Цугцванг

Прохладный ветер развеивает короткие чёрные волосы маленькой девочки, которой только дай порезвиться в парке с родителями в их совместный выходной — за уши не оттащишь обратно домой. Белая тонкая курточка так и норовит запачкаться в последождевой грязи, но ребёнка мало это интересует — она видит цель догнать маму, осалить и не видит препятствий: бежит, громко выкрикивая «Я тебя поймаю!», и наслаждается каждой секундой, проведённой в семейном кругу. Детская улыбка, кажется, озаряет весь парк сильнее, чем осеннее солнце, и мужчина на скамье не может отвести взгляд от такой радостной картины перед собой. Чону до сих пор сам особо не понимает, как так получилось: тот поцелуй на пляже перерос во что-то настолько прекрасное, что отказаться от того, что он имеет сейчас, просто невозможно. Спустя столько лет — столько долгих, мучительных лет боли — ему удалось обрести ту самую семью, о которой можно лишь мечтать: самодостаточный, способный обеспечить целых трёх людей, включая себя, всем, чем только можно, он, любящая жена, поддерживающая пылающий огонь в семейном очаге, и их дочь — лучшая девочка на Земле, самая милая и добрая, маленькая, но с характером — Куанг, перевернувшая жизнь молодых людей с ног на голову. — Папа, ты уже отдохнул?! — прерывает поток мыслей Ю ребёнок, смеясь в объятиях матери и не собираясь вырываться из её рук, пытающихся успокоить возбуждённую до максимума девчонку. — Давай с нами! — беззаботно кричит Куанг, забывшая о существовании других отдыхающих рядом. — Чону, иди сюда! Я поймала наше сокровище и не собираюсь его отпускать! — шутит Юнгхва, целуя малышку в макушку. — Папа, помоги! — переходя на писк, умоляет она, стараясь вырваться и получить статус «Неуловимой затейницы». Чону счастлив. Он встаёт со старенькой скамьи, разглядывает лица самых любимых женщин и не может сдержать широкую улыбку — не натянутую и фальшивую — а настоящую, искреннюю, той, которой он стал улыбаться гораздо чаще в последнее время. Он делает первый шаг, вдоволь отдышавшись после очередной игры, и внезапно слышит оглушительное: — Убей их… — Что…? — оглядывается по сторонам Чону в поисках источника непонятного звука. — Убей их, я знаю, ты хочешь… Ю закрывает уши руками, сердце начинает биться чуть быстрее, а ноги — неметь. Он вновь оборачивается назад, предпологая, что шутник прячется сзади, но никого не обнаруживает и теряется, словно заплутал далеко в лес и не может найти выход. Заходит всё дальше, волнуется всё больше, а что хуже: понимает, что происходящее — точно не закончится хорошим исходом. — Да кто это говорит?! — Чону, что с тобой…? — спрашивает испуганная Юнгхва, на чей голос мужчина реагирует и поворачивается обратно, но, наверное, после увиденного он понял, что сделал это зря. — Куанг! Нет! — кричит Ю и со скоростью света оказывается рядом с лежащей на полу, истекающей кровью девочкой. Бордовые пятна расползлись по всем её вещам, а безжизненные, карие глаза бездушно смотрели на небо, больше не искажая абсолютную доброту и радость. — Нет, Господи, нет! — переходит на вопль Чону, пока пелена слёз нагло застилает его глаза. — Нет, не может быть! Юнгхва! — выдавливает он из последних сил, но не готовясь к тому, что увидит, когда повернёт затуманенную голову: тело девушки также полегло на сырую землю и не подаёт признаков жизни. — Кто-нибудь, помогите! — зовёт Ю, но понимает, что все окружающие их люди вмиг исчезли, растворившись в воздухе. — Пожалуйста, кто-нибудь! — делает он неудачные попытки найти хоть какую-то помощь, весь запачканный в крови своей донедавна веселящейся дочери. — Ты хотел этого, — твердит уничтожающий мужской голос в сознании Чону, который мечется от жены к ребёнку, понимая, что никому из них уже не нужны его крики отчаяния. — Ты хотел этого, но не мог признать. — Заткнись! Закрой рот, замолчи! — мужчина вновь хватается за голову, останавливается и впечатывается правой стороной лица в охапку листьев, оставляющих на его щеке мокрую грязь. У него нет сил на то, чтобы