Незнакомец...

Я знал, что нельзя встречаться с ХоСоком каждый вечер, потому что тогда я не смогу думать ни о чем другом. Во время утренней пробежки я вспоминал наши приключения, в результате чего меня посетили самые дикие в моей жизни фантазии: прячась под столом ХоСока, я делаю ему минет, пока он говорит по телефону, или занимаюсь с ним сексом в лифте по дороге к его квартире. Было здорово наконец-то дать волю этим мечтам – и, кажется, я стал меньше волноваться о том, что это разрушает мою упорядоченную жизнь. А после того, что он сделал для меня в клубе, я начал понимать, что ради этого альфы готов пройти по горящим углям. Конечно же, я нервничал. Клуб поощрял самые темные стороны сексуальности, и его постоянные гости предавались подобным фантазиям, вероятно, дольше, чем я прожил на свете. Я не знал – возможно, существовали некие негласные правила, которым я должен был следовать. Не говорить слишком громко. Не скрещивать ног. Не пить коктейль слишком быстро. Мои родители на фоне этого мира казались настолько невинными! Их представление о бурно проведенной ночи ограничивалось походом на «Монологи вагины» и ужином в каком-нибудь модном итальяском ресторанчике в стиле фьюжн. Папа до сих пор считал, что пицца – это для него немного слишком рискованно. И вот я, смело шествующий по тайному секс-клубу и в первую же ночь позволяющий ХоСоку отсосать и вылизать мня, вполне возможно, на глазах у всех посетителей. В конечном счете я так и не узнал, подсматривал ли кто-нибудь за нами. Мы вышли через заднюю дверь, где нас встретил друг ХоСока, Ёни, и выпустил через служебный выход. ХоСок весь остаток ночи следил за мной так, словно опасался, что я сбегу или ударюсь в истерику. Но на самом деле меня трясло так сильно оттого, что все произошедшее казалось мне правильным. ХоСок, на коленях, между моих ног… я хотел ответить ему взаимностью, но он не позволил. Вместо этого он несколько минут целовал меня, а затем помог одеться и окинул таким многозначительным взглядом, что у меня по коже побежали мурашки. Игры в библиотеке – это одно дело, но по сравнению с тем, что мы делали прошлой ночью в клубе, они казались невинными шалостями. А затем, по дороге домой, когда рука ХоСока лежала у меня на колене, а губы скользили по шее, ушам, рту – и, наконец, когда его тело навалилось на меня, и он вошел в меня, и мы совершенно слетели с катушек на заднем сиденье, я понял, насколько безумной стала моя жизнь. По-хорошему безумной. Прекрасно безумной. Прошло столько времени с тех пор, как я был так сильно влюблен… я забыл, насколько это приятно. – Ты смахиваешь на сомнамбулу, – сказал ЛуХань в четверг утром, когда я подошел к его столу. Сунув в рот карандаш, он невнятно продолжил: – Спорю, что ты думаешь о своем ХоСоке. Как, черт побери, он догадался? Неужели я лыбился как идиот? – Что? – Он тебе нравится. Я признал поражение. – Да. – Я видел, как он смотрел на тебя, когда явился сюда в понедельник. Он разрешил бы тебе расхаживать с его яйцами в кармане. Поморщившись, я открыл дверь кабинета. – Меня вполне устраивает их теперешнее местонахождение, но благодарю за идею. – Он был здесь утром, – непринужденно заявил ЛуХань. Я застыл на месте, одна нога в прихожей, другая в кабинете. – Похоже, он огорчился, что вы разминулись, но я сказал ему, что по утрам ты вроде медведя в спячке, пока не вылакаешь семнадцать чашек кофе, и к тому же редко приходишь раньше восьми. – Спасибо, – проворчал я. – Всегда пожалуйста. Сев прямо, он взял