Любовь до гроба

На что я рассчииывала, когда заводила в доме неприспособленную к обычной жизни принцессу? Хотя бы на то, что в благодарность за заботу она будет полностью в моëм распоряжении. Что я получаю вместо этого? Избалованную, изнеженную, ведущую себя как ребëнок женщину, которая к тому же говорит, что «не может», «не хочет» и всë в таком духе. Моего ангельского терпения хватает ровно на три недели. Потом как-то вечером, когда я знаю, что Клер не будет дома, ещë с порога, едва мы закрыли дверь, я вжимаю эту маленькую неженку в стену и жадно целую. Чëрт, я просто еë хочу, как ещë никого не хотела. Я просто хочу, чтобы она подчинилась, хочу терзать еë нежную кожу, кусать, облизывать, изучать… Я даже рычу от удовольствия, наконец получив доступ к такому желанному телу. Она сопротивляется, пытается меня оттолкнуть, но я сильнее, к тому же, теперь я не сдамся. Я протискиваю колено ей между ног, почти сажая еë верхом, пока грубо, жëстко исследую еë рот. Еë руки я держу над еë головой за запястья. Она пытается меня укусить, тогда я влепляю ей несильную пощëчину и говорю: — Ещë раз укусишь меня — выпорю. Вроде, она немного успокаивается, так что я продолжаю там, где остановилась. На этот раз я действую быстрее, точнее и жаднее. Чëрт, какое у неë соблазнительное тело… я бы его и день, и ночь… Я срываю с неë рубашку, ничуть не заботясь об оторванных пуговицах, сдëргиваю с неë юбку и несу на диван. Уже представляю, как она будет стонать, как будет сама умолять о продолжении. Но, как только я оказываюсь сверху и снова начинаю еë целовать, она кусается снова. — Ну всë, ты напросилась… — Гнев застилает всë красновато-чëрной пеленой. В таком состоянии я могу сделать что угодно и не помнить этого. Я помню, как достаю ремень, как переворачиваю еë и начинаю со вкусом лупить по попе. Она умоляет прекратить, из еë груди вырывается недетский плач, но она даже не пытается защищаться. В порыве гнева я спрашиваю: — Будешь ещë кусаться? Будешь? — Нет, Валери, умоляю, я больше не буду, пожалуйста, хватит. — Она рыдает. Произнесëнное еë губами, моë имя мгновенно меня отрезвляет. Я с ужасом и сожалением смотрю на следы преступления: вздрагивающая от боли и плача, Каро прижимает к себе руки, пытаясь успокоиться. Я опускаю ремень и зло отбрасываю в сторону. Вот же чëрт. Я иду в ванную, лезу под ящик с бельëм, вытаскиваю одну плитку, а из-под неë мазь. Когда я возвращаюсь в комнату, Каро всë ещë тяжело всхлипывает. Она даже не попыталась сменить позу. Я осторожно сажусь рядом. Она вздрагивает, сжимается и отодвигается на пару миллиметров. — Каро, прости. Я… Должна была держать себя в руках. — Мне правда жаль, что я не сумела быть аккуратнее. Еë кожа больше похожа на отбивную сейчас. Я осторожно наношу мазь. От удивления, холода и пощипывания Каро испускает удивлëнный полувозглас. — Каро, на самом деле я не такая, правда. Просто… Постарайся тоже меня понять и не выводить из себя. — Чëрт, что я только что сказала. М-да, звучу как маньяк-абьюзер. Вместо ответа Кароль сжимается, обнимая колени и не шевелится. Ну что я за человек такой? Похерить такой вечер! А всë начиналось так многообещающе. Могла бы и потерпеть разок. — М-да, сестрëнка, ты даёшь. — Этот голос примораживает меня к месту. Этого ещë не хватало. Чтобы мелкая тут мне советы давать лезла. И вообще, какого рожна она забыла дома?! — Исчезни. — Я очень стараюсь не разозлиться снова. Если я разозлюсь на Клер, изобью Каро. Просто потому что сестру я не смогу ударить, а гнев куда-то выпустить будет надо. — Я схожу за врачом. — Клер улыбается во все тридцать два. Может, всë-таки, несколько зубов у неë лишние? — Просто исчезни, хорошо? — Говорю я зло. Рука тянется было ударить Кароль, но замирает над недавним моим творением. Чëрт, нет. Надо снова пойти на курсы управления гневом. Я чувствую, что не справляюсь одна. После этого случая Кароль ходит по стеночке и вовсе меня избегает. Я не знаю, что сказать, что сделать. Она выглядит жутко напуганной и не выходит даже из своего кабинета. Хоть не спрашивай совета у Франсуазы. Франсуаза… Наверняка она не сможет дать дельный совет. Вряд ли она из тех жëн, кто практикует рукоприкладство. В один из вечеров, когда мы едем домой, а Кароль ещë тише обычного, я кладу руку ей на колено. Она напрягается, краем глаза я замечаю, что она