Цугцванг

«Если мир отвернулся от тебя, — слышал Мунджо по несколько раз на дню от любящей повторяться и есть бывших подруг Боксун, — то стоит его наказать». Под «миром» женщина подразумевала каждого, кто ей неугоден, а под «наказанием» — жестокую расправу, что из раза в раз неизбежно свершалась и показывала малолетним жителям приюта ту сторону, которую от детей адекватные родители привыкли скрывать. Со не вскрывал домашних животных ради интереса, не разглядывал внутренности сбитых птиц, не мечтал прирезать соседа по комнате за излишний шум от приставки… Он наблюдал за всем со стороны и становился частью чужих жизней без ведома их хозяев, отбирая всё интимное у тех, кто даже и не подозревал о худощавом любопытном мальчике на распологающейся рядом лужайке, затем вечно читающем подростке с биноклем, а потом и взрослом мужчине, который вмиг становился тенью и бродил по пятам. Несмотря на то, что он никогда не касался грязной работы и доверял это другим, Мунджо превосходно знал своё дело от «А» до «Я» и мог с закрытыми глазами выполнить каждый его этап настолько превосходно, что позавидует любой первоклассный убийца. Спасибо бывшему опекуну и её изрядной подготовке к настоящему длинною в жизнь, которая сейчас превратилась в сплошные нескончаемые прятки, что беспощадно уничтожают саму сущность врача и его привычки. Хочешь поохотиться в сумерках и поэкспериментировать над никчёмным телом вдоволь, насладившись каждым мгновением? Замани доставщика еды внутрь временного убежища и не высовывайся, Мунджо: слишком рискованно. Чешутся руки при виде одинокого, сидящего на лавке и читающего книгу студента, за которым отлично наблюдается из-за зашторенного окна? Отойди, выдохни и помни, что твои цели намного больше, чем минутные захлестнувшие эмоции. Сгораешь от желания незаметно сопроводить Чону до магазина? Тлей до конца, приковывай себя невидимыми цепями к стулу, но не смей раскрывать все карты раньше времени. Такая тяга к писателю кипит в жилах у Со с первой их встречи, когда всё тайное оставалось неявным, а химия между мужчинами сводилась только ко сну одного и наблюдению за ним другим. Мунджо тогда и не подозревал, во что выльется спонтанное весёлое развлечение и кем через время станет для него неприметный для окружающего мира Чону, к которому просто-напросто невозможно не чувствовать страстное влечение до адского зуда в штанах, узнав немного получше. Дантист не может найти объяснения своему внутреннему шторму, каким бы образованным и умным не был: Чону же глупый мальчишка, который даже со своими мыслями боится оставаться наедине, каким образом уверенный в каждом последующем шаге Мунджо мог обратить на него подобное внимание? Ответ прост и на поверхности, однако пока Со ставит на умилительно торчащие уши, которые яро хочется заставить краснеть. В случае бывшего владельца общежития не ученик выбирает учителя, а совсем наоборот: тот, кто покажется Мунджо достаточно сломленным, чтобы сорваться с обрыва и в одночасье нырнуть в пучину беспросветной тьмы, и станет достойным кандидатом на роль его правой руки. А брошенный Чону, над которым ежедневно издевались на работе, в попыхах спешащий стать кем-то из никого… Тот Чону оказался настолько разбит, что врачу даже стараться особо не надо было, чтобы поставить его на путь истинный и наслаждаться чужим неизбежным разложением из первого ряда, прямо, как сейчас. В нём Мунджо видит никого иного, как объект, с помощью которого ему удастся получить желаемое удовольствие, хочет писатель этого или нет. Со пытался по-хорошему, был снисходителен к подруге Ю и относительно добр к нему, так почему в итоге не получает ничего в ответ? Чону надо быть более смиренным, дабы мужчина не нацепил знакомую маску «слетевшего с катушек», которую парень наблюдал уже достаточно раз. У Ю отрезаны пути к побегу, и он на долю секунды вспоминает лежащего, обессиленного себя на четвёртом этаже «Эдема» и осознаёт, что сейчас всё гораздо хуже: никто не знает, где он, с кем и почему, поэтому на помощь ему может прийти только сердечный приступ, что вынудит его скоропостижно умереть и избежать того, что задумал Со. Чону больше всего хочет встать, задушить Мунджо лежащей на кровати подушкой, избить до фиолетовых гематом и избавиться от тела, сбросив в какой-нибудь водоём на корм рыбам, но не может бороться и с собой, и с дантистом одновременно: либо сосредотачиваешься на чувствах, дышишь и успокаиваешься, либо упрямо смотришь Со в глаза и даёшь отпор хотя бы словесно. Немудрено, что внутренний пыл