конверт со стола. – ХоСок оставил это. Я забрал конверт с собой в кабинет, чтобы прочесть там. Почерк у ХоСока был неразборчивый, буквы крохотные. «ЮнДжи, В пятницу утром я уезжаю на конференцию в Тэджон и пробуду там неделю. Мы можем встретиться сегодня вечером? ХоСок» Вытащив мобильник, я провел большим пальцем по экрану и, когда высветилось имя ХоСока, нажал на него. Хо ответил после первого же гудка. – Все еще в спячке, мой мишка? Я рассмеялся. – Нет, я на шестнадцатой чашке. – Твой ассистент – тот еще персонаж. Мы очень мило потрепались о тебе. Рад знать, что он не вздумает приударить за тобой, пока меня нет в городе. – Думаю, он скорее в фан-клубе ХоСока, если хочешь знать. Если вздумаешь когда-нибудь сыграть за другую команду, тебе от него не отделаться. – Я все слышу! – крикнул ЛуХань из-за двери. – Тогда перестань подслушивать! – крикнул я в ответ, а затем улыбнулся в трубку: – И да, сегодня вечером я свободен. – Где встретимся? Поколебавшись не больше секунды, я предложил: – У меня? Трубка замолчала. Когда ХоСок наконец-то ответил, в его голосе звучала улыбка: – В кроватке? – Ага. Руки у меня дрожали. Черт, прошлая ночь все изменила. Идея заняться сексом с ХоСоком в кровати казалась сейчас самым рискованным приключением – я даже задумался, переживем ли мы это. – Встретимся у тебя в восемь? Мне надо дождаться позднего звонка. – Отлично. До восьми я успел переодеться три раза – буднично? сексуально? буднично? сексуально? – и в конечном итоге надел то, в чем был на работе. Я расправил постель, смел пыль по всей квартире и дважды почистил зубы. Я понятия не имел, что делаю, и был совершенно уверен, что не нервничал так даже в ту ночь, когда расстался с невинностью. Когда ХоСок постучал в дверь, я все еще трясся. Он ни разу не бывал у меня дома, но, войдя, едва посмотрел по сторонам. Прижав ладони к моему лицу, он толкнул меня спиной к стене и впился губами мне в губы. В этом поцелуе не было ни капли нежности. Он целовал меня жадно и отчаянно, сжимая плечи и дергая за одежду, внезапно оказавшуюся лишней. От таких безумных, страстных, искренних поцелуев на губах остаются синяки. Через плечо ХоСока была переброшена большая сумка-мессенджер. Она соскользнула, с глухим стуком ударившись о стену. – Я схожу с ума, – выдохнул он мне в рот. – Теряю свой долбаный рассудок, ЮнДжи. Где твоя спальня? Я попятился, волоча по короткому коридору ХоСока с его дикими поцелуями. В спальне горела только лампа рядом с кроватью, отбрасывая конус теплого желтого света. Белые стены, широкая кровать, огромные окна – и все это втиснуто в крошечное пространство. Оглядевшись и убрав руки с моего лица, Хо рассмеялся: – У тебя такая маленькая квартирка. – Я знаю. Стянув сумку через голову, он швырнул ее на кровать. – Почему? Ты мог бы позволить себе больше. Я пожал плечами, зачарованно глядя на то, как на его шее бьется пульс. Зачем мы говорим о размере квартиры? Мне хотелось знать, что в сумке. Он всегда ходил только с кошельком, телефоном и ключами. – Сейчас мне больше и не нужно. Переведя взгляд на меня, ХоСок кивнул, чуть подняв в усмешке уголок рта. – Ты сложный омега, Мин ЮнДжи. Иногда после пробежки я ощущал такой прилив сил, что не оставалось ничего другого, кроме как вернуться и пробежаться еще. В крови кипело столько энергии, невозможно было устоять на месте. Сейчас я чувствовал себя так же. – ХоСок, я… – тут я поднял руку, чтобы показать, как сильно она дрожит. – Я не знаю, что делать. – Разденься для меня. Порывшись