В плену у пленника

      — А теперь, когда вы просветили меня насчёт моих подданных, позвольте поинтересоваться собственной судьбой. Для чего разыгран весь этот фарс, если вы не собираетесь ни убивать, ни применять ко мне пытки. А вы не собираетесь, это я уже понял.       — О, я преследую исключительно личные цели. Как и всегда. Матушка, эр Август и Её Величество думают, что я осуществлю все их чаяния и благополучно сложу при этом голову, но я не согласен. Моя мать будет в ярости, если узнает, что жизнь я ценю больше чести. Наверное, она сама меня тогда убьёт…       Рокэ смотрит на молодого человека и видит нелюбимого ребёнка, который взбунтовался против взрослых, вечно указывающих, что ему делать, и никогда не хвалящих за сделанное.       — Впрочем, Окделлы — не Придды, сын у неё всего один и заменить меня некем. Так что может и не убьёт… — задумчиво продолжает Ричард. — Неважно. Все, чего я хочу — чтобы вы на себе прочувствовали зависимость, беспомощность, униженность и всеобщую неприязнь. Такая вот мелкая месть за все ваши насмешки надо мной. А когда я решу, что мне хватит, мы просто вернёмся в Олларию. И всё пойдёт своим чередом.       Окделл делает глоток вина.       — Но прежним вы уже не будете.       Ничего себе, мелкая месть!       — Юноша, неужели вас так задевают мои насмешки?       — Монсеньор, неужели вы сами не видели? Видели прекрасно и добавляли ещё и ещё. С удовольствием и чувством собственного превосходства. Я ненавидел вас. И сейчас ненавижу.       — И поэтому, конечно, самым что ни на есть откровенным образом облизывали мои ссадины.       Кто сказал, что пленный Алва перестанет язвить?       — Было приятно смутить и удивить вас.       — В таком случае, думаю, вам будет интересно узнать, что вы не столько смутили, сколько вызвали плотское желание. В тот момент мне хотелось близости с вами.       — Польщён.       — И ни капли возмущения? А как же ваше традиционное «как вы смеете?!»       Ричард невесело усмехается.       — Вы постарались, чтобы я запомнил, что вы смеете всё.       Они обмениваются колкими фразами как ударами шпаги. Но это всё ещё тренировка. Они только проверяют умение и стойкость друг друга.       За разговором незаметно заканчивается ужин и вино.       — Ложитесь спать, эр Рокэ. Завтра я придумаю для вас что-нибудь интересное.       — Сомневаюсь, что смогу заснуть. Выспался я днём, а сейчас возмутительно трезв.       — Тогда я сыграю вам. Надорская музыка отличается от кэналлийской, но, полагаю, вы сможете оценить её прелесть.       Оказывается, лютня уже здесь. А Рокэ и не заметил её.       Ричард играет хорошо, совсем не «немного», как говорил раньше. Лютня капризней гитары, настраивать её сложнее, сдвоенные струны могут выдавать жуткие звуки в неумелых руках.       Под пальцами Дикона она поёт нежно, напоминая весеннюю капель, песню лесного ручья или что-то ещё, связанное с водой и лесом.       А ещё у юного герцога приятный голос. Не столько сильный, сколько наполненный чувством. Искренний. Лицемерно искренний. Он поёт на надорском, и кэналлиец не понимает ни слова.       — О чем эта песня, юноша?       — О зелёных рукавах. Сейчас спою что-нибудь поживее.       Быстрая мелодия напоминает марш, от неё за хорну прёт весёлой злостью, которую так любит Алва. Допев, Окделл бросает:       — А эта песня о том, что Леворукий — солдат сраной талигской армии.       И вот тут Алва вспоминает.       Надор всегда был костью в горле Олларам. Пусть многие из Окделлов хорошо зарекомендовали себя на службе Талигу, спокойствие провинции зависело исключительно от лояльности герцогской семьи к короне. Надорцы искренне преданны своему герцогу и с высокомерным пренебрежением относятся к королю Талига. Потому Эгмонт и почти победил в своём восстании, что все мужчины Надора, способные держать оружие, пошли за ним. Если бы Придд не струсил… Все могло бы повернуться по-другому.       А он, Рокэ Алва — убийца Эгмонта Окделла…       Алва редко испытывает чувство страха, но вот сейчас, от понимания насколько должны быть враждебны к нему окружающие, ему становится не по себе. Удастся ли подкупить хоть кого-то, чтобы бежать? Удастся ли спасти своих людей? Думай, Алва, думай!       — Эр Рокэ, вы, кажется, засыпаете прямо за столом.       Какой уж тут сон! Но пусть мальчишка уходит, он только мешает думать.       — Благодарю за заботу, юноша, пожалуй, я действительно лягу. Не уверен, что засну, мне действительно для этого нужно изрядно напиться.       — Мысли одолевают?       — Скорее, воспоминания. И по большей части неприятные.       Надавить на жалость. Совсем немного, не переусердствовать. Окделл, хоть и оказался интриганом почище Катари, всё-таки очень юн и не мог окончательно зачерстветь. Пусть думает, что пленник смирился.       — Ложитесь, я побуду с вами, пока не заснёте.       — Юноша, я не ребёнок, который боится темноты.       — Нет, вы взрослый мужчина, полководец, отправивший в Закат тысячи людей. Дуэлянт, убивший несколько десятков лично. Все ли из них заслуживали этого, вы не знаете. Конечно, вам трудно заснуть трезвым. Но и ваш пьяный сон не приносит облегчения, верно? Вы можете поговорить со мной.       — Чтобы вы потом использовали мои же слова против меня? Увольте.       — Воля ваша. Можете молчать. Я все равно не уйду.       Алва пожимает плечами. Пусть остаётся, подумаешь, важность! Снимает верхнюю одежду, залезает под одеяло. Холодно!       — Эр Рокэ, двигайтесь.       Окделл стоит рядом и тоже в одном исподнем.       — Я знаю, как холодно одному в постели. Это замок Окделл, он промерзает насквозь за зиму, а за лето не успевает прогреться. Поэтому у нас всегда холодно. Не хочу, чтобы вы заболели. Двигайтесь.       Рокэ, потерявший дар речи от такой наглости, двигается к стене. Мальчишка ложится рядом и обнимает за пояс.       — Повернитесь спиной и прижмитесь ко мне. Так будет теплее.       Вот же провокатор! Ну посмотрим, как тебе понравится, когда я прижмусь задницей и потрусь ею о твоё достоинство…       Выдержке юноши можно позавидовать. Дышит ровно, на провокации не реагирует. Как будто не семнадцатилетний юнец, у которого должно вставать на всё, что движется, а мраморная статуя.       Но он просто обнимает. Одну руку подсунул ему под шею и уложил ладонь на свободное плечо Рокэ, а другую положил на бок, так, чтобы ладонь оказалась на животе, под солнечным сплетением.       В объятии нет ничего вызывающего. Просто тепло, разделённое на двоих. Мерные вздохи шевелят волосы на затылке. Интересно, что чувствует Окделл, прижимаясь так тесно к врагу?       — Юноша, и каково это — обнимать убийцу отца.       — Тепло. Особенно, если знать, что этот убийца спас отца от плахи.       — А вы знаете, что это была линия?       — Я думал, это было самоубийство чужими руками.       — Вы меня оскорбляете. Я никогда бы не согласился на неравные условия, а ваш отец хромал. У него был шанс.       — Не думаю. В Лаик Арамона озаботился тем, чтобы я выучил историю «мятежа Эгмонта Окделла» наизусть. Хоть он и бесил знатно, но сослужил мне хорошую службу. У отца и его сторонников не было шансов к тому времени. Даже если бы он вас убил, вряд ли его бы это спасло.       Алве не лежится спокойно. Он согрелся и теперь ему неудобно. Но прогонять Окделла совсем не хочется. Он пытается вертеться в его руках, но это не так легко.       — Окделл, ослабьте хватку, не то задушите. Я хочу повернуться.       Руки тотчас размыкаются. Перевернувшись на другой бок, он сталкивается со взглядом Ричарда. В темноте не видно глаз, но Рокэ каким-то образом знает, что они сейчас темно-серые, как скалы Надора.       — Эр Рокэ…       Юноша осторожно убирает прядь черных волос, упавшую на лицо и скрывающую его половину. Касается кончиками пальцев скулы, скользит по ней вниз, к губам. Не касаясь их, спускается к подбородку и проходится по горлу. Эта рука могла бы с лёгкостью придушить, думается Ворону, но вместо этого дразнит невинной лаской.       Рокэ неосознанно тянется за рукой, не желая терять нежность прикосновения.       — Ричард…       Ему хочется выгнуться, прижаться пахом к паху, почувствовать взаимность своего влечения. Он не позволяет себе. Ведь если Окделл не возбуждён, как будет выглядеть его монсеньор со своим стояком? Стыдобища! Да и вообще… может, его опоили приворотным, что он так реагирует на мальчишку?!       И всё-таки юноша не равнодушен, неровное частое дыхание выдаёт его с головой.       — Ди-и-икон… — тянет Алва. — Ты позволишь вернуть тебе должок?       — Какой?       — Вот этот… — шепчет мужчина и с удовольствием проходится языком по солоноватой коже шеи.       И слышит, как Дик задерживает дыхание, а потом длинно и шумно выдыхает.       — Эр Рокэ…       — Без эра. Просто Рокэ.       Ричард немного отстраняется, но только для того, чтобы заглянуть в лицо. Даже в слабом свете четвертинки луны, что заглянула в окно, видно, как испытующе вглядывается он в лицо своего… любовника?       — Рокэ… — повторяет он. И добавляет: — Я поцелую тебя?       И Алва вместо того, чтобы впиться в лживый и такой нежный даже на вид рот Окделла, так же сдавленно шепчет:       — Целуй.       До чего же мальчишка сладкий! Его хочется выпить, до капли, до последнего вздоха, неважно, его или собственного.       На пах ложится горячая рука.       — Позволишь?       — Только если и ты мне позволишь.       И томным выдохом звучит:       — Да…       Что ж, опасения были напрасны: у юноши стоит так, что нательные штаны вот-вот лопнут.       Они гладят друг друга, сжимают, тискаются, не снимая белья, пока есть хоть какая-то возможность терпеть. Мужское тело под руками ощущается непривычно, но почему-то очень правильно. Рокэ хочет оттянуть подальше тот момент, когда он распустит завязки штанов Дикона и почувствует его голый член. Он и через ткань кажется горячим, а уж без неё…       Пока он растягивает удовольствие, его самого опрокидывают на спину, сдёргивают штаны до середины бёдер. Окделл сам развязывает тесьму на поясе, стягивает штаны и делает именно то, на что не решился Рокэ: притирается членом к члену.       Рокэ хочется застонать в голос, но останавливает мысль о том, что не следует так явно проявлять свою… заинтересованность процессом. Дик приподнимается, развратным движением облизывает ладонь и обхватывает ею оба члена. Слегка сжимает, неторопливо двигает рукой и внимательно наблюдает за реакцией партнёра.       Увеличивает темп, когда его любовник начинает сам подаваться бёдрами вверх.       — Дикон, сильнее…       Ладонь обнимает крепче, движения ускоряются...       Дик кончает первым, едва не задыхаясь от наслаждения. Запрокидывает голову назад так, что кадык, кажется, прорвёт тонкую кожу, впивается пальцами в бедро любовника, оставляя следы, которые назавтра станут синяками.       Рокэ не возражает. Наблюдать за удовольствием — лишь усиливать собственное. Ему хватает нескольких секунд оргазма Ричарда, чтобы догнать его и самому провалиться в этот жаркое наслаждение, безумие и тьму.       Единственное, на что хватает сил, когда разум возвращается в реальность — только снять влажное белье, вытереть им друг друга и в обнимку упасть обратно на кровать. ***       Утро наступает преступно быстро.       Рокэ чувствует, как тёплое дыхание щекочет кожу под волосами дорожкой поцелуев. Приятно, самое время спать дальше. Хоть бы он не останавливался. Что вообще может приятнее утренних ласк…       — Кажется, не только я принадлежу к почтенному племени сов. Пора вставать, эр Рокэ.       Голос Ричарда звучит, как сквозь вату. Ещё слишком рано для всего.       — К Леворукому, юноша! Раз я ваш пленник, могу спать, сколько захочу.       — Не угадали, монсеньор. Спать и бодрствовать будете тогда, когда захочу я. Пойдёмте на тренировку, сможете погонять меня по двору и восстановить часть своего огромного самомнения.       Дик тянет зубами за мочку уха, пока ещё ласково.       — Кошки вас дери, Окделл! Эту бы энергию — да в первые дни вашей службы! Не пойду.       — Эр Рокэ. Вставайте, — в голосе герцога Надорского зазвучал металл. Похоже, он чем-то снова обидел юношу. — Вставайте, или я полью вас из кувшина прямо в кровати. И не разрешу её сушить. Вы просто не представляете, насколько мерзко ложиться вечером в сырую постель. Это Надор, а не Кэналлоа.       Рокэ просто переворачивается на другой бок и спит дальше.       Пока с него не сдёргивают одеяло и действительно не поливают водой.       Судя по реакции, он потомок не только Леворукого, но и кого-то из его закатных кошек, потому что взвивается он точно, как кот.       — Окделл, я вас ненавижу!       — Счастлив добиться от вас взаимности, герцог Алва!