разворачивает ко мне лицо. Наверняка на еë лице снова застыл немой вопрос. Теперь она разговаривает со мной только так: взглядами, жестами, слова просачиваются редко. Я осторожно глажу еë колено. — Как прошëл твой день? — Начинаю я издалека. Она немного расслабляется. Я продолжаю неторопливо и медленно гладить еë колено, плотно обтянутое джинсами. — Как всегда. — Отвечает она немного удивлëнно. — Хочешь погулять по набережной сегодня? — Спрашиваю я, двигаясь по еë ноге чуть выше, но не слишком сильно. Она постепенно оттаивает и расслабляется. Только бы не испортить всë в этот раз. — Я устала. — Говорит она, откидываясь на сидении и закрывая глаза. Потом она берëт мою руку в свою и переплетает наши пальцы. Конечно, ей нужна поддержка. Кажется, случай уже забылся или она меня простила. По крайней мере, больше она не молчит в каком-то заторможенном испуге. — Скоро приедем. — Я тяну еë руку на себя, чтобы поцеловать. Отвлекаюсь от дороги на какую-то пару секунд, а Каро в панике говорит: — Смотри на дорогу, пожалуйста, не отвлекайся на меня. — Она выглядит так, будто сейчас упадëт в обморок. Я осторожно съезжаю на обочину, останавливаю машину и поворачиваюсь к ней: — Что такое, солнышко? Я серьëзно волнуюсь, потому что от еë лица отхлынула кровь, и она часто-часто задышала, будто воздуха стало очень мало. Вместо ответа она жадно хватает ртом воздух, отстëгивается и пытается открыть дверцу машины. Я понимаю, что совершенно растеряна и не знаю, что надо сделать. Трясущимися руками Кароль достаëт из кармана телефон. Наконец, ей удаëтся открыть дверцу машины, и она вываливается, попутно набирая чей-то номер. Я чувствую себя глупой и беспомощной. Только что я наблюдала перед собой паническую атаку и не смогла сделать ничего. Наоборот, я оцепенела. Только сейчас я вижу, что мои руки намертво приклеились к рулю, аж костяшки пальцев побелели. Интересно, насколько дурацким было моë выражение лица? Чëрт! Чëрт! Чëрт! Я сильно бью по рулю, случайно задевая клаксон. Машина издаёт обиженный сигнал, слишком громкий, так что даже я подскакиваю на месте. Потом я очень-очень долго жду. Минут через 20 или 25 Кароль возвращается в машину. Я завожу мотор и мы едем домой в абсолютной тишине. — Прости, Валери. — Тихо говорит Кароль. Мы стоим в пробке, так что я оборачиваюсь к ней. Не понимаю, за что она извиняется. Это мне следовало бы. Вот только… — Всë хорошо. — Я наклоняюсь поцеловать еë, но мои губы лишь слегка задевают еë висок. При этом она чуть сморщивается, будто от боли. Когда мы, наконец, оказываемся дома, там тихо и пусто. Кароль сразу отправляется в комнату, а я некоторое время стою в коридоре, пытаясь собраться с мыслями. Надо будет почитать о панических атаках. Не хочется, конечно, иметь с ними дело, но, раз Каро им подвержена. Интересно, кому она звонила? Еë телефон лежит на тумбочке даже не заблокированный. В недавних вызовах значится три номера: два исходящих на незнакомые номера и один входящий от Франсуазы. Я стискиваю зубы. Конечно, а иначе быть и не могло. Кто ещë может оперативно помочь девочке, если не она? Когда я захожу в комнату, Каро уже постелила бельë на диван и лежит, сжавшись в комок. Я ложусь рядом, обнимая еë и ласково поглаживая. В какой-то момент она разворачивается ко мне лицом и обнимает за шею, я чувствую еë холодный носик у себя на груди. Я глажу еë по голове, радуясь, что она наконец-то начинает раскрываться. А потом я чувствую крохотный влажный поцелуй на своей ключице. — Солнышко… — Шепчу я, приятно удивлëнная. Вместо ответа она продолжает целовать, так что скоро я, счастливая, удовлетворëнная и нагая лежу под одной только простынëй и курю, выпуская колечки к потолку. Кароль устроила голову на моëм плече и рисует узоры на моëм животе. Почему-то она не захотела, чтобы я доставила ей удовольствие, но я счастлива уже тем, что она в принципе позволила мне узнать чуть больше о еë умениях. — Я люблю тебя, Франсуаза. — Сонно говорит она, не замечая ошибки. — Валери. — Мягко поправляю я, лаская еë мягкие пушистые волосы. — Валери, — Ещë более сонно соглашается она, и я больше еë не тревожу. Просто оговорка, ничего страшного. По крайней мере, я хочу так думать и пытаюсь убедить себя в этом. Она вовсе не думает ни о ком, кроме меня. Иначе она не стала бы допускать меня так близко, но она уже допустила.