Чону не остановить даже под угрозой быть съеденным, поэтому парень не думая выбирает второй вариант и пятится по полу назад, с каждой секундой имея всё меньше пространства для отступления. — Я не буду играть по твоим правилам! — выплёвывает Ю, впиваясь короткими ногтями в потёртое ковровое покрытие, которое стоило бы сменить уже давно, судя по пятнам непонятного происхождения в разных частях комнаты. — Ты хоть когда-то будешь послушным мальчиком, м? Пока что с тобой одни проблемы, и тебе лучше перестать их создавать, — спокойно отвечает Со и довольно смотрит на Чону сверху вниз, всем своим видом показывая победное превосходство. Он подходит к нему вплотную, еле касаясь носками чёрных туфель, и присаживается на корточки. — Ты пока не понимаешь, Чону, но я хочу, как лучше. Я просто помогаю тебе осознать себя и принять, вот и всё. — Мне нравятся девушки! — Ты о том посредственном поцелуе с полицейской на пляже? — Он наблюдал?! — Мда, и начало не очень, и продолжения никакого, ты это называешь хорошей ночью и отказываешься от лучшей? — Мою самую лучшую ночь я проведу тогда, когда ты окажешься в земле, подонок! — А вот это ты зря… — схватив парня за шею, приближается к его лицу Мунджо и тихо — так, чтобы это донеслось только до ушей Ю — продолжает: — Я надеялся, что обойдусь без лишней грубости, и у нас с тобой получится хорошее, а главное — продуктивное сотрудничество, но ты со своим безудержным нравом, видимо, не можешь его обеспечить. — Чону обхватывает тонкое запястье дантиста в попытке убрать неумолимо давящие на дыхательные пути пальцы, но бросает эту безуспешную затею и старается не моргать, чтобы выступившие непроизвольно слёзы не стали течь ручьём у психа на глазах. — С этой секунды, Лапуля, я не стану жалеть тебя. Теперь наше с тобой приключение по-настоящему начинается. Чону будет врать каждому — да хоть всему миру — и уверять в том, что он смело встретил суровое заявление Со, а не вырвался с безысходностью в чёрных расширенных зрачках и попытался слиться с бежевыми обоями комнатушки, что ему удалось побороть прошлого Ю и воссоздать нового, а не вскинуть руки в попытке защититься, поджав колени, что Мунджо так ничего и не получил, а не довольствовался телом писателя сполна и вынудил делать вещи, о которых даже говорить не принято в воспитанных семьях. Будет врать окружающим, но не сможет себе. Со вновь нарушает чужие границы личного пространства явно не с добрыми намерениями, сделав последний рывок на пути к поимке загнанной жертвы, и всё, что успевает вырваться из горла писателя, когда его руки оказываются в мёртвой хватке других — истошное, наполненное надеждой образумить «Пожалуйста, не надо!», что действует совершенно не так, как он предполагал: Мунджо ухмыляется, обнажая верхний ряд идеальных зубов, и тихо проговаривает: — Я постараюсь сделать так, чтобы не было больно. Чону закрывает глаза и понимает для себя одну очень пугающую, но простую вещь: ради человека, который спасал ему жизнь каждый раз, когда он хотел сдаться, он готов, нет, даже должен пожертвовать всем, что есть, дабы хоть как-то отплатить за всю ту доброту, что Юнгхва проявила к нему за долгое время. Теперь настал его час отдавать, заботиться о чужом благополучии, буквально расставаться со всем, что было дорого, и уберечь девушку от беды в ответ. Даже ценой собственных гордости и спокойствия. Рука Мунджо уверенно скользит по чужим брюкам, сдавливает бедро обессиленного юноши. Чону не двигается, замирает, наконец осознав, что отпираясь делает только хуже, и облизывает пересохшие губы, приоткрыв рот. Смирение в данный момент, наверное, худшее из всего, что может чувствовать Ю, но звёзды в ясном небе продолжают гореть, а сердце — биться, а значит, жизнь не заканчивается тогда, когда приходится терпеть невыносимое. Она заканчивается тогда, когда это «невыносимое» берёт верх и заставляет идти на такие страшные вещи, что даже самоубийство кажется не ужаснейшим грехом, а одним из пунктов плана на ближайшее время. Писатель честно не знает, что будет дальше, однако обжигающее ухо сбитое дыхание Со подсказывает: пощады можно не ожидать. — Я так давно хотел этого… Просто будь послушным, и я сделаю приятно нам обо… Неожиданный и совершенно незапланированный дантистом стук в трухлявую дверь вынудил мужчин вздрогнуть и обернуться на источник шума. Пока Со зверски прожигал взглядом задёргавшуюся от чьей-то нетерпеливости ручку, со злостью сжимая край футболки Ю в кулаке, сам Чону поверил во всевозможные сверхъестественные силы и