в сумке, ХоСок вытащил большой профессиональный фотоаппарат. – Сегодня я хочу снять все, – продолжил он, глядя на меня сквозь объектив. От щелчка затвора сердце заколотилось. У меня кружилась голова, в ушах звенело. – В том числе наши лица, – тихо сказал я. – Да, – хрипло ответил он. – Точно. Я поглядел на себя: светло-бежевая шелковая блузка с маленькими жемчужными пуговками и прямые черные брюки. Разденься для меня. Четкая задача. Хорошо, что можно на ней сфокусироваться. Случившееся прошлой ночью все еще давило на сердце, и при виде ХоСока в моей спальне я чуть не сорвался. Я поднял руки к верхней пуговице. Пальцы все еще тряслись. Теперь все было по-другому, здесь, у меня в квартире, где единственным наблюдателем была его камера. Что я собирался показать ему сегодня ночью? Свое тело? Или все то, что скрывалось под кожей: свое сердце, свои страхи, то, как дико и безумно я хочу его? Я услышал щелчок затвора и низкий голос ХоСока: – Ты так нервничаешь, будто не знаешь, что я люблю тебя. Мои руки застыли. Я вскинул глаза. Щелк. – Я люблю тебя, Лепесточек. Я знал это уже какое-то время, но все изменилось прошлой ночью. Я кивнул, борясь с головокружением. – Ладно. Он прикусил губу, а затем, отпустив ее, озарил меня насмешливой улыбкой. – Ладно? – Ага. Я вернулся к пуговицам, расстегивая их по очереди и пряча самую широкую и глупую на свете улыбку. Щелк. – Тебе нечего сказать, кроме «ладно»? – спросил он, глядя поверх фотоаппарата. – Я тут признаюсь тебе в любви и даже не услышу в ответ «спасибо» или «очень приятно»? Я скинул блузку на пол и развернулся спиной, расстегивая брюки – щелк– и роняя их. Щелк, щелк. Я обернулся к ХоСоку: – Я тоже люблю тебя. Щелк. – Но я очень боюсь. Хо опустил камеру, не сводя с меня глаз. – Я не хотел влюбляться в тебя. Шагнув ближе, он отозвался: – Если тебе будет от этого легче, скажу, что сопротивлялся ты до последнего. Сделав еще шаг, ХоСок наклонился ко мне для поцелуя, не опуская камеру. Он просто отвел руку с ней в сторону, а второй притянул к себе мое лицо и прижался губами к губам. – Я тоже боюсь, ЮнДжи. Боюсь, что ты просто используешь меня, чтобы залечить раны после разрыва. Боюсь, что мы все испортим, боюсь, что ты устанешь от меня. Но суть в том, – с улыбкой добавил он, – что никто другой мне не нужен. Похоже, ты напрочь отвадил меня от других омег. ХоСок, наверное, сделал несколько сотен снимков: как я заканчиваю раздеваться, забираюсь на кровать, гляжу, как он крадущейся походкой приближается и ложится на меня, продолжая говорить о том, что чувствует. Как он потерял голову, как его мучит любовный голод, как он поблагодарил бы Кая, прежде чем убить его, как искренне встревожен тем, что никогда не сможет насытиться мной. И все мои реакции на его слова ХоСок снимал на камеру. Нависнув надо мной, он навел камеру на мой живот, где его тело соприкасалось с моим. Я закрыл глаза, растворяясь в ощущениях и негромких щелчках затвора. Когда я вновь их открыл, то встретился с ним взглядом. Я протянул руку, направляя камеру на свою шею. ХоСок сделал снимок и позволил мне вести, когда я поднял объектив: выше, и еще выше. Он поглядел на меня сквозь видоискатель. Затем дрожащими руками настроил фокус и принялся фотографировать мое лицо, снимок за снимком, фотографировать собственные пальцы, то поглаживающие мой подбородок, то ложившиеся на щеку. Когда мы целовались, он отводил камеру в сторону. А затем не осталось ничего, кроме вкуса его губ, кроме его волос у меня под пальцами