Сто пятьдесят четыре «завтра».

      Лёша упирается лбом в знакомую дверь, снова нажимая кнопку звонка. За дверью никого нет, трезвон, устроенный Гущиным, точно привлёк бы внимание хозяина квартиры. Лёшка ставит на пол сумку и присаживается на ступеньки.       Он устал, устал как физически – рейс из Владивостока долгий сам по себе, вдобавок на подлёте к Москве их догнал грозовой фронт, так и морально – он шёл домой, надеясь на ужин и сон, а получил в итоге ужин и ...       Надо что-то решать, но за окном подъезда расходится дождь, а Лёше совсем не хочется шлёпать по лужам. К отцу путь заказан – где-то в подсознании всё ещё живет негромкое «Пошёл вон» и хлопок двери больше не родного дома, да и объяснять свой внезапный приход с сумкой наперевес и слушать отцовское ворчание Лёша не хочет. До Андрея с Викторией пришлось бы добираться через полгорода, а до квартиры, где живёт Зинченко – всего две остановки на метро, так что выбор был сделан автоматически. Про гостиницу Лёшка сразу даже и не подумал, приехал, а командира не оказалось дома.       «Я посижу немного», - думает Лёша. – «Пусть дождь стихнет».       Наверное, он задремал в тёплом подъезде, потому что следующим сознательным кадром в поле зрения оказываются потёртые джинсы и тёмные кроссовки. Лёша моргает, протирает рукой лицо и, подняв взгляд, видит перед собой Леонида Саввича.       - Пошли, - говорят ему, ничего не спрашивая.       Есть в Зинченко такое качество: он не задаёт лишних, по его мнению, вопросов. Если надо, расскажешь сам – вот его кредо, и это – то, что нужно Гущину на текущий момент.       - Ужинать будешь? – спрашивает Леонид Саввич.       - Нет, я ел, - бездумно отвечает Лёша, и перед ним оказывается кружка чая и печенье. Они молча пьют чай в небольшой кухне, пока Лёша не разбивает тишину:       - Разводимся мы с Сашей, - он глотает горечь и добавляет. – Не выходит у нас – вместе. Не получается.       Зинченко протягивает руку и сжимает плечо Лёшки. Слов у него не находится, да и что тут скажешь.       - Леонид Саввич, - начинает Лёша, но его перебивают:       - Конечно, оставайся.       Допив чай, Зинченко выходит из кухни, а Лёшка, отодвинув кружку, укладывается лбом на согнутый локоть, пряча лицо. Ему совсем не стыдно показаться слабым перед Старшим, не сегодня.       Леонид так и находит его – вихрастая голова на столе, согнутая спина с трогательными острыми лопатками. Зинченко протряхивает от сочувствия и понимания, потому что терять то, что считал своим, надёжным и тёплым, тяжело. Он знает это по собственному опыту.       Что у Лёшки давно, пара месяцев как, творится что-то неладное, командир знал. Это неладное было личным, потому что от их экипажа наконец-то отстали – шесть человек упорно стремились работать вместе, и от них отступились, перестали разводить по разным бортам. Даже на подмену пилотов теперь ставили парой: запредельная требовательность обоих к временным напарникам отталкивала других лётчиков, но иначе они не могли, да и не хотели. Жизнь наладилась, но в последнее время Гущин стал вести себя чуть иначе. Это было почти незаметно, но только почти: всё-таки кабина самолета – тесное место, разделённое на двоих. Лёша стал тише, задумывался о чём-то, и от этих мыслей незаметно для себя мрачнел. Леонид Саввич не спрашивал его, не было у него привычки лезть в душу, но следил за стажёром краем глаза. Поэтому и не удивился, найдя напарника у себя под дверью.       - Иди, ложись, - говорит Зинченко. – Я тебе во второй комнате постелил. Утро вечера мудренее.       - Спасибо, Леонид Саввич, - благодарит его Алексей. – Спокойной ночи.       Вымыв посуду, Леонид устраивается на диване с книгой. За окном шумит вновь разошедшийся дождь, тёплый плед укрывает ноги, сборник Конан Дойла скрывает за обложкой знакомых и любимых героев… Через пару часов Леонид Саввич решает, что пора спать и откладывает книгу на подлокотник, встает и, запутавшись в пледе, сбивает её на пол. Неожиданно громкий хлопок разрушает тишину, расходится по квартире, и Леонид подходит к приоткрытой двери, за которой спит Гущин, чтобы убедиться, что его нечаянная неловкость не разбудила парня.       Леонид Саввич почти засыпает, когда его вдруг будит неправильный, какой-то задушенный звук. Он прислушивается, но ему не показалось – громкий крик Лёши, полный ужаса, подбрасывает его моментально. Леонид оказывается рядом с кроватью, на которой бьётся стажёр, и встряхивает его, пытаясь разбудить. Лёшка садится, зажав в руках одеяло, плохо понимая, где он. В свете, падающем из коридора, Зинченко видит мокрые от слёз щёки и понимает, что напарнику приснился кошмар.       - Лёша, - говорит он, осторожно присаживаясь рядом на кровать, но Гущин внезапно подаётся ему навстречу и обнимает так, что становится трудно дышать.       - Вы живы, Леонид Саввич, - шёпот младшего пилота, уткнувшегося в плечо командира, проясняет ситуацию. – Живы.       В голосе Лёшки такое облегчение, что Зинченко без сомнений обнимает его в ответ, прижимает к себе растрёпанную голову, успокаивающе покачивает напряженное тело в своих руках:       - Что ты, мальчик, тише, тише, это просто сон, всего лишь дурной сон. Всё хорошо, все живы. Тише.       