подняться, нет сил на то, чтобы бороться. У него сейчас, по правде говоря, нет сил даже на то, чтобы осознать происходящее вокруг. — Я помогу тебе. Я буду рядом. — Нет! — Всегда. — Пошёл к чёрту! — Всегда, Чону, запомни. Перед Ю предстаёт молодой, красиво одетый мужчина в заправленной белоснежной рубашке, которого плохо удаётся видеть чётко сейчас. Но кровь на его одежде — кровь его близких — он видит отчётливо. Настолько отчётливо, что закрывает глаза в попытке избавиться от пугающего силуэта, однако это мало помогает. Голос. Этот голос будет преследовать его теперь долгое время. «Всегда», — как сказал довольный Мунджо. Её куртка должна была запачкаться сегодня, Чону знал. Этот день должен был закончиться вот так даже во снах, знал Со. Ю просыпается сегодня особенно разбитым и угнетённым: след, оставленный ужасающим сновидением, был заметен невооружённым глазом. А вчера казалось, что хуже, чем обычно, не может быть в принципе. Парень обводит языком сухие шершавые губы и не сразу осознаёт, что не имеет возможности подняться попить не из-за плена тёплого одеяла, а из-за всё ещё приобнимающей руки Мунджо, которая будто приковывала того к постели и весила как минимум тонну. Мерзко. Ю делает вдох, выдох и ощущает горячее дыхание в затылок. Противно. Закрывает глаза и пытается проснуться снова, желая вновь очутиться в старом доме на пляже, на пыльной софе, которая раньше не казалась ему настолько уютной, как в этот момент, но попытки были тщетными, а мысли об этом — уничтожающими. Со, явно ожидавший с нетерпением, когда же проснётся его игрушка, проводит кончиками пальцев по грудной клетке, довольно урчит. Грязно. — Ты кричал во сне, — слышится грубый, охрипший спросонья голос позади, от которого Чону даже не шелохнулся, лишь сглотнул слюну и облизал губы ещё раз. — По очевидным причинам. — Не вижу ничего очевидного. — Не прикидывайся дураком. — Я сделал вчера что-то, что тебя напугало? — с искренним недопониманием спрашивает стоматолог, силой притянув к себе ещё ближе Ю и сжимая левую часть его грудины с бо́льшим усилием. Дыхание обжигает ухо, отчего Чону прижался к кровати, а его кожа — покрылась неуправляемыми мурашками. — Ты… Ты убил его… — узнавая в покалеченном мужчине на столе несносного соседа, бормочет, словно в бреду, писатель и еле сдерживается, чтобы не вырвать прям посреди импровизированной «операционной». — Нет, ты как всегда прав, — выдавливает из себя парень, перед глазами которого яркой вспышкой пронеслась омерзительная сцена со вчерашнего дня, и незамедлительно, неожиданно для похитителя встаёт, скинув с себя чужую руку, и со скоростью света убегает в ванную комнату, запершись изнутри. Это уже становится привычкой. В погоне от воспоминаний о крови из общежития Чону обретает новые, яркие, только что возведённые из собственного отчаяния, которые теперь, видимо, опять будут преследовать его и надавливать на самые больные места, напоминать о себе кошмарами и привязываться с каждым днём всё сильнее, словно прогрессирующая болезнь. Тот последний вздох, который Ю самолично прервал и не дал возможности совершиться следующему — всё, что он помнит с этой кровавой ночи, останется с ним и никогда уже не забудется, как новая травма, новый урок, который он получил. «Не беги. Жди и терпи. Подчинись, но будь верным себе», — решил он, засыпая в объятиях психопата самой тёмной ночью в его жизни. Ю напуган этой установкой, которую сам же и придумал, однако не имеет представления, как вырваться из этого Ада по-другому. Хочется, чтобы это было просто, хочется, чтобы это было быстро, но никто не даст Чону поблажки, слабины или ещё одного шанса в случае неудавшегося побега: он ходит по тонкой грани, а, как известно, по ней надо ходить медленно и аккуратно, не привлекая к себе внимания, а то можно быть съеденным или обезглавленным — и абсолютно не в переносном смысле. Ю умывается ледяной водой, трёт слегка красные глаза и переводит дух. Он переубеждает себя и уговаривает, как может, что с этой ситуацией можно и