивьен брат совершенно пал духом. Ещё бы! Страшно представить, как пострадала его гордость, когда он встал на колени перед любимой девушкой и, безуспешно пытаясь унять дрожь, достал из кармана заветную коробочку с кольцом — не самым дорогим и изысканным, но всё же достаточно приличным, чтоб Берти спустил на него все деньги — а невеста… сказала «Нет», твёрдо и решительно. Ариана не застала той сцены, но её подруга, что в тот день сидела в том же кафе за соседним столиком, лицезрела это печальное зрелище и в подробностях рассказала о нём девушке. Ариану потом долго одолевали сомнения — стоит ли поддержать брата или лучше сделать вид, словно она ничего не знает? В конце концов, всё же остановилась на втором варианте, поскольку Аберфорт о своём провале, очевидно, рассказывать не спешил. Ещё одним ударом стало то, что семья Вивьен, по слухам, готовилась к переезду. Доктор, что оказал ей помощь в тот роковой день, оказался очень болтливым стариком — совсем скоро об инциденте знали все. Ариане было страшно даже представить, как отреагировала семья Вивьен, впрочем, судя по мрачному виду родственников, — более чем негативно. Аберфорт, к его достоинству, держался на редкость неплохо. Да, он нередко опускал колкости в адрес брата, но бывшую возлюбленную не трогал, ни словом, ни руками (по крайней мере, таких разговоров не было). И, возможно, Ариана надумывала, но, как ей казалось, даже комментарии в сторону Альбуса перестали быть столь агрессивными, как прежде. Аберфортом словно овладело холодное, всепоглощающее безразличие. Это тревожило семью Дамбльдоров, однако трогать юношу они не решались — не хотелось бередить его ещё свежие раны. К тому же, Аберфорт терпеть не мог, когда его жалели. Как ни странно, одиночество всё же помогало. С каждым днём аппетит становился всё лучше, относительно недавно Берти даже был уличён на свидании с новой девушкой. Лишь тогда Ариана облегчённо выдохнула, окончательно убедившись: они поступили правильно. Лично сама девушка бы не выдержала этот груз в одиночку — просто сломалась бы. Единственным человеком, в чьём отношении тот неизменно проявлял агрессию, был Гриндевальд. Оскорбления в его адрес достигли такого уровня, что Альбус, однажды не выдержав, резко одёрнул брата. Тогда Аберфорт, явно не ожидавший столь жёсткой реакции от обычного невозмутимого и мягкого Ала, даже не стал отвечать что-либо и просто ушёл из кухни, смущённый и раздосадованный.

***

Когда Геллерт уже допивал кофе, на кухню зашла Батильда, поздоровалась и протянула юноше конверт со словами: — Письмо от твоих родителей. Не отблагодарив, Гриндевальд взял конверт и положил на стол рядом с собой. Поколебавшись, немец разорвал его и достал письмо. Хоть Батильда не знала, какие мысли крутятся в голове юноши, она видела по мрачному взгляду: ничего хорошего семья ему не написала. Старушка неуверенно подала голос: — Я слышала, ты ищешь работу. — Пытаюсь найти, верно, — кивнул Гриндевальд, складывая письмо и убирая в карман. — Но ведь тебе нужно домой, — робко продолжила Батильда, — Если не хочешь просить денег у семьи, я охотно их дам… — Нет, — отрезал Гриндевальд, после чего женщина сконфуженно замолчала. В комнате воцарилась тишина. Оба погрузились в мрачные размышления. Гриндевальд всеми силами старался найти работу, но его, иностранца, как кандидата рассматривали неохотно. Справедливости ради, оснований брать именно его и правда особо не было. По-английски он говорил так себе, а для должности официанта ему не хватало расторопности и желания суетиться. Не то чтоб Геллерт сейчас сильно нуждался в деньгах, однако они бы ему очень не помешали. Мысли об Альбусе тот всеми силами пытался отбросить на второй план, но, против его воли, они нет-нет да появлялись. Этот нахал прочно засел в голове и совершенно не планировал уходить. Романтический интерес к нему проявился давно, но особенно часто давал о себе знать с того злосчастного сна и их последнего разговора. Тогда