и его языка, скользящего по моему телу, щекотки слов, которые он выдыхал в мою кожу. Я ощущал каждый его вздох и каждый звук, я чувствовал, как его рот становится более настойчивым и жадным, опускаясь ниже. ХоСок медленно погрузил в меня два пальца и принялся облизывать головку члена, подталкивая к самому краю. Я все еще молчал. Мне не хотелось слышать свой голос – лишь слушать и чувствовать его. – Ты прекрасен, – прошептал он, когда я наконец сдался и вскрикнул. Потом я затих. Он лег на меня и принялся неистово целовать. – Невероятно, как это действует на меня. Я провел ногтями по его груди, давая понять, что теперь он может использовать меня, получить то, чего так хочет, то, что нужно ему. Мои руки двигались как бы сами по себе, шаря по его телу, царапая, притягивая его ближе и снова отталкивая, чтобы я мог увидеть, как он готовится войти в меня. Щекоча его живот, я ощущал, как под кончиками пальцев напрягаются мышцы. – Пожалуйста, – шепнул я. Он застонал и шумно выдохнул, опускаясь и резким толчком полностью входя в меня. Ощущения были потрясающие. Все слилось в одно: его грудь на моей груди, его лицо, уткнувшееся в мое горло, мои руки, обвившие его шею, пальцы, зарывшиеся в волосы, и его руки, подтягивающие меня ближе, обвивающие мои ноги вокруг его талии, и его бедра, мерно качающиеся надо мной, пока сам он двигался во мне и трение моего члена между нашими телами. Пожалуйста, пусть это никогда не кончится. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Мы задыхались, не в силах выговорить ни слова, нас покрывал пот, и это– подумал я – вот это и называется «заниматься любовью». ХоСок перекатился так, что я оказался наверху. Он смотрел мне в лицо до тех пор, пока не сделалось слишком жарко, остро и невыносимо. Тогда я закрыл глаза и кончил ему на пресс. Я услышал щелчок фотоаппарата и тяжелый стук, с которым камера упала на матрас, а потом ХоСок снова очутился на мне. На сей раз он двигался резче, крепко сжимая в руках мои задранные бедра и сосредоточенно сдвинув брови. Свет и тень плясали у меня на сетчатке, но я отказывался закрывать глаза. Он упал на меня, навалившись всей тяжестью. Его рот нашел мой, и мы прижались раскрытыми губами, дыша в такт и балансируя на самом краю. Затем он скользнул губами по моим губам и сделал еще одно, завершающее движение, и мы оба беззвучно заговорили, требуя и умоляя. Я кончаю. Я кончаю. Оба мы пропустили ужин, и теперь я жадно наблюдал, как ХоСок хозяйничает на кухне. Из одежды на нем были только боксеры, и я внезапно понял, что у меня никогда не было возможности просто поглазеть на него. Конечно, ХоСок был высоким и скульптурно сложенным, но, кроме того, вел себя очень непринужденно. Мне нравилось смотреть, как он почесывает живот, изучая содержимое холодильника. А затем я принялся увлеченно наблюдать, как движутся его губы, перечисляя все обнаруженное на полках. – Омеги – просто удивительные создания, – проворчал он, перебирая разные сорта сыра. – У меня в холодильнике есть горчица. Может, еще остатки картошки. – Я только недавно ходил за покупками. На мне была его футболка, и я притянул ее к лицу, чтобы вдохнуть запах. Пахло мылом, дезодорантом и неповторимым ХоСоко-ароматом его кожи. – По-моему, я в последний раз ходил за покупками в мае. – Что ты ищешь? Он пожал плечами и вытащил миску с виноградом. – Что-нибудь перекусить. Ухватив блок из шести банок пива, он поднял его с торжествующей ухмылкой. – «Стелла». Хороший выбор. Свалив виноград, орехи и