В плену у пленника

      Тренировка оказывается очень кстати. И да, Окделл вовсе не так бездарен, как хотел казаться в Олларии. Когда он не краснеет, не обижается на выбитую из рук шпагу и язвительный комментарий по этому поводу, он оказывается способным фехтовальщиком. Не такой быстрый как сам Алва, но сосредоточенный и с очень сильным ударом. Высокий рост и длинные руки были бы преимуществом с менее опытным противником, но с Алвой они скорее мешают. Теряется скорость.       Ворон ловит себя на том, что ему все меньше хочется язвить. Всё-таки Ричард не только дулся на эра, но и научился у него многому.       Через два часа, уставшие и вполне довольные друг другом, они заканчивают тренировку.       — Ричард, у меня будет к вам просьба, — Рокэ с трудом выдавливает из себя эти слова, но на гордость приходится наступить и даже по ней потоптаться, если он хочет увидеться со своими кэналлийцами. — Я бы хотел посмотреть, всё ли в порядке с моими людьми. Позволите?       — Да, можете пройти к ним. Их разместили рядом с прислугой. Вы можете свободно передвигаться по замку, но не выходите за ворота — это будет расценено мной как попытка побега.       Он подзывает слугу.       — Проводи герцога к его людям и возвращайся.       Оборачивается к Алве:       — Я буду в кабинете отца. Если понадоблюсь — велите вас проводить.       Собрать отряд в одном месте потребовало времени. Хозяйственный Окделл всех пристроил к делу: в помощь конюхам, для обучения новобранцев, для прочей помощи по хозяйству. Люди не жаловались, выглядели хорошо, но чувствовалась некоторая недосказанность. Они отводили глаза от прямого взгляда и отвечали односложно. Впрочем, когда речь зашла о побеге, оживились.       Решено было встретиться после того, как все заснут, в коридоре около главного зала. Плана не было никакого, но Алва пообещал, что до ночи разведает путь, которым они смогут уйти.       По-настоящему, ему уже не очень-то и хотелось покидать ставший вдруг довольно приятным плен. Но самолюбие требовало удовлетворения: ни один Алва не был и не будет пленником. Лучше он потом сам Ричарда похитит!       Эта мысль несколько примирила его с необходимостью побега.       Во дворе к нему прибился щенок. Надорские волкодавы — крупные, сильные и бесстрашные собаки, но очень забавные на вид. Щенок же был в том возрасте, когда милота большой головы и толстых лап сошла на нет, а рост и стать появятся ещё не скоро, и выглядел довольно нелепо. Но Рокэ присел, чтобы потрепать его за ушами.       Щен довольно заворчал и шлёпнулся на спину: чеши пузо, мол.       — Какой же ты ещё глупый, — заулыбался Алва. — Ещё не знаешь, кто друг, кто враг, с кем дружить, а кого хватать за горло. Прямо как твой хозяин.       А в голове словно кто— то произнёс: «Только его хозяин?»       Нет, эту мысль он думать не станет.       Щенок решил, что теперь этот человек — его человек, и таскался следом везде. Рокэ на кухню — и пёс на кухню. Оттуда их выгнали обоих: старая кухарка хоть и выглядела добродушной, половник в руке держала вполне воинственно. Где-то за её широкой спиной, как показалось Рокэ, мелькнула русая голова Окделла. Но убедиться не удалось.       В погреба — так в погреба. Была надежда, что там отыщется какой-нибудь подземный ход, но если он там и был, то Алва найти его не смог.       Они со щенком долго «гуляли» по двору и первому этажу замка в поисках возможного выхода, пока тот не начал тявкать около массивной двери, не только запертой, но и заложенной толстым деревянным брусом.       Прикинув расположение коридора, замка и его крепостной стены, Рокэ сделал вывод, что это один из запасных выходов наружу.       — Молодец, приятель! Ты нашёл то, что нужно. — Алва снова потрепал псу уши. — Заберу тебя с собой, если не убежишь до вечера. ***       Ужин накрыли в малой столовой. Семья Окделла на трапезу не явилась и Рокэ не стал спрашивать почему. Его вполне устраивал их почти дружеский тет-а-тет.       — Я не приказал высушить вашу постель, простите, монсеньор. Сейчас пошлю сменить.       Юноша рассеян, даже во время еды просматривает какие-то письма. Но всё же поднимает глаза и смотрит в упор на Рокэ.       — Если вы не пожелаете разделить на двоих мою.       Алву забавляет тон, каким произнесена последняя фраза. Спросить в открытую Ричард стесняется, но предложить всё-таки смог.       Теперь надо изобразить ответное смущение.       — Благодарю за щедрое предложение, юноша, но, пожалуй, я предпочту свою кровать. Во всяком случае, сегодня.       «Ты же понимаешь, мой мальчик, — думает Рокэ, — что я целый день шатался по замку, убедился, что сбежать так просто не удастся, говорил со своими, увидел, что им пришлись по нраву северные девушки, а Хосе, кажется, готов хоть завтра жениться… То есть, твой монсеньор не в настроении для постельных утех. Он расстроен, в печали, а вовсе не собирается сбежать и всех своих, в том числе и Хосе, с собой прихватить».       Ричард понимает. Его лицо очень живо выражает это сочувствие и понимание. Так явственно, что возникает мысль, а не притворяется ли он снова.       Окделл извиняющимся тоном объясняет, что ему надо изучить ещё много писем из той переписки, что ведёт матушка, и уходит к себе.       Алва тоже идёт к себе — благо дорогу уже знает, и провожатые не требуются — и обнаруживает, что распоряжение хозяина слуги не выполнили. Постель влажная.       «Интересно, это способ затащить меня в хозяйскую спальню или пакость от прислуги?»       Впрочем, думать об этом нет смысла, так как спать сегодня не придётся. ***       Когда за дверью затихают последние звуки, Алва направляется к месту встречи.       — Соберано, Хосе решил остаться. Втрескался в эту Гвенн, как собачонка за ней ходит. Мы уж говорили ему, что повесит тебя эта северная тварь, что у них за герцога, как пить дать повесит! А он ни в какую, мол невеста меня с плахи заберёт, у них обычай такой. Если девица согласна выйти за приговорённого к смерти, его помилуют. Они вроде как сговорились уж, — рассказывает Фелипе, старший отряда эскорта. В армии был бы сержантом, не меньше. Но предпочёл остаться в охране герцогской особы. Рассудительный, спокойный.       — Каждому своё, — холодно отвечает Рокэ, — за мной.       Дверь решают просто снять с петель, чтобы шуметь поменьше. Что такое для девяти крепких мужчин одна дверь, хоть и дубовая.       За дверью лестница вниз, короткий коридор, который приходится пройти наощупь. Пройти лишь для того, чтобы уткнуться в глухую стену. Даже если здесь была какая-нибудь дверь, её заложили. Если она вообще была и это помещение — не какая-нибудь кладовка. Хотя надёжная дверь и замок говорят об обратном. Может быть удастся заглянуть сюда днём. Ага, и огниво с факелом прихватить. И сопровождающего. Самого Окделла…       Наверху, у снятой с петель двери, их уже встречают.       Щенок с радостным лаем бросается к Алве, ставит на него передние лапы, вертится волчком вокруг, всем своим четвероногим существом говоря: я нашёл тебя, я так рад, что нашёл тебя!       И привёл заодно хозяина. Нет, Хозяина.       Окделл возвышается, как утёс, над своими надорцами. Рокэ в очередной раз удивляется: когда он успел так вымахать?! И ведь ещё подрастёт!       И лицо у юноши сурово, как местные горы зимой.       — Герцог, вы помните, что я говорил о побеге?        — Юноша, вы же понимаете, что я не мог не попытаться.       Сжатые челюсти, бесстрастный взгляд, нарочито расслабленная поза не обещают ничего хорошего. Окделл едва заметным кивком головы подзывает двоих телохранителей.        — Отведите герцога Алву в мой кабинет. Оставайтесь там с ним, пока я не приду.       