Геллерт, оскорблённый нерешительностью Дамбльдора, молча ушёл, но потом, уже в доме Батильды, несколько часов прокручивал в голове их диалог и ругал себя последними словами. Глупая гордость, как и прежде, отравляла ему жизнь. В тот момент вопрос Альбуса показался таким абсурдным, неуместным и оскорбительным, что Гриндевальд не нашёл ничего лучше, кроме как с достоинством удалиться. У него не укладывалось в голове, почему им вообще нужно что-то обсуждать. С того дня, как Дамбльдор решил открыто поговорить об их связи, идеи, что только витали в голове, полностью обрели форму и посещали Геллерта всякий раз, как он встречал объекта воздыхания. Тот, к его досаде, избрал стратегию бегства. Стоило Гриндевальду застать юношу на улице и подойти, Альбус здоровался, спрашивал для приличия, как дела, после чего находил оправдание, чтобы уйти. Это было невыносимо — видеть, как он проходит мимо, где-то совсем рядом, и быть лишённым возможности прикоснуться к нему. Даже не то что прикоснуться — просто поговорить. А Геллерт жаждал услышать его голос, точно путник, блуждающий в жаркой пустыне, мечтал о глотке воды. Что особенно ранило, он знал: его тоска взаимна, но опять-таки, на страже была гордость, что мешала Гриндевальду сделать шаг вперёд. Не то чтоб она сковывала движения — с каждым днём немец всё сильней укреплялся в мысли, что инициативу придётся проявлять ему. С каждым днём мысли становились всё навязчивее. Он знал, что надолго его не хватит, и это огорчало — хотелось до последнего поддерживать тот неприступный образ, что, по всей видимости, привлекал Альбуса. Хотя привлекал ли?.. В тот день Дамбльдор только лишь уточнял, какие между ними отношения. Кто знает, может, не оборви Геллерт диалог, тот в подробностях рассказал бы, как ему это всё омерзительно?.. Что насчёт Гриндевальда, гомосексуализм не слишком его пугал. В частной школе, где он учился до приезда в Англию, тот практиковал не только лингвистику, физику и другие учебные предметы — он также примерил на себя однополые отношения. Не то чтоб Гриндевальд активно искал этого опыта, просто его незаурядная, холодная, но красивая внешность не могла не привлечь взгляды некоторых сокурсников. Однажды, прогуливаясь по территории вокруг школы, Гриндевальд увидел перед собой Фридриха. И хоть Гриндевальд не испытывал к нему ничего, кроме равнодушия, но стоило признать: тот раздражал его меньше прочих. Когда парень наконец открыл рот, поздоровался с приятелем и предложил пройтись до парка, Геллерт нехотя согласился. Там, когда молодые люди уже отдыхали на скамейке, Фридрих, предусмотрительно оглядевшись по сторонам, достал из рюкзака почти полную бутылку шнапса и два стаканчика. Получив согласие Гриндевальда, немец разлил жидкость и протянул напиток другу. — Мне, конечно, наплевать, но что если нас увидят? Не боишься замарать свою чистенькую репутацию? — усмехнулся Геллерт. Ему было любопытно, где парень достал алкоголь, но не настолько, чтобы просить приятеля вдаваться в подробности. — Если бы боялся, — начал Фридрих неуверенно, — то в-в-вообще не связывался бы с тобой. — И то верно. Мой имидж, надо сказать, давно безнадёжно испорчен. Поэтому лично я предпочту не рисковать: пошли лучше ко мне в комнату. Комендантша уехала к сестре, ворчать некому, можем пить хоть до самого утра. Если, конечно, ты не планируешь посетить завтрашние лекции. — А мы не помешаем Бернарду? — опять-таки усомнился юноша. Геллерт покачал головой. Его сосед на пару дней уехал домой. А будь даже тот в комнате, это было уже не столь важно. Юношу столько раз вызывали к директору, что не оставалось сомнений: ещё пара-тройка проступков — и можно собирать вещи. В принципе, этого он и добивался. Жизнь в частной школе, полной занудных правил, душила его как хорошая верёвка с мылом. — Так что, идём? — Гриндевальд уже, очевидно, терял терпение, — Или хочешь, чтоб нас кто-то увидел, сдал и лишил тебя стипендии? — Не хочу, конечно. — Тогда шевелись.