с облегчением выдохнул, глубоко внутри надеясь, что спас его не случай, а наряд полиции с приказом стрелять на поражение в преступника и Юнгхвой во главе. «Она же умница, когда-то это действительно станет правдой», — успокаивает себя Ю и даже не сразу замечает, как Мунджо достаёт из своей сумки, небрежно брошенной двадцать минут назад на пол, любимый скальпель и прячется за дверью, кивком указывая Чону на проём, в котором он должен показаться перед незнакомцем (незнакомцами) и не выдать Со, если хочет, чтобы кровь и дальше текла по его телу, а не хлестала наружу. Парень поднимается, на ватных ногах подходит к двери и дрожащим голосом спрашивает «Кто…?», всё ещё чувствуя бешеный прилив адреналина и сухость в горле. — Открывай давай! — слышится оттуда, чему Чону повинуется по безмолвному разрешению врача, и видит перед собой совсем недоброжелательно настроенного мужчину лет сорока пяти, держащего бутылку дешёвого алкоголя и пытающегося сохранять равновесие, облокотившись о дверную коробку. — Ночь на дворе, какого ты тут шумишь?! — Извините, я… — бормочет Ю, опустив взгляд и еле-еле продолжая моргать, не засыпая в момент закрытия век от усталости, истерики и обращённой в ничто нервной системы. — В глаза мне смотри, мелочь! — Извините, — вновь тихо проговаривает он, с усилием взглянув в лицо ещё одному человеку, желающего ему только плохого и ничего больше. Он неосознанно поглядывает на Со, готового в любую секунду раскрыть себя и добавить в список ещё одну жертву, но замечает на его лице непривычную в подобные моменты серьёзность вместо накрывающего азарта и захватывающего веселья. А Со кипит, напрягается, почти дрожит, как пробуждающийся вулкан, потому что пугать или угрожать Чону — его прямая обязанность после общежития, и делить её с кем-то он совсем не намерен. Ю мямлит объяснение непонятному галдежу в ночное время, Со наблюдает, считывает как машина, каждую эмоцию парня и душит желание зарезать обидчика (и по совместительству подонка, помешавшего сексу): Можно сделать всё красиво, Мунджо, ведь идеальные преступления — твой конёк. — Простите ещё раз, пожалуйста, больше не доставлю Вам неудобств. — Для тебя пусть лучше так и будет, придурок. Достань наконец руки из задницы и не роняй больше светильники ради своего здоровья. — С раздражением выплёвывает в лицо Чону незнакомец и кое-как доходит до соседней двери в паре метров. — Я пошёл. — Доброй ночи, — вежливо заканчивает диалог парень и закрывает дверь, вновь отрезая себе путь к отступлению. «Может, стоило попросить его о помощи?» — мелькает в мыслях, отчего Ю хмурится и мигом выбрасывает эту глупую идею из головы: на каждое действие Со учтиво предоставляет противодействие, поэтому расхлёбывать с Минхёком последствия ему придётся сеансов миллион, чтобы к чему-то прийти, а на столько у него ни денег не хватит, ни сил. — Ложись спать, Лапуля. У меня появились срочные планы, — срывается с места дантист и начинает спешно рыться в поисках чего-то особо важного в своих вещах. — Не трогай его, — Чону уверен, что просьбой не сделает ситуацию ещё хуже, потому как ещё хуже просто-напросто некуда. — С чего ты взял, что я собираюсь убить его? Может, я люблю гулять под луной, как обычный человек? — Ты любишь только страдания и смерть. В тебе нет ничего человеческого и не было. Зря. Очень зря. — Да? Ты правда так считаешь, Ангел смерти? Кошмар Сеула?! Ужас Эдема?! — с каждым прозвищем его голос набирает высоту, что очень не нравится Чону, только что пообещавшему не шуметь. — Или как там ещё называли человека, совершившего массовое убийство на окраине столицы? — Я сделал это из-за тебя, — Ю никогда не перестанет отпираться, и Мунджо должен был бы уже понять защитную реакцию писателя и не говорить об одном и том же десять раз на дню. — Ты сделал это из-за себя, и я скоро тебе это докажу, — заявляет тот и достаёт из сумки продолговатый свёрток, где наверняка не хранится ничего хорошего. — А теперь ложись спать, пока я не продолжил то, что начал. Их взгляды встречаются, оба сердца снова бьются в бешеном ритме, но у одного из-за желания, а у второго — паники. Юноша отходит, не смеет вставать на пути у того, кто всё равно не остановится, и даже счастлив, что эту ночь проведёт один в запертом пространстве, несмотря на возможные крики по соседству. Чону свыкнется, Мунджо знает. Не пойдёт в полицию, не попытается сбежать, потому что всё это глупо. В итоге, в самом конце, всё равно останутся только они и никто больше. Только они и мир, который необходимо наказать.