Они никогда не говорили о той ночи, о том рейсе. Вот так, один на один. Нет, конечно, события, произошедшие с ними, остались в протоколах и рапортах, но между собой пилоты никогда не вспоминали случившееся. Им двоим хватило долгого взгляда глаза в глаза у гостиницы в Петропавловске, едва заметного признательного кивка Зинченко и такой же едва заметной улыбки Гущина. Позже, уже утром, экипаж и Саша с Валерой обсудили версию, которую потом они озвучивали везде. Что-то, чуть меньшее, узнали журналисты, что-то, чуть большее, сказали руководству компании.       Лёшка постепенно расслабляется в надёжных руках командира, дышит спокойнее и легче, понемногу приходя в себя. Он неловко отстраняется и утирает лицо рукой:       - Извините, Леонид Саввич.       - Сходи умойся, - говорит ему Зинченко. – Полегче станет.       Лёша кивает, выбирается из постели и уходит в ванную. Леонид расправляет одеяло, открывает форточку и идёт на кухню – стажёру явно не помешает кружка чаю.       Лёшка долго плещется в ванной, смывая с себя кошмар, и, когда возвращается в комнату, чай уже ждёт его на столе.       - Простите, Леонид Саввич, - смущенно говорит он, забираясь под одеяло. – Я Вас разбудил…Я не хотел. Я больше не буду… вот так… наверное.       - Я не успел уснуть, - мягко говорит Леонид. – Вот, выпей чаю.       Лёша опирается спиной о стену и берёт кружку в руки, отпивает тёплую жидкость и выдыхает, не думая:       - Хорошо, что Вы рядом сегодня.       Леонид Саввич прикусывает язык – он не будет спрашивать, что снилось стажёру, но Лёша будто читает его мысли:       - Мне трос опять приснился. Что это вы сорвались, а не тот, другой. Я тогда…       Он тяжело сглатывает и замолкает, чтобы через минуту продолжить:       - Вы же у меня на глазах почти до конца были. Как я не рехнулся тогда…Я не знаю, как бы я без Вас дальше…       - Не думай об этом, - перебивает его Леонид. – Всё прошло, всё хорошо. Мы выжили. Ты столько сделал… Как же я мог тебя подвести?       - Это хорошо, что не могли, - робкая улыбка проступает на лице Лёши.       - Часто ты так?       - Нет, что Вы. Сразу после, часто и разное. Потом почти перестало. А сегодня… Наверное, просто всё навалилось. Дождь ещё этот.       - Под дождь обычно наоборот, спится хорошо. Ложись, попробуй заснуть.       - Посидите со мной немного, пожалуйста, - просит Лёша, устраиваясь на кровати.       - Конечно, - отвечает Леонид и гладит Лёшку по голове, поправляет одеяло. – Спи, стажёр. Спи.       И Лёша засыпает, уткнувшись носом в угол подушки, прижавшись к человеку, сидящему на страже и отгоняющему от него страшные сны. ***       Леонид Саввич просыпается под уже подзабытые звуки утреннего дома: вот, закипев, щёлкнул чайник, это шумит душ, а это – кто-то мягко идет по коридору, стараясь не разбудить.       «Лёша», - вспоминает про гостя Леонид.       На телефоне тренькает будильник – пора вставать. Леонид Саввич выходит в коридор и видит стажёра, который приводит в порядок обувь, причём не только свою.       - Доброе утро, - говорит хозяин квартиры.       - Здравствуйте, - улыбается Лёша и переводит взгляд на чужой ботинок. – Ой, вот это я увлёкся.       - Давно встал?       - Да нет, не очень, - отвечает Лёшка, дочищая обувь. – Форму почистил да чайник вскипятил.       - Погоду смотрел? – спрашивает Леонид.       - Обещали, что распогодится к полудню. Дождя нет уже, просто облачность.       - Всё равно, пораньше надо выехать.       Они молча завтракают кофе и бутербродами и не вспоминают о случившемся ночью.       - Лёш, - зовёт Зинченко медитирующего над кружкой кофе стажёра. – Я тут подумал…Оставайся. В смысле, жить оставайся.       Лёша непонимающе смотрит на напарника, а тот продолжает:       - Нет, если у тебя другие варианты есть, где жить…       - Подождите, - перебивает его Лёшка. – Вы хотите, чтобы я жил здесь?       - Я подумал, что если мы уживаемся в кабине самолёта, то уж на здешних квадратах точно не подерёмся. Комнаты отдельные. Только девушек сюда не води. Нет, если ты не хочешь…       - Хочу, - не дослушав, торопится ответить Алексей. – Спасибо.       Леонид улыбается ему. Он действительно хочет, чтобы бедовый стажёр остался рядом, и сколько в том желании заботы о Лёшке, а сколько – бегства от опостылевшего вечернего одиночества, к которому он совсем не привык, не знает даже он сам. Просто так правильно, помочь близкому человеку в сложной ситуации – правильно, а Лёша давно не чужой.        - Только, Леонид Саввич, - твёрдо говорит Алексей. – Расходы за аренду – пополам.       - За какую аренду? – непонимающе смотрит на него Зинченко. – А, ты о квартире? Нет никакой аренды, Лёш. Это квартира моей тётушки. Я думал, что здесь поселится Валера, но он не хочет тут жить: до института добираться неудобно. Да и друзья – приятели у него все в старом районе остались.       - Всё равно, Леонид Саввич, - утверждает Гущин. – Тогда коммуналку пополам, и расходы на продукты тоже.       - В процессе разберёмся, - отвечает Леонид, но младший пилот смотрит на него упрямым взглядом, и он сдаётся. – Ладно, стажёр. Договорились.