***

— Чем займёмся? — А? — Чем займёмся, спрашиваю? Вопрос застал Фридриха врасплох. Смущённый, он пробормотал: — Я думал, мы собирались выпить… — Это понятно, просто я думал предложить сыграть в карты. Ну, или во что-нибудь другое. Скучно же. — Что ж, как насчёт партии в шахматы? У меня в комнате есть доска, могу принести. Правда, придётся сбегать в другой корпус, но ради такого дела я не поленюсь. — В шахматы? Пьяными? — улыбнулся Геллерт, впервые за целый день, — а тебе шнапс в голову не ударил? — Ударил, конечно. Но все стратегии я и так помню наизусть. Если ты, конечно, не можешь играть, то давай не будем… — Нет. Попробуем. Звучит любопытно. Спустя двадцать минут Гриндевальд тяжело вздохнул: — Я уже третий раз ставлю тебе мат. Всё же твои верные стратегии тебя подвели? Кстати, выпивка закончилась. У тебя есть ещё? — всмотревшись в растерянное лицо Фридриха, немец махнул рукой, — Ладно, не доставай. Думаю, с тебя хватит. — Наверное, — уныло кивнул юноша и встал, зарывшись рукой в волосы, — К тому же, больше у меня нет. Ладно, думаю, пойду к себе спать, спасибо за компанию и за игру. Не успел тот повернуться к двери, как Гриндевальд грубо взял его за воротник. — Постой. Мы ещё не поговорили. — О чём? — недоумённо спросил Фридрих. — Обо всём этом, — немец обвёл рукой стол, откуда они ещё не убрали бутылку и пустые стаканчики, — Терпеть не могу разговоры по душам, но, похоже, выбора нет. Рассказывай. — Да о чём рассказывать-то, я не понимаю?.. — О том, что с тобой происходит. Ты ведь не пьёшь от слова совсем, так почему сегодня ты готов был прикончить бутылку шнапса у всех на глазах? Почему не ходишь на лекции? — А ты замечал, что меня нет? — тихо, почти шёпотом, поинтересовался Фридрих. — Конечно. Кроме тебя, я ни с кем обычно не общаюсь, — хмыкнул Геллерт. — Разве? А как же Клаус, Бруно, Уве?.. — Это совсем другое, дурак. Они — моя страховка. — Ясно. — Не морочь мне голову, рассказывай, что случилось. Фридрих тяжело вздохнул и снова зарылся руками в волосы. Гриндевальд, проследивший за движением, невольно нахмурился. Светлые, почти белые волосы Фридриха, которые прежде всегда выглядели безукоризненно, сегодня казались неопрятными. Похоже, юноша был так измотан проблемами, что на уход за собой сил уже не оставалось. — Родители разводятся. — Так? — И отец борется за опеку. — Тебя опекать уже необязательно, в твоём-то возрасте. — Он собирается переехать, Гел. В Америку. Проглотив неприятное прозвище, Гриндевальд пожал плечами. Слова Фридриха не расстроили его, но слегка удивили. — Всё лучше, чем в идиотской Германии, разве нет? Посмотришь на новую страну, — бросил он равнодушно. Признание друга наводило на мысли о собственной семье, примерно такие же мрачные. — Но мне хорошо здесь. В школе. К тому же, до выпуска осталось совсем чуть-чуть. — Так пусть он увозит тебя после выпуского, — пожал плечами немец, — Тоже мне, проблема. — Я волнуюсь за маму. Родители ведь и разводятся, потому что она застала отца с другой женщиной. Сейчас у неё совершенно нет аппетита. Да и я тоже сильно подвёл… — Подвёл? Как? — Я признался, что не такой, как все, — еле слышно проговорил Фридрих, — ну знаешь, как Оскар Уайльд, Жан Кокто… — Да я понял, — остановил его Гриндевальд, — По тебе всегда было видно, без обид. И что твоя мама, как ей такая новость? Фридрих снова поник. — Радости явно не испытывала, скажем так. Поэтому она и не против опеки. Сказала, не хочет меня больше видеть. Я и отцу говорил. Тот, кажется, не в таком ужасе, как мама. — Ну и уезжай от неё, — бросил Гриндевальд задумчиво, — Знаешь, необязательно даже убегать в другую страну. До выпускного поживёшь в общежитии, параллельно найдёшь работу, подкопишь денег и будешь снимать жильё. — Я думал об этом, — вздохнул Фридрих, — но всё равно, это так тяжело, я не справляюсь, Геллерт. — Вот как. В голове Гриндевальда появилась безумная идея, а когда его озаряет какая-то мысль, он просто берёт и воплощает её. Ни секунды не колеблясь, юноша встал из-за стола, подошёл к Фридриху и сел к нему на кровать. Та жалобно заскрипела