***

Утро Ю начинается не с чашки ароматного кофе, а с самого отвратительного — тепла мужского тела рядом. Чону продирает глаза около девяти утра и первое, что видит, — густую тёмную шевелюру на подушке, где пару часов назад была всего лишь пустота и заметный слой пыли. Он боится пошевелиться, дабы не разбудить соседа, и чувствует, как к щекам приливает горячая кровь, при воспоминании о вчерашнем вечере. Что это было и зачем — остаётся для него пока загадкой, которую разгадывать парень точно не намерен, поэтому он тихо встаёт с бугристого неудобного матраса и плетётся в ванную, где умывается и принимает душ в попытке ощутить себя хотя бы на миг простым, никому не нужным смертным. Конец июля напоминает о себе духотой в маленьком номере с закрытым окном, а внутри душевой кабинки и подавно нечем дышать. Холодная вода ни на каплю не внимает писателю бодрости, а отражение в запотевшем зеркале только вынудило глубоко вздохнуть и смириться с тем, что улыбка не коснётся губ Ю ещё долгое — очень долгое — время. Будь он немного посмелее, уже давно бы разбил стекло и перерезал себе горло. Однако есть одно большое «но» — надежда на то, что Юнгхва должна была уже проснуться и заметить, что её друг по несчастью пропал без вести, живёт и умирать не собирается. Вот и Чону не будет на зло всем, кто этого так жадно желает. Писатель возвращается через двадцать минут обратно в спальню и к своему удивлению замечает, что она опустела и теперь вновь, как и вчерашней ночью какое-то время, принадлежит ему. Он опустошённо оглядывает постель, где ещё недавно лежал голый по пояс Мунджо, и замечает обрывок бумаги, который мигом берёт в руки и осматривает: Так как мы уже практически подружились, хочу кое-что подарить тебе вечером. Отдохни как следует и веди себя хорошо, Лапуля. Буду ждать тебя к десяти в баре около мотеля. Надеюсь, тебе понравится мой сюрприз. — Надеюсь, сюрприз в том, что я смогу выпотрошить тебя, ублюдок, — злится Чону на себя и свою беспомощность, разрывая записку в клочья. Ю ложится в ещё не потерявшую запах Со кровать и морщится: пахнет чем-то похожим на кардамон, крепким ромом и сигаретами, отчего хочется постирать постельное бельё, а после сжечь, дабы не чувствовать больше подобного букета настолько близко рядом с собой. Он поворачивается набок и опускает веки, начиная буквально отсчитывать секунды до встречи с психопатом, и чем больше в его лёгких оказывается духа Мунджо, тем больше Чону уверен: сегодня стоит ждать катастрофы. Под поздний вечер, когда писатель уже представил всевозможные варианты задержания Со Мунджо и последующие суд вместе с наказанием, он наконец глянул на висящие настенные часы и оделся, как подобает пунктуальному человеку, без пятнадцати десять, чтобы оказаться на месте точно вовремя и лишний раз никого не выводить из себя. Он выходит, запирает номер, предполагая, что точно не вернётся в ближайшее время обратно, и хочет уже отправится в место встречи, однако взглядом натыкается на ту самую соседнюю дверь, куда входил вчерашний пьяница, и застывает. Выходил ли он оттуда сегодня? — Нет, это не должно меня беспокоить, — пытается убедить себя Чону и, удержавшись от идеи постучать и проверить, всё ли в порядке, волочит ноги к местному пабу, где можно отравиться алкоголем, огрести по лицу от нетрезвого громилы, а в туалете — подцепить ЗППП — такие вот развлечения на окраине Сеула, по мнению живущего в центре Ю. Ясная ночь поднимает настроение потерявшего поводы для радости писателя, однако клокочущий внутри страх всё равно рвётся наружу, как бы Ю не старался имитировать непринуждённый вид. Он делает последние шаги к своей цели и оказывается на тёмной парковке, где из света лишь одинокие проблески работающих на последнем издыхании ламп с окон бара, откуда доносится громкая, ужасная музыка и трёп всех