нужно справиться, не ради себя — так ради близких. И с этой секунды он сделает всё, что ему скажут и прикажут. С этой секунды он ценит только свою жизнь и ничью другую, он наконец-то выбирает себя, поэтому не должен жалеть о принятом решении. Хочет убийств? Мунджо их получит. Прикосновений? Легко. Но волю Чону не сломать до конца никогда, какими бы его желания ни были: она воспитывалась страданиями и мучениями, тем, чего и жаждет неуравновешенный Со. А, как заведено: минус на минус — даёт огромнейший плюс, и если лишь так можно выжить, то Ю воспользуется этим шансом и нанесёт удар тогда, когда никто этого не будет ожидать. «Я справлюсь, — считает самонадеянный Чону. — Я точно справлюсь». Я хочу жить и я буду. Он смотрит в отражение проклятого зеркала последний раз перед выходом, запоминая себя таким. Тем, кто не сдаётся и борется до конца. Тем, кто любит свободу и быть сильнее обстоятельств. Тем, кто встревает в самые худшие ситуации, но выбирается из них будто бы без какого-либо труда. Он запоминает себя как Ю Чону. — Что-то ты нервный какой-то в последнее время, — делает вывод Мунджо, когда дверь ванной комнаты спокойно открывается, впуская слишком нервного парнишку внутрь спальни. — Тебе определённо нужно расслабиться, Лапуля. Как насчёт выпить пива сегодня? Что-то вроде путешествия в прошлое. — Хорошо, — выдыхает Ю, начиная действовать по своему только что придуманному плану. Со изумлённо приподнимает брови, сверкая ухмылкой на правую сторону лица, но не выходит из образа «Сонный дружелюбный безумец», поэтому думает десять долгих для Чону секунд и наконец реагирует на такое быстрое соглашение: —… Хорошо?! — Мунджо сразу понимает: затевается игра, в которой он определённо готов принимать участие. Не может до этого строптивый, острый на язык юноша стать безотказным и послушным. Хотя… Может быть, это сыграет ему на руку? — Не ожидал, что не придётся тебя уговаривать. Может, мне ещё приготовить кимчхи по старому рецепту? — Как хочешь, — прекрасно осознавая, что стоматолог желает лишь вывести из только что найденного равновесия между волнением и уверенностью, отвечает Ю. — Не знаю, что ты делал в ванной десять минут, но делай так каждое утро, наконец-то ты стал соответствовать своему статусу похищенной жертвы, — щебечет мужчина, принимая на кровати сидячее положение и оголяясь по пояс. Чону старается не смотреть на полуобнажённого Мунджо, однако заинтересованность таким телом плохо удаётся скрывать: ни одного шрама на идеально выточенном теле, ни одной царапины, синяка или изъяна, того, за что можно зацепиться. Мужчина имеет сильные руки, по которым вьются заметные выпуклые вены, очерченный нечёткими линиями мышц пресс и острые ключицы, которые так бы и хотелось переломать к чертям собачьим. Смуглого оттенка кожа будто блестит от упрямых солнечных лучей, пробивающихся через, оказывается, не такие уж и плотные шторы, а непослушные волосы спадают неаккуратными волнами по лицу и не дают полностью увидеть плутоватые тёмные глаза, в которых играет языками пламени азарт: Со наслаждается превосходством в очередной раз. — Моё тело привлекает тебя? — ошарашивает вопросом безмятежный, как океан в штиль, Мунджо, вынуждая писателя очнуться и отвести взгляд. Чону нервничает и сглатывает ком стыда в горле. Ведь каждый знает общеизвестный факт: после спокойного штиля на воде всегда из-под её толщи выступает ледянящее кровь цунами. — Парни не в моём вкусе, — холодно, стойко, но с долей волнения. Так, как и предполагал ещё не вставший с постели мужчина, который только клонит голову в бок и с новым интересом разглядывает старательно скрываемые испуганные глаза. — Хорошо. Как скажешь, Лапуля. — Со наконец поднимается на ноги, полностью высвобождаясь из тёплых лап кровати, и направляется к двери ванной комнаты — укрытия Ю — у которой всё ещё стоит парень в ступоре и не знает, куда себя деть. Парень делает шаг в сторону, не собираясь преграждать никому (и больше никогда и ни в чём) путь, но это не помогает ему избежать