в ответ. — Ты чего? — в недоумении спросил Фридрих, когда увидел, что друг протянул руку к ремню на его штанах. — А на что похоже? — Стой! — Фридрих, словно разом протрезвевший, задержал его руку на полпути к цели, — Зачем? — Я думал, ты давно хочешь, — пробормотал Гриндевальд задумчиво, — Что, разве нет? — Хочу, но… — Всё, давай без «но». Я видел, как ты на меня смотришь. Может, хоть перестанешь после этой ночи. — Просто, Гел, разве ты такой же, как я? Я видел тебя с девушками. — Нет, не такой же, — отрезал Гриндевальд, — И очень прошу, прекрати звать меня «Гелом». И задавать вопросы тоже прекрати. Просто отдайся моменту. — Хорошо, — кивнул Фридрих, притягивая его ближе, — только давай начнём с поцелуев. Геллерт идею не оценил, но спорить не стал, лишь бросил короткое: — И я буду сверху. Когда всё закончилось, Геллерт встал, надел трусы и накинул на себя рубашку, неспешно застёгивая пуговицу за пуговицей. Мимоходом спросил: — Как впечатления? — Просто ужасно, — прошептал Фридрих, — но спасибо. Не знаю, почему, но мне стало полегче. На душе. Тело адски болит. — Ты просто одну боль заглушил другой, — усмехнулся Гриндевальд. Он тоже не испытал удовольствия, но, по крайней мере, удовлетворил любопытство. — Тебе тоже не понравилось? Прости, может, дело во мне?.. Я делал что-то не так? — Забей, — прервал его Геллерт, — и да, чтоб у тебя не было ожиданий… Второго раза не случится. — Я понимаю, — кивнул Фридрих, — Как-то и не рассчитывал, в общем-то. — Отлично. Юноша, увидев, что Геллерт уже одет, в спешке натянул на себя одежду, забрал рюкзак с уже убранными туда уликами и поспешил ретироваться: — Спасибо, тогда я пойду. — Проваливай, — лениво протянул Гриндевальд, успевший уже выкурить сигарету и взяться за очередную книгу. В другие дни немец выходил курить на улицу, ведь если комендант унюхает табак, то проблем не оберёшься… Но не сегодня. К тому же, сегодня следить было некому. Почти весь следующий день Геллерт опять провёл в одиночестве. Потом, к его удивлению, появился Фридрих. Юноша даже позаботился о внешнем виде. Хоть на нём был потёртый свитер, волосы уже не выглядели столь грязными. И это, подумал немец, определённо хороший знак. — С возвращением, — прошептал Геллерт. Фридрих пришёл к самому началу лекции, так что свободно поговорить они не успели. — Спасибо, — застенчиво улыбнулся Фдридрих, — Не перестаю удивляться, как всё же ты красиво смотришься в форме. И действительно, серый твидовый пиджак в сочетании с белой рубашкой и синим галстуком смотрелся на Геллерте очень выгодно, но тот скорее бы умер, нежели признал, что выглядит хорошо. — Пошёл ты, — миролюбиво ответил Гриндевальд и перевёл тему, — Какие планы на сегодня? — После занятий пойду помогать Михаилу с учёбой. Выдав короткое «Гм», Геллерт отвернулся к окну. Похоже, Фридрих вошёл во вкус. Пока шла лекция, он, словно влюблённая девчонка, обменивался записками с Михаилом, симпатичным парнем, чья семья мигрировала из бывшей Российской Империи после Февральской Революции в 1917 году. Хоть прошло уже много лет, они, кажется, до конца ещё не освоились в чужой стране, поэтому Михаил, и без того известный своим пылким нравом, сильно выделялся на фоне сверстников. Хоть Гриндевальду было всё равно, с кем общается Фридрих, бесконечный обмен посланиями осточертел даже ему. — Может, я отсяду куда-нибудь, чтобы вам не мешать? — Нет-нет, не нужно, — запротестовал Фридрих, смущённый замечанием друга. — Смотрю, ты осмелел, флиртуешь с парнями? — Пожалуй… — Я бы не увлекался на твоём месте. Будь осторожнее. Встречаются очень злые люди. — Я в курсе, — вышел из себя Фридрих. Не совладав с эмоциями, он ответил приятелю слишком громко, так, что он перекричал даже преподавателя. Лектор, низенький седой мужчина в очках, резко замолчал, а студенты, сонно слушащие его лекцию, синхронно повернулись к нарушителям спокойствия. — Простите! Такого не повторится, — поспешил извиниться Фридрих, не знающий, куда спрятаться от стыда. Он ненавидел привлекать к себе излишнее внимание, впрочем, как и Гриндевальд. К его радости, преподаватель