собравшихся внутри. Но Чону не приходится сталкиваться с посетителями столь неприличного места: его дёргают и прижимают к старому Джипу, беря в плен тонкие запястья непонятно зачем. Ю уже не сопротивляется, а плывёт по течению. Даже особо не пугается такому резкому движению: понимает, что это может сделать всего лишь один человек на планете, и как же неприятно быть правым и видеть перед собой довольную ухмылку в, кажется, сотый раз за последние пару дней. — Я рад, что ты пришёл. — Обязательно держать мои руки? Ты же знаешь, что я ничего не предприму. — Драматичность момента, Чону, — щебечет с наслаждением Мунджо, приближаясь к губам Ю настолько близко, что можно было словить очередной, полный безысходности вздох. — Всё почти как раньше, только без пива. — Да, и без ножа в твоём горле. — Не надо, это никогда не было правдой, а сегодня мы вспоминаем только то, что действительно может нас обрадовать. — Это бы действительно обрадовало меня, если честно. — Ну хватит быть злюкой, мы сегодня веселимся, — с доброй улыбкой детского врача твердит мужчина и отпускает руки спокойного, как удав, Чону. — Повернись. — Заметив, в каком замешательстве пребывает писатель, Со пускает смешок и хлопает его по плечу: — Да не бойся ты, не буду я этого делать на парковке. Ю с осторожностью исполняет не просьбу, а самый настоящий приказ, и в секунду теряет ориентиры: повязка из приятной ткани аккуратно ложится на его глаза и не туго, но крепко завязывается сзади. — К чему это? — Я же сказал, тебя ждёт сюрприз, Лапуля. Просто иди за мной, и я покажу то, что готовил весь день. Через двадцать минут ходьбы по кочкам, болоту и сухим палкам, через что Ю пробирался сквозь пот и кровь вслепую (да ещё и без права выбора держась за предплечье Со, который подбадривал Чону, как мог) и не унывал даже, когда они чуть не упали в огромную яму и не переломали себе все кости из-за чьего-то слишком сильного желания к приключениям. — Почему мы просто не поехали на машине?! — возмущался юноша, в очередной раз спотыкаясь и еле удерживаясь от того, чтобы зарыться носом в землю. — Не скули и давай иди, пока не ослеп благодаря мне по-настоящему. — Спустя пять минут они всё-таки добираются до нужного места, и Мунджо, расслабившись, с облегчением сообщает Ю, что их тяжёлый путь закончен и осталось лишь двадцать метров к тому, что обрадует их обоих и приведёт в экстаз. Чону насторожился, но идти и быть ведомым не перестал, несмотря на усталость от дороги и опасения, что Мунджо приготовил для него дозу наркотиков или ещё чего-нибудь разрушающего ментальное здоровье. Противный скрип открывающейся, на слух тяжёлой двери не сулит ничего хорошего. Ю продолжает следовать хвостом за Мунджо и поджимает губы, когда ощущает резкий запах спирта: только не это! До него вдруг наконец-то доходит: дело — по-настоящему дрянь. — Снимай, Чону, — довольно тянет дантист, после с упоением наблюдая за испуганными оленьими глазками и дрожащими пальцами. — Ты ещё в обморок упади, будто никогда крови не видел! — О Господи… Нет… — Да-а, Лапуля, да! — Ю протирает глаза, ослепшие от внезапного яркого света после кромешной темноты повязки, и всё равно не может поверить в ту картину, которая перед ним предстала. — Ты думал, я дам в обиду своё?! Никто не имеет права кричать на тебя и угрожать. Я сначала пытался сдержаться, но у меня так давно не было… этого. Он меня буквально сам соблазнил. Чону отшатывается назад и открывает рот в тихом шоке, что не может не бросаться в глаза Мунджо и откровенно забавлять, словно весёлая телевизионная программа или комедийный номер: — Только не нужно этого цирка. Ну есть пара царапин, да, но всё выглядит не так ужасно, как ты изображаешь. — Ты… Ты убил его… — узнавая в покалеченном мужчине на столе несносного соседа, бормочет, словно в бреду, писатель и еле