лишних касаний: всё, как всегда — Чону убегает, а Мунджо догоняет его и не собирается отпускать. — По-моему, у тебя покраснели уши. — Дантист как бы случайно приближается на расстояние пятнадцати сантиметров, выдыхает эти нацеленные прямо в сердце слова в чужие губы и уверенно смотрит в глаза напротив. — По-моему, ты собирался в душ. — Сердце бьётся с ускоренным ритмом, ладони становятся влажными, а необъяснимо появившаяся тошнота подступает к пересохшему горлу — симптомы первой любви? Насмешили. Скорее последствия психологической травмы. Напоследок оглянув писателя с головы до ног колючим взглядом, Мунджо в хорошем настроении удаляется, оставляя писателя в непонятном возбуждении одного. Мысли не могут собраться воедино: Чону прерывисто дышит и пытается сам для себя пояснить, каким образом каждый чёртов раз Со выводит его на столь острые эмоции, не прилагая особых усилий. Внимательный взгляд стоматолога равен ушедшему сердцу в пятки, ухмылка — яростному раздражению, а прикосновения — вовсе вспышкам внутренней ненависти то ли к себе, то ли к нему, и Чону не находит в себе силы, чтобы справляться с этим. Мунджо определённо является энергетическим вампиром для Ю, который может подпитывать его немаленькое эго ежедневно и с большим усилием. Юноша присаживается на кровать и ладонью проходится по неприятной, шершавой простыни, где остались невыведенные от прошлых постояльцев жёлтые пятна то ли от кофе, то ли от чего похуже и аромат, которым она пропиталась за недолгое время их пребытия здесь. Запахи их тел перемешались, слились воедино, превращаясь в тяжёлую, гадкую для Ю отдушку: грязь, кровь, старость комнаты с явными нотами долгоцветущей плесени и отголоски сигаретного дыма, что тянутся шлейфом от имеющего вредные привычки Мунджо. Чону хочется вернуться к морской глади и вздохнуть полной грудью, ощутить ногами песок и насладиться солнцем, однако смотря на условия, в которых он находится, возможно только прокручивать в голове приятные воспоминания о былом и плакать от безысходности. Но Ю не собирается тратить время на бессмысленные слёзы, которые только раззадорят падкого на страдания Мунджо, поэтому сидит почти неподвижно и старается переварить их последний диалог. «Моё тело привлекает тебя?» — что за бред? Чону уже давно понял, что дантист всеми силами пытается заставить его нервничать, смущаться и поддаваться на подобные игры, однако то, что мужчина творит в последнее время… Вынуждает Ю против воли задумываться о том, как быстро он сломает Со нос, если ещё раз его руки будут переходить границы, а томный шёпот — в тайне от человечества проскальзывать в и так беспокойное сознание и поражать мозг, как вирус: стремительно и не пощадив ни единой клетки. Чону определённо понимает, что это он на самом деле будоражит сознание Мунджо по ночам, а не наоборот, поэтому, может, стоит воспользоваться положением «Лапули» и пойти на что-то более впечатляющее, чем послушное поведение…? Это новый уровень предательства самого себя для Ю: закрыть глаза на принципы, пойти на совершенно неизвестное и с вероятностью сто процентов неприятное, унизиться и пасть в глазах общества на самое дно. Это даже ради благой цели невозможно воплотить в жизнь, хоть Ю и безумно желает вырваться из очередного круга Ада, но ему легче пройти их все, чем дать Со то, чего он хочет. В парне ещё не погибла надежда, что все якобы признаки влечения к нему — всего лишь задумка, ещё один способ довести до белого каления, морально уничтожить и надавить. «Но это напряжение между мной и им… — Думает Чону и тяжело вздыхает, — Можно пойти у него на поводу, можно изобразить взаимность, а в неожиданный момент начать действовать!». Терпеть чужие издевательства, особенно от судьбы, Ю привык, а справится ли он с тем, кто будет делать это целенаправленно, жёстко и без сожалений? Каждое прикосновение, уверен Чону, каждое движение и взгляд будет направлен на то, чтобы вывернуть его душу наизнанку и сделать в ней как можно больше хладнокровных ножевых ударов. Чону