Алва не сопротивляется, сейчас он проиграл, и теперь важнее всего услышать, какие распоряжения кошкин юноша отдаёт о его подчинённых. Услышать удаётся только «увести и…»       Оказавшись в кабинете герцогов Окделл, Рокэ невпопад думает: «М-да, это вам не улица Мимоз, это гораздо хуже…» Нарочито простая обстановка, никаких мягких кресел, ковров и звериных шкур. Чисто выскобленный пол из неокрашенных очень широких, и похоже, толстых досок. Огромный камин, в котором тлеет гора угольев, согревая помещение. Массивный, но очень простой письменный стол. И только кресло у стола украшено искусной резьбой по дереву по краям высокой спинки.       В него-то и садится Рокэ.       — Ваша светлость, встаньте, — не то требует, не то просит один из охранников. — Это место тана Ричарда, не ваше.       — Куда же мне сесть тогда, если других сидений здесь не предусмотрено?        — То не наше дело. Хотите стойте, хотите на пол садитесь.       Алва выбирает последнее, садится у камина и прижимается к тёплым камням.       Окделл никак не появляется. Рокэ становится не по себе: что, если именно сейчас его охрана накидывает петли на шеи Фелиппе, Армандо, Яго, Лопе, Санчо, Фабио, Антонио, Мигеля, Васко… И Хосе. Влюблённого в какую-то Гвенн, Хосе. Нет! Он обещал, что за попытку бегства будет казнён только один из его людей! Окделлы держат слово, всегда. Тем и славятся.       Однако, от осознания того, что сейчас может бесславно расстаться с жизнью только один из кэналлийцев, легче не становится. Фабио и Васко — почти мальчишки, только начали службу. У остальных — семьи, дети, старые родители. Все они готовы отдать жизнь за соберано, раз уж служат в его охране, но не при таких же обстоятельствах!       Первый вопрос, который он задаёт ввалившемуся Окделлу, пунцовому от злости:       — Кто?!       Тот смотрит на него, не сразу понимая вопроса.       — Все.       Сердце Алвы делает какой-то непонятный кульбит и останавливается. Окделл солгал. Да ведь он и раньше лгал, с чего бы ему сейчас изменять себе. Несколько мгновений он тупо смотрит на то, как его враг выпроваживает охранников. А те не хотят оставлять его одного с пленным.       Правильно делают! Потому что ему терять уже нечего, покладистость и миролюбие не привели ни к чему хорошему, раз все его сопровождающие уже мертвы.       Рокэ совершенно забывает о том, что сам решил бежать, сам подбил своих на побег. Он помнит только о том, как наступал на горло своей гордости, как не позволял себе броситься на ненавистного (о, да, со всей яростью и искренностью!) Окделла, чтобы свернуть ему шею. О том, что это было бы сложно сделать, он не помнит.       Сердце, кажется, решило, что всё-таки нужно биться, и решает ускориться, чтобы компенсировать секунды простоя. Кровь бросается в голову. Становится жарко, а тело живёт своей жизнью. Алве остаётся лишь наблюдать за тем, как оно бросается на Ричарда Окделла, сбивает с ног, нажимает коленом на горло…       — Сдохни, тварь!..       Не хватило совсем немного, чтобы сломать ему гортань. Чуть больше веса или чуть больше скорости решили бы дело. Ненавистный мальчишка захлебнулся бы собственной кровью. Но он скидывает с себя противника, наотмашь бьёт тыльной стороной ладони по лицу. Камень фамильного перстня рассекает кожу у рта, по губам течёт кровь…       Алва обнаруживает своё тело лежащим на спине, прижатым к доскам пола словно всем весом Скал. Рука тянется к поясу Окделла за кинжалом. Стремительным движением выхватывает его из ножен, чтобы вонзить в беззащитное горло. И оказывается прижатой к полу медвежьей лапищей. Лапа сжимает запястье, почти раздавливая его и удержать оружие не удаётся.       — Уймитесь, Алва!       Кажется, враг пытается что— то сказать? Какой смысл слушать того, кто лжёт, лжёт!.. Руки прижаты к полу, но это ещё не конец! Не стоило тебе, мальчишка, так наклоняться!       