сдерживается, чтобы не вырвать прям посреди импровизированной «операционной». Раны, кажется, покрывают каждый сантиметр тела лежащей без движения жертвы, а кровь будто специально разбрызгана так, чтобы стало более грязно, отвратительно, запоминающе. Бросается в глаза абсолютно всё: ожоги на руках, отсутствующие пальцы, зубы… Особенно зубы в стеклянной ёмкости рядом, что как трофей — мышь в зубах кота — должны были вызывать восторг и гордость, а вызвали только новый приступ истерики. — Он же ничего не сделал… Ничего, за что бы заслужил такого… — Он родился ублюдком, ему было предназначено стать моим расходным материалом. Вообще-то я рассчитывал увидеть твою улыбку, а не грустную мордашку, но… — не успевает Мунджо договорить и подойти к Ю, как парень резко воспламеняется, хватает врача за ткань тонкого свитера, который вот-вот и раздерёт на мелкие кусочки, и начинает не сдерживаясь кричать. — Я не просил! Я не хочу быть частью этого! Я не могу быть частью этого, не могу! Хватит портить мою жизнь, хватит заставлять меня делать ужасные вещи! Хватит-хватит-хватит…! — Ю не контролирует себя, не считает нужным, лишь смотрит на Мунджо и жалеет о каждом сделанном неправильном шаге, понимая, что обратить время вспять просто-напросто не выйдет. — Пойми, Чону, я хочу тебе только хорошего, — спокойно отвечает прижатый к стене бывший доктор, замечая скатывающиеся слёзы на красных щеках напротив и настоящую в них боль человека, чей голос ещё никогда не был услышан, а просьба о помощи — выполнена. — Я хочу показать тебе, что жить так, как я — можно и нужно. Мы отличаемся от других, и ты это прекрасно осознаёшь, Лапуля. — Надоело, — бросает парень и отпускает Со на свой страх и риск, изрядно устав слушать о том, что жизнь обычного трудяги совсем не для него. — Надоело это всё. — Он отворачивается и бредёт к единственной двери в комнате, что так или иначе сделает его ближе к выходу из, как Ю уже понял, заброшенного здания где-то в глубине, мать его, рощи, которую будет проклинать всё оставшееся существование. — Вообще-то, твой сосед ещё жив, если тебе интересно. — Что…? — Останавливается тот, после обернувшись. — Посмотри внимательнее, Чону, его грудная клетка всё ещё двигается. Мои порезы настолько точны, что не задевают жизненно важных артерий. Соответственно, потеря крови существенная, но не смертельная. — Но почему он… не кричит? — В отключке. Но не переживай, скоро придёт в себя, если ты этому не попрепятствуешь. — Зачем мне этому мешать? — На лице Ю читается искренние непонимание вперемешку с растерянностью: он жалеет лишь о том, что у него нет никакой возможности вызвать скорую помощь и спасти бедолагу. — А ты просто представь, Лапуля, какой же замечательной будет его жизнь после того, как он проснётся в больнице, — Мунджо хищно облизывается, словно собираясь наброситься на раненую добычу и разодрать ей горло, наслаждаясь проделанной работой и её результатом. — Сначала долгое лечение, потом психиатры, возможно, дом для поехавших, после ежедневные кошмары, боль, страх, паника, и это всё на глазах у рыдающих близких, что молят о спасении, которое никогда не получат. Сказка, а не жизнь, согласен? — Ю сжимает кулаки, сглатывая ком из навеянного и не такого далёкого прошлого: урод! — Но, конечно, ты можешь предотвратить это и закончить всё быстро и безболезненно. — Так вот, в чём заключался твой план? Я должен убить кого-то якобы во благо? — Ну, выбор за тобой: оставить его в живых и дать загнуться в агонии или же сейчас перерезать ему горло, не дав помучиться лет так тридцать. Писатель был бы и рад уйти, рад оставить всё, как есть, дать абсолютно неудачливому незнакомцу шанс на выживание, но… Но он вспоминает себя год назад и вновь не может сдержать горьких слёз отчаяния, которое уже стало неотъемлемой частью Ю. Галлюцинации, психологические