Непідробне кохання (Неподдельная любовь)

"Ніч яка місячна, зоряна, ясная, видно - хоч голки збирай..." В 1991 году умер УССР, заменив себя новорожденным Украиной. И как только УПА увидел это крошечное существо, он поклялся своей жизнью защищать новую страну и беречь, как зеницу ока. Стоя на коленях, присягал УПА на верность Украине. Теперь же Украина, созревший, - лучше бы не созревал! - только что после совместного душа с УПА, отказался засыпать без колыбельной и удобно устроился на руках повстанца. А УПА и рад. Что ему для счастья надо ещё - лишь бы Украина спал у него на руках и никто его не тревожил ни во сне, ни наяву. УПА держал Украину крепко, но нежно, и пел ему украинские народные песни вместо колыбельных - совсем как тогда, в далёком 1991 году. Трудно, трудно возбуждаться на того, кого ты держал на ручках замотанным кульком чёрт знает когда. В сущности, что изменилось-то? То, что Украина вырос и стал ходячим сочетанием глубокой травмы и страстной похоти? Да всё изменилось. Даже сам УПА. Но остался в памяти тот замотанный кулёк. Он постоянно кричал, и, когда УПА уже не выдерживал этого крика, он смачивал салфетку собственной кровью и запихивал кульку в рот. Только это могло его успокоить. А глаза у кулька были светло-серые, на грани белого. И взгляд самый невинный. *** - Раздевайся и ложись на кровать, - УПА не скомандовал, скорее попросил. - Созрел всё-таки для охуенного секса? - усмехнулся Украина. - Размечтался. Целовать тебя буду. Всего зацелую до оргазма. - Уж лучше, чем ничего. Украина молниеносно сбросил с себя всё, что на нём было, и улёгся на кровать. УПА недолго полюбовался - и припал губами к солнечному сплетению Украины, постепенно поднимался выше, руками лаская бёдра. - Сладенький мой, - УПА, не привыкший к ласке в любых её формах, всегда краснел, когда говорил что-то подобное Украине. - Хорошенький, - и прикусил кожу на ключице Украины, заставив того вскричать. - Ах, продолжай! Сожри меня, сожри, как будто сейчас Голодомор! Украина замер, когда УПА занёс над ним руку. За такое кощунство Украине действительно не помешало бы немного повстанческих пендалей, но УПА вовремя остановился. Он запретил себе причинять Украине боль словом или делом - и пусть Украина его сколько угодно провоцирует. - Я ведь и выпороть могу тебя, негодник, - гыгыкнул УПА. - Выпори! - взмолился Украина, и, кажется, уже на серьёзных щах. - Выпори меня! У тебя такой шикарный военный ремень, выпори меня им! УПА вздохнул. А потом ему стало так жаль Украину, что он с новой силой принялся горячо целовать ему то грудь, то ключицы, то шею. Будто задавить хотел своей лаской этот порыв мазохизма. Украина был сломан. Избиение ремнём, как и любое другое избиение, и жёсткий секс, и моральные унижения - всё это для него было проявлениями неподдельной любви. УПА это понимал. Он обещал себе починить сломанную душу Украины, и не только себе - самому Украине обещал. Не идти на поводу у прибитого извращенца, нет - показать и доказать, что любовь и насилие понятия не тождественные, а наоборот, полярные. И что УПА движет только любовь к Украине. Преданная, фанатичная, безумная даже, но - любовь. Не насилие.