не стал браниться, лишь смерил их подозрительным взглядом и продолжил вести физику. — Уверен, что сейчас время для общения? — проворчал Геллерт, когда увидел, что друг пишет Михаилу очередную записку, — у нас экзамен на носу. Даже не надейся, что дам списать. — Кто у кого будет списывать, — усмехнулся юноша. Действительно, обычно как раз-таки в чужую тетрадь подсматривал Гриндевальд, а не Фридрих. Впрочем, оценки Геллерта особо не волновали, ведь он был едва ли не в шаге от отчисления. — Просто смотри, Михаил — парень вспыльчивый. Не стоит ругаться с ним. — О, ругаться я даже не думал. — Избавь меня от подробностей, — нахмурился Геллерт, — А я, пожалуй, избавлю тебя от нравоучений. Что-то я много лезу не в своё дело. — Есть немного, — не стал спорить Фридрих. По окончании занятий молодые люди разошлись. Фридрих, нагнав Михаила и приобняв того за плечо, ушёл, даже не попрощавшись с Гриндевальдом. Геллерту ничего не оставалось, кроме как уныло направиться вслед за Бруно. Он позвал его на какую-то очередную вечеринку со старшими и юноша вяло согласился, так как всё равно не нашёл для себя других занятий. Иногда его мысли возвращались к Фридриху, и каждая была мрачнее другой. То, что друг налаживает личную жизнь, Гриндевальда не беспокоило, однако он чувствовал: что-то здесь не так. Ему казалось, что Фридрих, стараясь заполнить пустоту, губит себя самыми изощрёнными способами. Геллерт чувствовал: ничем хорошим эта история не закончится. И он оказался прав! Спустя две недели Фридрих стал объектом жестоких издёвок. Похоже, Михаил обозлился на что-то, и теперь всячески отравлял жизнь бывшему другу?.. Любовнику?.. Геллерт так и не понял. Первые подозрения, что случилось неладное, появились, когда Михаил пришёл на занятие, весь покрытый ссадинами. Взгляды, что он бросал на русского, отдавали презрением и чем-то ещё, что Геллерт не смог объяснить даже себе. Если бы не содействие Бруно, Клауса и Уве, что имели как-никакой авторитет, над ним издевались бы все однокурсники, Михаил бы об этом позаботился. Но то, что происходило на занятиях, — это ещё полдела. Фридрих и Геллерт жили в разных общежитиях, поэтому Гриндевальд мог лишь смутно догадываться, что происходит там по вечерам. Усугубляло всё то, что комната Михаила была напротив комнаты его друга. Однажды, когда Геллерт (чего прежде не случалось почти никогда) решил навестить приятеля, то застал его, трясущимся от холода. Похоже, парень успел переодеться в сухое, однако ещё не высушил волосы. Пространство вокруг было мокрым. Учебники, одежда, постельное бёлье — всё оказалось залито водой. — Что тут случилось? — нахмурился Гриндевальд, — Впрочем, догадываюсь… — Да, Михаил нанёс визит. Не самый приятный, — усмехнулся Фридрих, вытирая голову полотенцем. — А что твой сосед? Просто стоял и смотрел? — Что ты, нет. Он силой держал меня, пока Михаил опустошал ведро с ледяной водой. У них довольно крепкая дружба, надо сказать. — Жаловаться коменданту ты, естественно, не хочешь? — скорее пробормотал, чем спросил Гриндевальд. Он тоже бы скорее удавился, чем настучал, что «его обижают». — Спрашиваешь… — Ещё есть полотенца или тряпки? Давай наведём тут порядок. Позже, собирая воду с пола, Гриндевальд мучительно размышлял, как поступить. Оставлять всё как есть было решительно нельзя. Он видел, как Фридрих чувствителен, поэтому знал: однажды тот просто не выдержит, сломается. Но как спасти положение? Всё же пойти к коменданту? Поговорить с Михаилом? «Нет,» — мрачно подумал немец, — «Такие, как он, понимают только язык насилия». Окончательно утвердившись в своей идее, Гриндевальд с силой сжал тряпку над ведром и недобро усмехнулся. Хаос в голове наконец-то рассеялся. Теперь-то он знал, что делать. Следующие пару дней, пересекаясь с Михаилом взглядом, Геллерт по-дружески улыбался ему. Совсем скоро претворится его план. Так и случилось. Однажды, когда лекции закончились, Гриндевальд, к немалому удивлению Фридриха, подошёл к Михаилу и предложил вместе выпить. Тот, зная, что Геллерт общается с его недругом, поначалу насторожился, но