будет ненавидеть себя ещё больше, будет проклинать весь мир и каждое существо в нём, упадёт на колени и попросит прощения у Господа, в которого не верит также, как и в хороший конец этой истории, лишь бы хоть как-то справиться с тем, что его ждёт. Однако есть ли у писателя другой выбор, правильный и без жертв в виде нажитого за год достоинства? Может, стоит…? — О чём думаешь, Лапуля? — перетягивает внимание на себя Мунджо, как обычно, строя из себя заботливого похитителя и, сгорбившись, вытирает мокрую голову белым полотенцем. Волнистые влажные пряди аккуратно укладываются в уже идеальную причёску, когда мужчина выпрямляется и опрокидывает голову назад. Идеальную на вид, как и сам Со Мунджо. — Хочу есть, — говорит первое, что пришло в голову, Чону и надеется, что допроса по поводу истинных мыслей писателя не состоится. — А я думал, ты после вчерашнего есть неделю не сможешь, — ухмыляется он и нехотя накидывает синюю рубашку, после застёгивая на все пуговицы. — Тебе придётся потерпеть до ужина, у меня сейчас важные дела. — Ладно. Мне сидеть здесь целый день и не выходить, как вчера? — Я никогда не сомневался в том, что ты сообразительный мальчик, — щебечет довольно Со, которому до жути нравится, что сложный характер парня превращается в податливый и усмирённый. — Предлагаю сегодня обойтись без убийств и других подобных развлечений, и уделить немного времени нашей с тобой команде. Как насчёт пива и дешёвой еды из придорожного кафе рядом? — Я не против. — Кто-то сегодня встал наконец-то с той ноги и перестал перечить мне? Ты погляди: ни разу не послал меня к чёрту за утро, соглашаешься со мной, даже не против выпить пива вечером… Что ты задумал? — с интересом задаёт вопрос он, прищурив глаза, и словно детектор лжи на расстоянии пытается вычислить частоту сердечных сокращений «подсудимого». — Я устал бороться с тобой, — вроде как и честно, а вроде как и произнеся самое огромное враньё в мире говорит Ю и напоказ тяжко вздыхает. — Я не могу сбежать, не могу тебя убить, не могу пойти в полицию… По-моему, я ничего не могу сделать, кроме как перестать пытаться. Мунджо хмыкает и с подозрением смотрит в наполненные безразличием глаза напротив: — А я думал, ты продержишься куда больше. — пожимает плечами он. — Но мне и так подходит. Кто бы сомневался… — Ну, не шали здесь, пока меня не будет. — И не подумаю, — цедит сквозь зубы тот, детально рассматривая невидимую пылинку на полу, лишь бы не поднимать головы, не собираясь даже проводить Со взглядом до двери. Каждое слово, каждое подтверждение чего-то или согласие с Мунджо для Чону даются слишком трудно, чтобы это представить обычному человеку: унижения будто вырывают из него веру в хорошее по крупице, которые откалываются с неописуемым, безумным отчаянием, злость на себя застилает глаза, а дыхание перехватывает от каждого мягкого «Лапуля», от которого хочется взвыть и раствориться в своём крике о помощи. И Чону искренне не знает, сколько ещё времени у него получится противостоять самому себе и своим принципам, но без борьбы он не покинет поле боя — это уж точно. Пятнадцать минут сплошной тишины доводят писателя до белого каления: наверное, самое худшее наказание в тюремном заключении — это одиночная камера, очень напоминающая сейчас такой себе номер мотеля, где остановились мужчины и происходит ровным счётом ничего в дневное время, когда Ю остаётся наедине с собой. Ни телефона, ни ноутбука, ни даже какой-нибудь любой книжки здесь вообще не наблюдалось, и это не может не огорчать человека, чья страсть — это красноречиво излагать мысли в любом виде и читать их на бумаге. Скука, словно липкий кокон, обволакивает Чону и вынуждает встать с постели и пройтись по скудным апартаментам, чего он не сделал вчера. Вдруг здесь завалялось что-нибудь от прошлых временных хозяев, что сможет помочь Ю побыстрее освободиться? Десять минут полного обыска комнаты и ванной дали ровным счётом ничего, кроме одной интересной и, возможно, полезной для парня вещи: ни единого острого