Резкое движение головы, боль почти точно в середине лба, хруст ломающегося хряща и ненавистное лицо заливается кровью из разбитого носа.       Из горла Окделла вырывается звук, больше всего похожий на рычание. В нем боль, ярость и, кажется, угроза немедленной смерти. Отлично, давай же! Только отпусти мои руки и посмотрим, кто кого!       — С-с-сука!.. Думаешь, убью тебя? Не-е-ет!.. Ты мне живым пригодишься…       Алва снова, словно со стороны, смотрит, как его тело, словно сломанную куклу, переворачивают на живот, заламывают руки за спину и до боли сжимают оба запястья одной рукой… Каких кошек у Окделла такие огромные руки?! Или это у него слишком тонкая кость?       Видит, как второй рукой сукин сын, который ему так нравился, сдирает штаны сначала с него, потом с себя… У него почти не стоит, но он дрочит себе, чтобы возбудиться. Чувствует, как разводят ягодицы, как между половинок капает слюна…       Время словно останавливается. Ничего не происходит.       Через миг или через вечность всё возвращается на круги своя: время продолжает свой ход, а сознание объединяется снова с телом.       И теперь Рокэ вынужден прожить весь ужас, который затапливал его тело, пока оно чувствовало, что вот-вот будет изнасиловано. Он покрывается липким холодным потом, содрогается от неконтролируемой дрожи.       Его обнимают, поправляют одежду, шепчут в ухо:       — Прости, прости… Я сошёл с ума, должно быть… Прости! Я же никогда… Ты же для меня… всё. Создатель, как же мне теперь с тобой?..       Кажется, Окделл, что-то не то говорит. Но хоть не делает ничего, уже хорошо. Обнимает — ну пусть его. Пообнимает — отпустит…       На смену ужасу приходит апатия. Как же всё… мерзко.       Он не возражает ни словом, ни движением, когда юноша берет его на руки и относит в постель. В свою, разумеется.       Молча подчиняется, когда с него снимают верхнюю одежду и укутывают в одеяло. Окделл ложится рядом, одетый, обнимает одеяльный свёрток, внутри которого немножечко умирает Рокэ Алва.       Совсем умереть не дают те же самые руки, что чуть не сломали его. Они могут быть такими ласковыми? Ах да, уже ведь бывали… Какие способные руки. На все способные.       Нежное поглаживание волос, прикосновения к затылку и шее, столь лёгкие, что непонятно, были они или показалось, отвлекают от отвращения к себе, Окделлу и ситуации. Руки осторожно собирают волосы, отводят их от шеи, перекидывают вперёд, на плечо. К открывшейся коже прижимаются горячие губы, мокрые не то от крови, не то от слез. Юноша целует нежно, без страсти. В этих поцелуях — и мольба о прощении, и обещание того, что больше никогда не повторится эта ночь.       «Конечно, не повторится. — думает Рокэ. — Завтра я верну Окделлу его клятву и освобожу от службы оруженосцем. И вызову. Он не так беспомощен, может и сможет не проиграть».       Алве не хочется думать, что не проиграть — значит, убить своего монсеньора. Потому что до первой крови биться они не будут. Только до смерти. На меньшее не согласен он, на меньшее не согласится и мальчишка. Может быть, даже линию предложит… То-то будет смеху! Куда ни кинь — всё клин. Или быть убитым на линии сыном того, кого убил таким образом сам, или убить сына так же, как отца. Весело живёшь, Кэналлийский Ворон!       Погруженный в мысли, Алва не сразу слышит, что мальчишка что-то там бормочет.       — Я не должен был… и не стану тебя насиловать, никогда, какая бы власть не была в моих руках. Слышишь? Пожалуйста, посмотри на меня. — Дик поворачивает голову несостоявшейся любовника, стирает пальцами слезы.       Тянется губами к губам, словно хочет собрать с них запёкшуюся кровь, но не решается и просто проводит сухим пальцами, размазывая её ещё больше.       