травмы, попытки суицида — и это только верхушка айсберга под названием «Последствия встречи с Со Мунджо», основание которого состоит из вечной паранойи и панических атак, и такого писатель не пожелает никогда, никому. И зная хоть немного природу Мунджо, Чону понимает, что тот со стопроцентной вероятностью ещё нанесёт визит выжившему и напомнит о себе самым худшим образом — очередной кровавой игрой. Как бы это прискорбно ни было, но дантист прав: подобное существование гораздо хуже, чем гибель за пару секунд, ещё и во сне. — Давай скальпель, — холодно и серьёзно произносит Ю, на самом деле в глубине души громко крича и метаясь в непонятном припадке. — Так быстро решил? Радуешь меня, Лапуля. Ну держи. — Со передаёт орудие смерти в руку Чону, который за несколько секунд преодолевает расстояние между ним и полутрупом и приставляет его к чужому горлу. — Ты сегодня полон энтузиазма, я вижу, — эхом раздаётся в помещении и ушах Ю, что совсем потерялся, пытаясь поступить правильно. Я не могу! Я не могу, нет! — Давай, Чону, одно резкое движение. Почему я?! Почему из всех людей в мире именно я?! Я хочу домой, на работу, к семье, хочу к Юнгхве… Хочу перестать быть мной хотя бы на секунду. Мунджо, почувствовав неуверенность со стороны ученика, подходит, прижимается грудью к мокрой от пота спине сзади и, не ощутив сопротивления, кладёт свою кисть поверх руки Ю. Обхватывает пальцами, довольствуется близостью и подчинением, дышит в затылок и еле удерживается, чтобы не прикусить солёную кожу ради забавы: — Я помогу тебе. Помогу с этим справиться, — шепчет мужчина, считая подобный момент гораздо интимнее, чем какое-то соитие. — Ты крепко держишь скальпель, настраиваешься, представляешь, как жизнь будет капля за каплей уходить из мерзкого тела, а затем… — Мунджо шумно выдыхает и отстраняется тазом от Ю: запах крови вперемешку с Чону сводит с ума буквально за считанные мгновения. Он крепче сжимает дрожащие холодные фаланги юноши и вонзает лезвие в мягкую, поддающуюся плоть, — затем делаешь надрез и наслаждаешься моментом… Вязкая жидкость стремительно начинает покидать тело до недавнего здорового мужчины и пачкать всё вокруг: плёнку от пятен на полу, стол, руку Чону, который мигом убрал её, почувствовав тёплые брызги. Этим движением он случайно отталкивает до предела взволнованного Со, что сейчас светится ярче медицинской лампы, а после застывает и словно впадает в какой-то неизвестного рода транс, не реагируя ни на аплодисменты, ни на эмоциональные овации со стороны удовлетворённого Мунджо. — Ты справился, Чону! Справился! — слова слышатся сейчас для Ю, будто он находится под толщиной воды, и это, к сожалению Со, не выводит его из шока, в котором тот пребывает. Поэтому писатель не помнит, как возвращался в номер. Не помнит, как смывал кровь, как переоделся и лёг в кровать. Он мало что осознаёт, однако может чувствовать — хотя в данный момент это звучит больше как наказание. Его грудная клетка мерно вздымается, голова раскалывается, а ноги не ощущаются, словно их и нет. Чону, повёрнутый на бок и прожигающий пустым взглядом темноту, считал мгновение назад, что сегодняшний день не сотрётся из его памяти из-за совершенного убийства, но Со эгоистично решил добавить впечатлений в и так достаточно эмоциональный день. Рука, помогающая час назад совершить писателю преступление, ложится ему на грудь и осторожно поглаживает, будто в попытке успокоить бешеное сердце и согреть. Между мужчинами не остаётся спасительного расстояния, Со хочет соприкасаться каждой частичкой тела, и ничего не предпринимающий Чону идеально выполняет свою роль и вписывается в это безумие. — Ты лучший мой шедевр, Лапуля, я был прав, — разрезает Мунджо низким голосом тишину и повторяет, но гораздо тише: — Мой… Слёзы появляются на глазах Чону в третий раз за день.