не решился отказать на виду у сокурсников. Геллерт улыбнулся и потянул его на улицу, прочь от чужих глаз. Когда они оказались за пределами видимости, Михаил стал смелее. — А куда мы, собственно, идём? — Тебе понравится, — усмехнулся юноша, глядя вперёд, — Там будут и девчонки, и шнапс, и даже кое-что на букву «К». — Воодушевляет, — произнёс Михаил, очевидно, подумав о кокаине, хотя Геллерт имел ввиду Клауса. — Говорю, ты оценишь. Давай, мы уже подходим. Когда они повернули за угол, и Михаил понял, что их поджидают, он в ужасе остановился, хотел было повернуть назад, но ему не позволили. Клаус и Бруно удерживали его с двух сторон, не давая вырваться, и повели в какой-то подвал. Михаил, очевидно, кричал о помощи, но ему предусмотрительно заклеили рот скотчем. Благо, переулок, куда завёл его Геллерт, был совершенно безлюдным, так что сомнительная компания не привлекала внимание. — Ты на удивление глуп, Воронцов, — бросил Гриндевальд, когда они прошли в сырое помещение, — я думал, что применю силу ещё в самом начале. Подвал был низким и тесным. В воздухе витал омерзительный запах плесени, ржавчины и ещё чего-то трудно объяснимого, но так хорошо знакомого, когда заходит речь о местах, где давно не было свежего воздуха. В углах виднелась паутина и слышался шорох, напоминающий крысиную возню. Геллерт чувствовал, что к горлу подходит тошнота, однако всеми силами старался держать лицо. Клаус и Бруно тем временем усадили жертву на предусмотрительно найденный низкий деревянный стул и связали юношу. Ступни — к ножкам стула, руки — к спинке. Парень, видимо, осознав, что обречён, почти не оказывал сопротивления. Сделав своё дело, молодые люди вышли, чтобы Геллерт поговорил с русским с глазу на глаз. Когда дверь с грохотом закрылась, Гриндевальд вплотную подошёл к Михаилу и резко выдернул скотч с его рта. Лицо парня перекосило от боли. Он тихо спросил: — Чего ты добиваешься? — О, я лишь хочу поиграть. В последнее время ты столько времени уделяешь Фридриху, что я начинаю ревновать. — Этот педик подбивал ко мне клинья, — с омерзением, словно рассуждая о пауках или жабах, проговорил Воронцов, — я хотел преподать ему урок. — Как-то он затянулся, не считаешь? Да и к тому же, — продолжил Гриндевальд, опускаясь на колени, прямо перед лицом Михаила, — по-моему, тебе очень даже нравилось его внимание. Но потом тебя бросили, и ты… Он не успел договорить: Михаил плюнул ему в лицо. Гриндевальд улыбнулся, достал из кармана платок и протёрся. — Часть твоей драгоценной слюны угодила мне в самый рот. Если ты так мечтал о поцелуе, сказал бы прямо, вот честное слово. Я скорее сдох бы, чем согласился, но мне бы слегка польстило твоё предложение. — Урод, — усмехнулся русский, — Да кто вообще на тебя посмотрит… — Ты прав, я мало кому интересен, в отличие от тебя. Ты очень даже красивый. Хоть я сам парень, очевидную истину отрицать не стану. Кудрявые волосы цвета воронова крыла, — с этими словами Геллерт коснулся одной из прядей и накрутил её на палец, после чего отпустил — выразительные губы, красивые плечи… Но знаешь, кое-какой изъян я всё же нашёл. Похоже, покинув родину, ты немного подзагорел, не находишь? Кому-то это к лицу, но, без обид, явно не твой случай. Думаю, стоит вернуть тебе природную бледность. Михаил угрюмо молчал. Он знал, к чему ведёт немец. В дальнем углу стояло ведро с водой и, очевидно, дожидалось своего часа. Парень неосознанно перевёл взгляд в его сторону. — Всё верно, Миша. Так, кажется, тебя называют приятели? Давай закалим не только дух, но и тело, — с этими словами Геллерт подошёл к ведру, поднял его и неспеша приблизился к жертве. Тот, хоть старался проявлять мужество, всё же инстинктивно дёрнулся. Плесь! Холодный поток воды обрушился на голову, лицо и плечи русского. Не ожидая, что вода окажется столь низкой температуры, Михаил вскрикнул. — Интересно, Фридрих так же кричал, когда ты проделывал с ним подобное? — пробормотал Гриндевальд, не отводя глаз от юноши. Его собеседник не ответил, было не до того. Он дрожал, словно в лихорадке. Холод пронзил тело с головы