предмета, утерянного телефона с сим-картой или сигнальной ракеты, естественно, тут не нашлось, а вот что до забытого кем-то блокнота с ручкой под матрасом кровати — это уже другой разговор. Глаза Ю расширились, а рот — приоткрылся от удивления: неужели удача снова на его стороне? — Имени нет… — делает вывод Чону, осматривая небольшую записную книжку, пролистав быстро все страницы от начала до конца и не и обнаружив ни одной сделанной записи. Обычная чёрная ручка просто-напросто закреплена клипом на твёрдой коричневой однотонной обложке, которая, видимо, потрепалась от времени и стала похожа на одну из тех самых дедушкиных книг, которые стоят на полках и собирают пыль на протяжении многих лет. Чону не представляет, за какие жизненные достижения у него в руках оказалась ценность дороже золота сейчас, но предпочитает не сидеть и гадать, а сразу взяться за самое любимое дело — письмо. Отголосков вопросов о том, что писать и как, даже не появилось в разболевшейся от пучины мыслей голове Ю, и как только ручка попала в умелые пальцы, он прикоснулся её кончиком к желтоватой бумаге и не смог остановиться: Моё имя — Ю Чону. Возможно, вы его когда-то слышали, но если нет — точно услышите и, я думаю, ещё долго будете вспоминать меня самыми разными высказываниями. Кто-то будет мне сожалеть, кто-то презирать, а кто-то и вовсе будет возводить из меня идола или заслуженно наказанного грешника, но эти заметки пишутся не для ваших никому не нужных обсуждений, а для того, чтобы всегда помнить, кем я был, кем остаюсь по сей день и чего хочу добиться — справедливости. Это то, что должно вытащить меня из крови, мучений и кучи остального безумия, с чем я не расстаюсь на протяжении последнего времени. Если, конечно, она всё-таки существует. Сейчас я нахожусь в мотеле, в котором вы и найдёте эту потёртую исписанную каракулями книжонку, но я очень надеюсь, что мой почерк не станет на пути моего спасения камнем преткновения, потому что я продолжаю верить в себя и правосудие, которое однажды чудом спасло меня из лап нынешнего похитителя. И я снова надеюсь на то, что остались считанные дни до моего возвращения в тёплую, уютную постель, где я смогу спокойно заснуть и не представлять, какой же кошмар меня ожидает завтра. Причина, по которой я не могу прямо сейчас выйти на улицу и закричать о том, что меня заставляют убивать ни в чём невиновных людей — известный на всю страну, некогда считавшийся мертвым — Со Мунджо. Дьявол во плоти человека, человек с душой Дьявола. Он похитил меня несколько дней назад и вынуждает делать множество действительно ужасных вещей, которые я бы никогда не сделал самостоятельно. Я хочу выбраться из этого, спастись, но я не уверен, что этот блокнот вообще когда-то попадёт в чьи-то руки. Я не знаю, где буду находится, когда его найдут, но сделайте так, чтобы эти крики о помощи услышала полиция. Прошу. Юноше стало аж легче дышать, будто груз с плеч, который придавливал его с «галлюцинаций», ночных кошмаров и убеждений терапевта о стандартных последствиях психологической травмы, наконец спал и дал вздохнуть полной грудью. Чону решает, что теперь этот блокнот превратится в его личный дневник, где он будет хранить свои тайны, делиться фантазиями об убийстве Мунджо и писать о себе. Писать о себе, своих чувствах, обо всём, что происходит, и как это влияет на него, чтобы придерживаться главной цели — не утратить настоящего себя в кромешной тьме. До десяти часов вечера (сам того не понимая, конечно же, ведь определять точное время по положению солнца писатель ещё не научился) у Чону было около миллиона попыток уснуть, и ни одна не увенчалась успехом. Каждый раз, закрывая глаза, он видел перед собой собственноручно убитого мужчину, Мунджо, Юнгхву, соседей по общежитию — всех, кто присутствовал в его кровавой истории. И ни одного хорошего сценария ему не представилось, ни одного хорошего воспоминания не всплыло из разума, ничего, что помогло бы ему забыть о настоящем положении вещей. Выйти он даже не намеревался — всё равно