канарейка

      От услышанного Риндо сильнее хмурит брови, хотя куда ещё. В его взгляде на мгновение мелькает непонимание. Разве они знакомы? Он старается разглядеть её, оценить внешность, насколько это возможно в такой темноте.       Свет фонаря с дальнего угла крыши едва касается девушки, но этого хватает, чтобы заметить жёлтые колготки. Какая безвкусица. А старые кеды словно пережили войну. Нет, они явно незнакомы, он бы даже не обратил внимание на такую, как она.       Её тихое хихиканье отвлекает его от размышлений. Катори совсем не удивляется, что он её не узнаёт. Ожидаемо, всё же каждый раз, когда они случайно пересекались, ему не было никакого дело до неё. И вроде как ей должно быть абсолютно всё равно, но эта мысль оставляет неприятный осадок.       Простояв ещё несколько секунд в полной тишине, Риндо отпускает её руку и тянется в карман за пачкой сигарет и зажигалкой. Надеется, что она не станет докучать ему однотипными вопросами и любыми попытками заговорить с ним. Сейчас ему просто хочется побыть наедине со своими мыслями, в тишине и спокойствии. Ради этого он сюда и поднялся, наскоро надев тапочки и забыв накинуть что-нибудь поверх домашней футболки.       А вот незнакомая ему девушка явно не отсюда. На крышу никто не выбирается, кроме самих Хайтани, да и выглядит она дёшево, а квартиры здесь снимать довольно накладно.       Катори тонкими пальцами вытаскивает сигарету и тут же пачкает её в чёрной помаде. Затягивается и сразу же кашляет — слишком крепкие.       — Ты хоть раз курила-то? — Риндо смиряет её скептическим взглядом.       Раздражает. Неужели в его глазах она настолько жалкая? И пытаясь доказать обратное, Катори с невозмутимым видом делает очередную затяжку. Горло саднит, а в голову резко ударяет. Слегка шатается, ещё чуть-чуть и точно упадёт, разбив коленки.       — Судя по всему, нет, — Риндо ловит её и выносит вердикт, не дождавшись ответа. Катори, в свою очередь, думает лишь о том, что он совсем не помнит встречи у крыльца, и, пожалуй, это немного обидно, — Надеюсь, ты хотя бы совершеннолетняя.       — Да ты издеваешься? — судя по всему, да, — Мне двадцать стукнуло ещё в том году! Просто твои сигареты отличаются от тех, что я курю.       — И чем же? — он хмыкает, явно ставя под сомнение её слова.       — Ты их цену видел? — недовольно бурчит и вновь затягивается, — Они стоят, как моя недельная зарплата. Не спорю, качество у них отменное, но не каждому смертному дано об этом узнать.       Риндо ничего не отвечает, отпускает Катори и наконец закуривает сам. Не так он представлял себе сегодняшнюю ночь. Хотел побыть один после крупной ссоры с братом, но у судьбы явно другие планы. Краем глаза замечает копошение девушки, какая неусидчивая, но хотя бы не достаёт разговорами.       — Ну вот, — излишне драматично тянет она, а Риндо думает, что всё же сглазил. Катори показывает экран кнопочного телефона, чуть ли не пихая его в лицо собеседника, — Уже за полночь. Первое марта. Ты мне всё испортил.       Гадко ухмыляется — не только ему планы попортили сегодня. Когда он воспоминает, что буквально пару минут назад спас её от самоубийства, его словно обливают холодной водой.       —Ты дура, — утверждает и облокачивается о парапет, — С первым днём весны, получается.       — Ага, — задумчиво тянет Катори, оседая на землю и прижимаясь спиной к стенке, — Не думала, что доживу.       — Если так хочешь умереть, всегда можно прыгнуть под поезд, — Риндо раздражительно отвечает, делает последнюю затяжку и присаживается рядом, не волнуясь, что испачкает пижамные штаны. Рука тянется обратно в карман, нащупывает портсигар. Сегодня он курит слишком много, слишком часто.       Наступает тишина, такая желанная для Риндо и такая гнетущая для Катори.       — Таким способом я не хочу умирать, — спустя некоторое время в пустоту отвечает она и нагло забирает ещё одну сигарету из пачки.       — К чему весь этот цирк?       — Ну почему сразу цирк? Просто это страшная смерть. У меня не хватит на это сил.       — Значит, не так уж и умереть хочешь, — он продолжает смотреть на небо, пытаясь разглядеть звёзды, но их совсем не видно из-за ярких вывесок города, — Хотела бы, давно бы уже убила себя.       — Тебе не понять, — Катори слышит фырканье в ответ, но игнорирует, продолжая, — Всё наше существование сводится к страданиям.       — Ну точно дура, — Риндо наконец оборачивается к ней, изучающе смотрит на неё, — Человеческая жизнь под властью двух: страдание и удовольствие. А вот что выберешь ты, только твоё личное решение.       — Ой, гедонист нашёлся, — ворчит, ёрзает и закуривает так жадно, будто первый глоток воды после жуткого сушняка, — Этот мир прогнил, он не имеет тех ценностей, которыми его наделяли испокон веков, — Катори замолкает, голова от крепких сигарет становится ватной, и сформулировать свою мысль чётко становится сложнее, — Вера людей настолько убедила нас в то, что всё имеет потаённый смысл, что теперь мы вынуждены высказывать своё недовольство на этот счёт.       — Так ли сильно тебя заботят проблемы окружающего мира и экзистенции, — Риндо сам удивлён, что поддерживает диалог, сейчас разговор с ней ему кажется чем-то комичным и даже немного интересным, — или, быть может, ты просто хочешь возвысить свои страдания?       — Ну ведь кто-то должен создавать весь этот декаданс, — уклончиво отвечает она и сразу же закуривает.       — Слабый вредит сам себе, — отрешённо произносит Риндо, вновь прожигая взглядом тёмное безоблачное небо.       Они замолкают, продолжая курить. Как только сигарета кончается — достают следующую, сейчас это действует лучше любого успокоительного.       Впервые за долгое время Катори позволяет себе расслабиться. По-настоящему, а не с натянутой улыбкой, мол, всё в порядке. И даже мысли, что обычно тревожат её и не отпускают ни на секунду, кажутся чем-то глупым и несущественным.       Прохладный ветерок, дым от сигарет и дорогой парфюм её случайного спутника. Она прикрывает глаза, медленно затягиваясь. Катори почти привыкла к крепости, только иногда кружит голову. Приятное чувство, заставляющее ощущать себя живой.       «Живой», — эхом раздаётся мысль.       Не спрашивая, она нагло опускает свою голову на плечо парня, который от неожиданности слегка вздрагивает.       Разговор с братом неосознанно всплывает в памяти у Риндо и душит, заставляя давиться в своём негодовании. И как он мог вот так поступить с ним? Несправедливо. Бессильная ненависть сковала всё тело, он едва сдержался, чтобы не разнести их квартиру, поэтому и пришёл на крышу. Долгожданная и желанная тишина не спасает, наоборот, сильнее давит. И где-то в глубине души Риндо надеется на продолжение диалога, лишь бы не слышать собственные мысли.       — Мы как два героя с разным сценарием одного спектакля под названием «трагическая эпоха», — вполголоса произносится где-то над ухом, а Риндо довольно ухмыляется и невольно задумывается над ответом.       — Ты веришь в Бога?       — Нет, — резко вылетает из её уст, — Если Бога нет, значит всё дозволено.       — И при этом ты выбрала страдания, — в его голосе нет осуждения, только равнодушие с крупицей непонимания, — А как же иная интерпретация? Если Бога нет, то я Бог. Так жить в разы веселей и интересней, а твоё бессилие и сентиментальность — такое занудство.       — Ну конечно, весёлое чудовище стоит больше, — фыркает Катори, явно не соглашаясь, докуривает очередную сигарету и тушит её о левое запястье руки.       Риндо не слепой. Замечает, но ничего не говорит, не спрашивает. Ему нет никакого дела до человека, которого завтра уже не увидит и, скорее всего, не встретит больше вовсе. Машинально протягивает открытый портсигар — осталось всего две сигареты, а ведь он только с утра их купил.       — Регресс общества необходим, — выдыхая клубы дыма, сообщает Катори, возвращаясь к теме декаданса, — Это как мнимая амплитуда. Для посредственности её нет: кто-то отрицает её существование, кто-то даже не задумывается об этом. От этого сама величина никуда не денется. Как и общество не отвертится от старости, преступлений и проституции.       — Спасибо за очевидные вещи, госпожа зануда, — с ехидством произносит Риндо и усмехается; с их разговором ни о чём он совсем не замечает, как кожа покрывается мурашками, выходить в одной футболке заведомо была плохая идея.       — Всегда пожалуйста, — парирует ему, — В любом случае бороться нужно с занесением заразы, так сказать, в здоровую часть.       — Так всё же порок, как следствие, — плохо? — подначивает её, подливая масла в огонь.       — Бездумно опровергать мораль — мало мыслить в экономике.       — Бездумно подчиняться морали — быть трусом или лентяем.       — Старый добрый Акутагава.       — Классика, — выдыхает с дымом Риндо, докуривая последнюю сигарету. Время незаметно перевалило за три часа ночи, пачка опустела, а ветер неприятно морозит кожу. — Пошли поедим?       Катори теряется от вопроса, поднимает голову с чужого плеча и подозрительно смотрит на своего собеседника.       — Ты время видел?       — А тебя не смущает моя домашняя одежда и тапочки? — Риндо поднимается, отряхивая штаны, и слегка хватает девушку за ухо, — Вставай давай, я замёрз и хочу есть.       Катори вскрикивает от неожиданности, резко подскакивает на ноги и показательно трёт ухо, мол, больно. Собирается сообщить, что не голодна и не планирует никуда идти, но живот предательски урчит, с болью напоминая о себе.       Они спускаются, как кажется Катори, на двадцать второй этаж. И первое, что бросается в глаза, оказавшись в просторном полупустом коридоре — дальняя дверь впереди. Наверное, спальня.       — Ванная прямо и направо, — бросает Риндо перед тем как скрыться за поворотом.       Покончив со шнурками на кедах, она стаскивает обувь и аккуратно ставит на коврик. Проходит чуть вперёд и периферией замечает слева лестницу. Катори останавливается и непонимающе смотрит. Несколько раз быстро моргает — ей не показалось, здесь действительно лестница, ведущая наверх. Квартира в два этажа.       — Охуеть, — слетает с её уст быстрее, чем она успевает подумать. И, смутившись, тут же скрывается в ванной комнате.       Уставшие карие глаза прожигают своё отражение в зеркале.       — Выглядишь не очень, — сама себе сообщает Катори и прикладывает мокрые холодные руки к щекам.       Она выходит, осторожно прикрывая дверь. Слышит копошения на кухне, отделённой от гостиной только барной стойкой.       — Тебе помочь? — из вежливости уточняет, ей совершенно не хочется сейчас готовить.       — Я тебе нож в руки не доверю, — не поворачиваясь в её сторону, отвечает Риндо и продолжает нарезать мясо.       — Больно хотелось.       Катори решает воспользоваться некой свободой и начинает блуждать по комнате, осматривая каждую деталь. А осматривать особо и нечего, мебель по необходимости, декор почти отсутствует — японский минимализм во всём своём проявлении.       Бесцеремонно открывает дверцу холодильника и замечает пару бутылок пива.       — Ого, — её изумление заставляет Риндо оторваться от морковки и посмотреть на гостью.       — Можешь взять, — даёт добро он, догадываясь, что её наглости хватило бы забрать пиво без спроса.       — Благодарю, — с улыбкой до ушей Катори берёт сразу две бутылки: одну ставит на барную стойку, другую открывает с громким характерным звуком, — Чпоньк!       Делает первый щедрый глоток. Прохладное пиво отдаёт лёгкой горечью, Катори морщится — вкус алкоголя ей не по душе.       — Я тебя спасать не буду, когда блевать пойдёшь, — подмечает Риндо, перемешивая на сковороде лук.       — От чего спасать? — она вымученно улыбается, покачивая бутылкой из стороны в сторону, — Тут всего пять градусов.       — А ещё ты ничего не ела, выкурила полпачки крепких сигарет, — задумывается и вновь окидывает её скептическим взглядом, — И явно не умеешь пить.       — Живу в своё удовольствие, — Катори хитро улыбается, показывая, что победила его же оружием, — От чего же ты бежишь, о дорогой мой друг? Неужто ты несчастен?       — Но ведь кто-то же должен творить весь этот декаданс, — Риндо цитирует её же и пожимает плечами, ухмыляясь.       — Так значит мы не столь и отличаемся.       — Сколь схожи, столь и отличны. В одном ты права — ни тебя, ни меня не назвать обыкновенным. Но вот знаешь, в чём разница между нами? — продолжая готовить, он на секунду выжидающе замолкает, и, не давая вставить слово, продолжает: — Ты довольствуешься дозволенным, а я определяю, что дозволено для таких, как ты.       — Возомнил себя господином будущего и полагаешь, что имеешь право?       — Право на что? — Риндо наконец поворачивается к ней, оставляя еду тушиться на сковороде.       — На преступление, — Катори слегка вытягивает шею вперёд, не отрывая глаз от высокомерного лица, на котором, к её удивлению, возникает усмешка.       — На своеволие, — поправляет он.       — Ты безморален, не боишься, что потеряешь человечность?       — Мораль — это удел неудачников, что живут в послушании и любят быть послушными. Их тяготит и злит сама мысль о воле к власти, а потому своих же сверженных идолов они потом возводят на пьедестал.       — По-твоему, отсутствие воли к власти есть слабость? Слепец. Желая власти, человек, на самом деле, пытается оправдать свою слабость.       — Я бы обозвал тебя глупой в ответ, — перемешав блюдо, Риндо поворачивается через плечо, одаривая её взглядом, — Ты права. Слабый желает власти, но не может её получить и лишь паразитирует на том, кто эту власть имеет, на сильном.       «Так обозвал бы, — думается Катори, делая очередной глоток пива, — будто я сама этого не знаю».       — Что такого в том, чтобы быть паразитом? В глобальном смысле, все мы такие.       — Не все, — Риндо ставит перед ней тарелку, которая со звонким стуком ударяется о барную стойку, — Ты видишь окружающих такими, потому что сама таковой являешься. Ты предпочла сгубить себя вместе с этим миром.       Он внимательно смотрит на неё, и этот взгляд не даёт ей вымолвить и слова. Катори глупо хлопает глазками, уставившись ими в тарелку.       — Выражаясь морально, ты бессильна в сопротивлении, только покорность и смирение позволяют тебе существовать.       Её гнусный спаситель так нелепо её обличил, не дав и шанса его самого вывести на чистую воду. Жаль однако, что такие поверхностные люди, как Катори, не понимают намёков.