пару ломтиков сыра на тарелку, ХоСок кивнул в сторону спальни. – Перекус в постели. Вновь растянувшись на покрывале, он сунул мне в рот пару виноградин и сам проглотил парочку, пробормотав: – Так вот, у меня появилась идея. – Поделись. – Через две недели я устраиваю у себя дома благотворительную вечеринку. Почему бы не приурочить к этому наш выход в свет? ХоСок и ЮнДжи – счастливо влюбленные. Он кинул в рот несколько орешков и внимательно поглядел на меня, после чего добавил: – Могу даже не пускать туда прессу. – Это не обязательно. – Не обязательно, но я это сделаю. Мне понадобилось какое-то время, чтобы разобраться в своих чувствах, и пока я занимался этим, ХоСок терпеливо жевал. Это было так не похоже на Кая, который всегда требовал ответа сразу после того, как задавал вопрос. Если по-честному, мой мозг никогда так не работал. Политики привыкли сыпать вопросами и ответами, как будто жонглируя словами. Я всегда дольше формулировал то, что хотел сказать. А в случае с Хо, похоже, мне потребовалось несколько месяцев уже просто на то, чтобы понять, что я чувствую. – Я так долго избегал фотографий, потому что в сети столько совместных снимков нас с Каем. И они всегда будут там – любой желающий легко сможет их найти. А я всегда буду чувствовать себя униженным, видя свою глупую улыбку и его, поддельную и лживую. ХоСок проглотил то, что было у него во рту, и ответил: – Я знаю. – Так что, может, ты прав. В этот раз обойдемся без прессы. Просто пообщаемся с твоими гостями и посмотрим, как все пойдет. Хо потянулся вперед и поцеловал меня. – Согласен. Скормив мне еще одну виноградину, он отставил тарелку на прикроватный столик, рядом с бутылкой воды, а затем стянул с меня через голову свою футболку. На сей раз мы занимались любовью неспешно. Ночная темнота за окном сгустилась, ветер выл и стучал в стекло. Я обнял его ногами, а он, лежа внизу, прижался лицом к моей шее, и мы медленно раскачивались, полностью отдавшись ощущениям. Ничего лучше я в жизни не испытывал. Ничего. С первыми рассветными лучами я проснулся и обнаружил, что ХоСок обнимает меня со спины. Он выглядел просто потрясающе. Взлохмаченные волосы, обхватившие меня теплые руки и ноги. Его член ощутимо напрягся – Хо был голоден и просил ласки, еще даже не проснувшись. Когда он заметил, что я смотрю на него, то ничего не сказал. Просто потер лицо, взглянул на мои губы и потянулся за бутылкой с водой, которую мы оставили на прикроватном столике. ХоСок протянул ее мне, а потом сам приложился к горлышку, после чего отставил в сторону и положил ладони мне на грудь. Я немедленно растворился в ощущениях – тепло его кожи, его тяжесть, когда он, перекатившись, лег на меня и качнулся вперед, прильнув губами в утреннем поцелуе. Я еще толком не проснулся, и он тоже, но уже жадно зашарил ртом по телу, целуя грудь и бедра. Я обвил его руками и ногами, желая ощутить, как в меня входят дюймы и дюймы его идеального члена. Я хотел, чтобы он был сверху, хотел, чтобы его лицо было у меня между ног, чтобы его пальцы шарили повсюду. Его руки были спокойны, движения точны – он дразнил меня. Под кожей разгоралось медленное пламя. Он покрыл меня поцелуями с головы до ног, возбуждая с помощью рук, и губ, и слов, спрашивая, чего я хочу, словно мы не занимались этим раньше множество раз. Но я понимал: здесь, в моей постели, все было по-другому. Эта ночь смела все прежнее, и я ничего не мог понять и предвидеть, кроме одного: наконец-то я узнал, что значит открыть ему свое сердце.