до ног. Михаил едва ли не стучал зубами, настолько тот замёрз. Намокшая рубашка прилипла к коже, очёрчивая контуры его торса. Капли воды стекали по волосам и шее, пропитывая тонкую ткань одежды. — Видели бы тебя сейчас твои воздыхательницы, — прошептал Гриндевальд, поглаживая его плечи, — Сейчас ты просто преступно красив. Не могу на тебя насмотреться. Погоди, сейчас покурю и продолжим. Он действительно выудил из кармана пачку сигарет, достал зажигалку и с наслаждением закурил. Эти несколько минут прошли в молчании. Потом Геллерт разорвал мучительную тишину: — Продолжаем, Миша. Сейчас я сделаю нечто экстравагантное, в твоём стиле, но ты должен проявить мужество, хорошо? Чтоб быть уверенным… — ласково проговорил Гриндевальд, выуживая карманный нож, — Это для полноты ощущений. Чтобы жар сменял холод лезвия. Так приятней, согласен? Михаил замер от ужаса. — Не бойся, пускать его в ход не буду. Так, подразнить, — он медленно провёл металлическим предметом по лицу пленника. Лезвие слегка царапнуло нежную кожу, оставив тонкую красную линию. Михаил не отреагировал, даже когда Гриндевальд снова приблизился и ему в нос ударил любимый, но, увы, недоступный аромат табака. Он бы тоже сейчас многое отдал, чтобы закурить. Короткое промедление обернулось очередной болью. Геллерт ударил ослабевшего юношу рукоятью ножа в живот, заставив того ахнуть от боли. И это было ещё не всё. Не позволяя ему опомниться, немец схватил его за волосы и резко повёл назад, обнажая шею. — Что скажешь? — вкрадчиво прошептал Геллерт, почти невесомо проводя лезвием по нежной коже, — Приятно? Почему дрожишь? Замёрз? Давай согрею. С этими словами он закурил опять, после чего поднёс ещё не затухшую сигарету к предплечью, вжимая её с такой силой, что Михаил снова вскрикнул. Из-за контакта водой она противно зашипела, и в воздухе поднялась тонкая струйка пара. Там, где только что побывала сигарета, уже красовался ярко-красный след. — Что же ты так притих? Не нравится? Михаилу, очевидно, не нравилось. Дыхание юноши было прерывистым, казалось, каждая мышца тела напряжена, словно натянутая струна. Он долго боролся с собой, но наконец выдал: — Пожалуйста, прекрати. — А? Прекратить? А что мне за это будет? Молчание. И всё же Геллерт не унимался: — Ты прекрасно знаешь, что я хочу услышать, Миша. — Я оставлю Фридриха в покое, — прошипел тот сквозь зубы. — И только? Тебя что, на родине не учили правилам хорошего тона? Обидел человека — надо извиниться. Возможно, ты полагаешь, одними извинениями тут не обойтись, и ты совершенно прав, но так и быть, на первый раз прощаю. Молчание. — Не сдержишь слово — поиграем ещё, понял? Кивок. — Отлично, тогда свободен, — буднично произнёс Гриндевальд и ослабил верёвки. Оказавшись на свободе, Михаил собрал руку в кулак и ударил немца по лицу. Тот, вопреки его ожиданиям, даже не увернулся. — Полагаю, я заслужил, — усмехнулся Гриндевальд, потирая лицо, — Но больше я бить себя не позволю. Проваливай, пока я добрый. Разозлишь — натравлю парней. Михаил не удостоил его ответом и, пошатываясь, покинул помещение. Гриндевальд проводил его равнодушным взлядом и бросил короткое: — Проваливай к себе на родину. Авантюра Гриндевальда обернулась успехом для Фридриха — после диалога в подвале Михаил больше его не доставал — однако она сыграла против самого Геллерта. На следующий же день русский пошёл напрямую к директору и рассказал о своих злоключениях. Когда Гриндевальда вызвали на беседу, он счёл унизительным что-либо утаивать, поэтому сознался в содеянном. Поступок Михаила лишь сильней опустил юношу в глазах немца. Он думал, ему хоть хватит достоинства стойко снести унижение. Возможно, тот всерьёз рассчитывал уничтожить Гриндевальда, пусть даже ценой растоптанной гордости. И действительно, если бы не влияние отца, Геллерт понёс бы серьёзное наказание, но после пары хороших взяток и серьёзной беседы с начальством, спор замяли и дело обошлось исключением. Узнав, что его выгоняют из ненавистной школы, Гриндевальд был только счастлив, однако семья восприняла это не так восторженно. Этот