это не даст желаемых результатов, а только усугубит ситуацию: один только Всевышний знает, где сейчас находится его мучитель и не сторожит ли он Ю у входной двери. Даже занавески на окнах не открыл, потому как солнечный свет уже не приносит такой былой радости, как раньше, и это ещё одно напоминание о его непрекращающемся заточении. Когда слышится поворот ключа в замке, Чону только закатывает глаза и вновь надевает мину полного смирения. Блокнот давно спрятан в том же месте, где и был, и сердце парня даже не ёкает при весёлом приветствии Со: — Лапуля, ты даже «Привет» мне не скажешь после моего долгого отсутствия? Ещё соври, что не соскучился. — Ты принёс поесть? — спрашивает парень, проголодавшись, несмотря на жуткую вчерашнюю картину. И хоть с утра его тошнило от мысли, что придётся ужинать с дантистом, сейчас он бы не отказался от тарелки рамёна. — Я принёс кимчхи, кимпаб и курицу в кисло-сладким соусе. — Слово «кимчхи» вызвало у Чону такую реакцию, словно он увидел призрака воплоти и не может отойти от шока. — Да успокойся ты, я к нему даже не притрагивался, это из того кафе, про которое я тебе говорил. Делать мне нечего — готовить из всякого дерьма, — говорит Мунджо тоном, будто ведует какому-то дураку самую простую истину: неужели он и правда похож на человека, который может съесть старого алкоголика? — Я очень проголодался… — Тогда иди мой руки и будем ужинать, — будто маленькому ребёнку, что очень раздражает Ю, командует мужчина и ставит покупки на стол. Когда Чону возвращается с явным недовольством на лице после исполнения приказа, Мунджо демонстрирует уже открытое пиво и разложенные на кровати блюда в алюминиевых контейнерах (в силу того, что второго стула для нормального ужина за столом здесь не присутствует). — Действительно, то же дешёвое пиво, что и раньше, — присаживаясь на край постели, рассматривает еду Чону. Кажется, он не ел уже второй день, поэтому желудок напоминает ему об этом тихим ворчливым бормотанием. — Я подготовился неплохо, я знаю. Приятного аппетита, Чону, ешь и ни в чём себе не отказывай, — улыбается главный затейник этого вечера и внимательно наблюдает, как парень делает пару больших глотков пива. Ю уже привык к такому взгляду и даже не ощущает себя подопытной крысой. После пяти минут без единого сказанного слова, пережёвывая очередной кусок курицы, писатель принимает решение начать свой грозный план по преодолению жизненной преграды со всем известным именем. Первый пункт заключается в том, что перед неожиданным нападением на маньяка, нужно, по мнению юноши, что есть силы втереться к нему в доверие и как можно больше разузнать: вдруг найдётся слабость, на которую можно надавить? Хоть Чону и сам недавно отказывался говорить о себе с психологом, он почему-то уверен, что Со только дай рассказать о своих мнимых достижениях — не остановить никогда. — Каким было оно...? Твоё первое убийство? — разрезает тишину он, смотря прямо в ни разу не помутневшие от алкоголя глаза напротив. Со убирает от лица палочки с небольшой охапкой острого кимчхи и задумчиво оглядывает Чону. — И с чего тебя это интересует? — Раньше мы разговаривали на крыше, — уверенно заявляет тот и замечает слегка поднятые уголки губ Мунджо, которому нечего скрывать от того, кто уже никогда и никому не сможет ничего рассказать. — Хорошо, — мужчина отпивает охлаждённого пива и вспоминает тот самый момент, когда жизнь научила его не проигрывать. — Я был очень тихим ребёнком. Меня никогда не интересовали игры с мальчиками во дворе, они все утомляли и раздражали меня своей глупостью. Поэтому из-за того, что я любил читать книги и просто наблюдать за окружающим миром, у меня не было друзей. — Неужели? Да ну, мне слабо верится… — не удерживается от язвительного комментария Ю, однако Со игнорирует его слова и просто-напросто продолжает. Кажется, алкоголь уже попал в кровь и его влияние поздновато останавливать. — Когда мне было четырнадцать, я приходил в парк в одно и то же время каждую пятницу, садился на скамейке