Забавно. Впрочем, безразлично… Пусть бормочет, пусть целует… Надо бы встать, уйти в комнату, которую он выделил, лечь в мокрую постель и благополучно возненавидеть его заново, но так лень… Рокэ понимает, что сейчас заснёт и больше не противится этому. Ему тепло, почти не больно и он почти ничего не чувствует. Самое время спать.       А руки Окделла не оставляют в покое, а голос донимает своими уговорами. Тогда и воля берет верх над усталостью: надо уйти к себе. Рядом с таким чудовищем уснуть невозможно, что бы оно там не обещало. Он выворачивается из-под руки, сбрасывает одеяло и спускает ноги на пол.       — Останься! — В низком голосе Окделла звучат и напряжение, и вина, и настойчивость.       — Это приказ? — губы Алвы поджимаются от злости и бессилия, и царапина над губой начинает саднить. Голос звучит намного грубее, чем следовало бы. Он не задумываясь променяет эту постель на свою, пусть даже мокрую, и в этом треклятом замке.       — Нет, просьба.       «Но станет приказом, если ты откажешься», — мысленно решает Окделл.       Ричард протягивает руку и ловко хватает уже сидящего на краю кровати Алву за предплечье, чтобы потянуть на себя.       — Иди ко мне, — Рокэ против воли оказывается притянут к нему и вот уже сидит на его бёдрах. — Я перегнул палку.       Дрожащий огонь свечи освещает напряженное лицо Окделла. Он смотрит внимательно и искренне. Алве становится интересно, что же видит перед собой Повелитель скал, опорочивший себя в собственных глазах и в глазах монсеньора. Прилипшие к мокрой от пота коже волосы? Бисеринки пота на лбу, шее, ключицах? Запёкшуюся кровь на лице? И кто же из них ненавидит себя больше: Ричард за то, что сделал или Рокэ за то, что позволил сделать с собой?       Алве каким-то чудом — видать, помогает ему все-таки Леворукий — удаётся выровнять дыхание и не выдать ни ненависти, ни неприязни. А главное страха. Липкого, как пот, противного, как болотная слизь, обволакивающего всё его существо. Хуже всего было осознавать то, что, как бы ни было ему мерзко от произошедшего, собственное будущее в этом замке волновало намного больше, чем только что почти произошедшее насилие.       Рокэ разговаривал с людьми, перенёсшими пытки, и знает, что опыт может быть столь травмирующим, что разум отказывается думать о случившемся, всячески закрываясь от мучительного знания. Он помнит, что было больно, но не помнит, как именно. Весь вечер встаёт перед глазами до мельчайших деталей, но словно от третьего лица. Как будто всё случилось не с ним, а с каким-то из героев его романов.       Да, Рокэ Алва пишет «в стол». Можно представить, как был бы рад Окделл, если бы нашёл его рассказы. Высмеял и оскорбил бы? Нет, скорее бы так поступил бы Алва на месте Ричарда. Ему нужно просто притвориться, что это одна из его историй, те всегда хорошо заканчиваются. А значит, и он обязательно найдёт выход.       — Ш-ш-ш, мой милый, — голос юноши возвращает его в реальность.       Его несостоявшийся насильник садится в кровати, опираясь о её спинку. Рокэ по-прежнему сидит у него на бёдрах и поэтому слегка проезжается по кровати. Теперь, когда их лица оказываются на одном уровне, и они почти касаются друг друга носами, глаза выдают все чувства, которые оба хотели бы скрыть.       — Прости, — произносит Ричард на грани шёпота.       Надо же, ему хватило наглости!       — Ты останешься сейчас со мной, а утром мы решим, что делать дальше. Я не отпущу тебя, это не насилие, а предосторожность. Как бы ты ни ненавидел меня и себя, учинить что-нибудь с собой я тебе не позволю.       Он осторожно прижимает Рокэ к груди, укладывается вместе с ним, устраивает поудобнее. Укрывает их обоих одеялом. Алва молча подчиняется, соглашаясь с тем, что подумать, как отомстить Окделлу, можно и утром. Засыпает Первый Маршал под поющий голос Окделла, единственно человека в чьей постели ему уже вторую ночь не снятся кошмары.