конфликт наложился на ещё один, ещё более серьёзный, и отношения семьи стали хуже некуда. В итоге пришлось покидать Германию, благо, в Англии нашлась хорошая знакомая. Прокручивая в голове неприятные воспоминания, немец тяжело вздохнул. Не успел он толком обжиться в новой стране, как по уши увяз в очередном конфликте и, что хуже всего, успел так глупо влюбиться. Из тягостных размышлений его вывела Батильда, спросив: — Ты ведь пойдёшь на праздник? — Который с кострами и танцами? О нём столько разговоров в последнее время, — растерянно заметил юноша, — Думаю, мне не помешает развеяться. Правда, я искренне не понимаю, почему вы празднуете ночь Гая Фокса так рано. — Мы скорее им вдохновились. Почему отмечаем столь рано, сама не знаю, но так уж заведено. Лично я склоняюсь к мысли, что зажигать костры и танцевать приятнее летом, нежели осенью. Да и к тому же, девушки в этот вечер любят собраться большой компанией, знакомиться с молодыми людьми, петь, купаться в озере. В общем, отличный вечер для знакомств. — Знакомств? В Годриковой Впадине, где все друг друга знают? — хмыкнул Геллерт. — Поэтому люди так радуются приезжим вроде тебя, хоть какие-то новые лица. Кстати, ты уже привык к нашей стране? Или всё ещё скучаешь по дому? — Никогда не скучал. Не зная, как отреагировать на его слова, Батильда ушла, оставив Гриндевальда наедине со своими мыслями. Опять. Не в силах оставаться один на один с самим собой, он вышел на улицу, надеясь застать там Альбуса. «Я прямо-таки преследую его», — подумал Гриндевальд, — «Какое стремительное падение…» Он прошёл к реке, надеясь по случайному стечению обстоятельств увидеть там Альбуса, но, увы, чуда не случилось — на берегу никого не было. Даже не найдя там, кого хотел, Геллерт всё решил чуть-чуть посидеть и послушать шум волн — возможно, так спутанные мысли придут в долгожданный порядок. Когда он наблюдал за буйством стихии уже минут двадцать и порядком устал, из-за спины раздался женский голос. — А вот и ты. — Ариана, — проговорил он, даже не повернувшись, — Садись. Девушка приняла приглашение, аккуратно сев рядом на расстеленном полотенце. В попытке разорвать тишину она смущённо сказала: — Давно не общались. — Интересно, почему. Скажи честно, твой брат меня возненавидел? — Не думаю, — возразила девушка, но не слишком уверенно, — Кажется, ты его задел, но, поверь, он тебя обожает. От последних слов сердце Гриндевальда пропустило удар. Он предпочёл сменить тему: — Дай угадаю, ты тоже пришла позвать меня на праздник? — Странно, но ты угадал. Почему бы нет? Попробуй пообщаться завтра с Альбусом. Может, хоть тогда он наконец перестанет дуться? — Посмотрим, — ответил тот мрачно, — Но в покое я его не оставлю, будь уверена. — Я уже здесь, — послышался настороженный голос Альбуса. Геллерт, пряча улыбку, обернулся и поприветствовал его: — Какие люди. Думал, ты до конца жизни будешь от меня бегать. Увидев, что Альбус намеревается уйти, Геллерт резко поднялся и преодолел расстояние между ними. — Стой, я пошутил! Почему ты ведёшь себя как обидчивая девчонка? — он схватил его за руку, но Дамбльдор вырвался. — Больно. — Извини. Просто переживал, что ты всё же уйдёшь. — Зачем уходить, если я сам искал тебя? — Может, ты пришёл за сестрой, — парировал Гриндевальд, сердце которого учащённо забилось при мысли, что Альбус желал его видеть. — Я хотел узнать, где она, но нет, дело не в ней — нахмурился юноша. — Кстати, тебе идёт, — произнёс немец, обратив внимание, во что одет друг: на нём была рубашка изумрудного цвета и коричневые брюки, затянутые ремнём. — Я взял первое, что нашёл в шкафу, — смущённо отмахнулся он. Почувствовав себя лишней, Ариана поспешила ретироваться. — Пожалуй, я пойду домой, помогу маме с обедом. Альбус отстранённо кивнул, словно думая о чём-то своём. Когда тень девушки скрылась за горизонтом, он обратился к Геллерту: — Может, пройдёмся? — Я думал, мы обошли тут всё вдоль и поперёк, — с сомнением покачал головой немец. — Есть одно место, где ты ещё не был. Пойдём, я покажу, — с этими словами он протянул руку опешившему Гриндевальду.