и читал литературу про анатомию человека до самого вечера. Меня это забавляло, и проводить время в компании самого себя доставляло мне массу удовольствия. Но однажды, в очередную пятницу, ко мне подсел мальчик, который сказал, что тоже интересуется подобным и предложил мне прочесть его книжку про человеческий мозг, и я, не раздумывая, согласился. — Мунджо делает паузу, чтобы насладиться ещё одним глотком напитка, и продолжает: — Я был приятно удивлён. С тех пор мы проводили очень много времени вместе и всегда находили себе занятие, когда были вдвоём. — Не понимаю, как это связано с твоим первым убийством, — Мунджо только тяжело вздыхает и смотрит сквозь Ю, будто проживая каждый момент подросткового периода заново, видя рассказ наяву со стороны. — Через год нашего общения мы стали лучшими друзьями. Я даже чувствовал ответственность за него и ненавидел, когда он разговаривал с кем-то помимо меня. Как-то раз мы договорились встретиться с ним на нашем привычном месте, но он не пришёл вовремя. Я подождал пятнадцать минут и пошёл на его поиски, потому что он не имел привычки опаздывать. Это было совсем на него не похоже. — И…? — И я нашёл его в проёме между местными магазинами, лежащим на асфальте и в луже собственной крови. Как потом оказалось, хулиган из соседней школы избил его до полусмерти без какой-либо причины. — В глазах Чону начало мутнеть, но он не придаёт этому большого значения. Парень старается вслушиваться в каждое слово, однако почему-то сознание в самый ответственный момент решило его подвести и очень сильно опьянеть от одной бутылки. Честно говоря, алкоголь даже вынудил Ю посочувствовать хладнокровному садисту, но он пытается не показывать, что история трогает его до глубины души. Одиночество — слишком щепетильная тема для всегда одинокого Чону. — И ты убил этого хулигана? Это было твоё первое преступление? — Нет, — спокойно выдыхает Мунджо. — Я убил своего друга. — Ю слышит это словно издалека, вмиг Мунджо становится практически сплошным размытым пятном, что не может не напугать. — Что…? — в непонятном помутнении рассудка глухо спрашивает парень. — Я убил его, когда он истекал кровью. Когда он хрипел и умолял меня помочь ему. — Стоматолог кровожадно улыбается, посмеивается, рассказывая каждый свой последующий шаг. В его глазах появляется прежнее безумие, как в ту самую ночь в общежитии, и даже не видя Ю чувствует это. Чувствует прежний ужас. — Я задушил его, смотря прямо в глаза. Я сделал так, что последние мгновения его жизни прошли самым худшим образом, я сделал так, чтобы он пожалел о дне, когда встретил меня. — Я не понимаю… Что происходит…? — пытается добиться ответа опирающийся о кровать парень без возможности удержаться на ней. Он падает, держится за край, стоит на коленях — делает всё, лишь бы не упасть на пол окончательно. — Я разрушил его, предал, я уничтожил всю слабость в нём и стал сильнее сам! — громкий, отвратительный, победный смех заполняет комнату, и голова Чону тяжелеет на сто тонн, одновременно тщетно стараясь осмыслить происходящее. — Я не знаю, что ты придумал себе там, Лапуля, но у тебя не получится обыграть меня в моей же игре! — Мунджо хватает его за затылок, притягивает ослабевшего за считанные секунды, напуганного до слишком учащённого сердцебиения писателя к себе, вырывая опору из-под рук, и шепчет так, что слышит один лишь в мире Ю Чону и никто другой: — Ты — моя единственная отдушина на этой чёртовой Земле. Ты можешь соглашаться со мной, можешь поддакивать и делать вид, что ты смирился с моим существованием, но я знаю, что ты меня ненавидишь. Я знаю, что ты считаешь себя умнее меня, но ты — это мой проект, ты — моя собственность, и ты просто-напросто не сможешь меня одолеть. И сейчас я покажу тебе, почему. — Со с новой силой сжимает кулак с чужими волосами и ловит каждый быстрый вздох оцепеневшего юноши. — И никто, ни один ублюдок не остановит меня. Чону с большим сожалением даже в таком состоянии понимает, что не стоило пить открытую не при нём бутылку пива.