Цугцванг

Чону не помнит, как оказывается на кровати, которая сейчас кажется настолько уютной, что так и хочется закрыть глаза и погрузиться в долгий, обволакивающий спокойствием сном. Контейнеры с едой провалились в небытиё, ворот футболки нещадно душит, а свет ослепляет с новой силой, словно уберегая от силуэта блуждающего по комнате взволнованного Мунджо: ещё немного, и Ю окончательно словит сердечный приступ. Со глотает слюну и нарочито читает свои монологи о победе, как сумасшедший: он много раз представлял этот момент, много фантазировал, каждый раз добавляя новые интересные детали или обстоятельства, а теперь Чону лежит перед ним совершенно беспомощный, словно сам напрашивается на подобные деяния. На самом деле он даже поверить не может в то, как же сейчас судьба отплачивает ему за все совершённые злодеяния — даром, низким поклоном, чашей самого лучшего и дорогого вина в мире, от которого хочется не переставая пьянеть. В какой-то мере мужчина даже побаивается прикасаться к парню, не спеша срывать обёртку и наконец пробовать содержимое на вкус. Хочется насладиться моментом полностью и ничего не упустить. Хочется навсегда удержать в памяти запах молодого, наполненного жаром тела. — Ты не представляешь, как важен этот момент, Чону, — хриплым голосом произносит Мунджо, останавливаясь на одном месте и наблюдая за наконец покладистой «дичью», словно лев за потерявшей бдительность косулей. — Сколько было сделано ради этого. Сколько времени я скрывался и ждал, пока ты будешь готов стать моим настоящим учеником. — Ю слышит слова вдалеке, словно находясь в другом номере. Но они совершенно точно доносятся до него и вынуждают тихо страдать. Как обычно — так, чтобы никто не заметил. — И сегодня ты решил стать моей жертвой сам. Ты же знал, что мне нельзя доверять. Прекрасно знал, что я мог что-то добавить в еду или выпивку — Знал. Знал. Знал. — но ты всё равно согласился поужинать. Ты спишь рядом со мной. Ты не пытаешься сбегать, не пытаешься звонить в полицию. Ты сдаёшься. Сам того не понимая, Чону. Возможно, ты считаешь это каким-то планом, думаешь, что я могу потерять предосторожность и проиграть. — Мунджо нахально усмехается. Он начинает смеяться, громко и устрашающе, так, словно является главным героем самого пугающего фильма ужасов. — Это… Это так глупо, Лапуля. — дантист показательно вытирает несуществующие от смеха слёзы, будто юноша внимательно смотрит на театр одного актёра. — Ты даже не можешь осознать, насколько я умён, на сколько шагов я впереди. Тебе не нужно соревноваться со мной. Тебе просто-напросто нужно смириться и посмотреть правде в глаза. И сегодня я помогу тебе это сделать. Я позабочусь о том, чтобы ты больше не допускал подобных ошибок. Со допивает оставшееся пиво и ставит пустую бутылку около кровати. Ю чувствует, как проседает матрас, как чьё-то тело оказывается рядом и наконец понимает: все его тщетные попытки, все старания, все планы, которые он предпримет и придумает, не вызволят его из этого плена. Единственное, что сможет раз и навсегда спасти парня — это смерть. Либо собственная, либо психопата Мунджо. И почему-то Чону начинает казаться, что Со в данную секунду выигрывает не битву, а настоящую войну. Потому как писатель сдал позиции. Это он лежит без возможности побега, он вопит немым криком о помощи, он попал в ловушку. В нём смешалось всё: от угрызений совести до стыда, от замешательства до угнетения, самобичевания, до самого худшего чувства — потери собственного достоинства. И когда дантист возвышается над ним и поудобнее усаживается на бёдрах Ю, тот лишь дёргается, как испуганный кролик, но дальше одного сантиметра не сдвигается. — Ты в клетке, Лапуля. Не делай себе хуже, — Со упирается руками по обе стороны от головы Чону, сгибает их в локтях и резко приближается к чужому лицу, чтобы продолжить издевательства. — Тебе будет не так больно из-за того, что я добавил в твоё пиво. Но я хочу, чтобы ты запомнил каждую мелочь, каждую секунду нашей близости. Поэтому старайся не отключаться, Лапуля. Будь сегодня послушным мальчиком. Для меня. Ю хочет возразить, как обычно, но тело и мозг отказываются работать в команде и впервые в жизни предают его в настолько ужасающий момент. Он задыхается, дрожит и пытается сбросить с себя напористое тело, а Мунджо даёт попробовать, дарит Чону шанс, которого парень так страстно желает. — Попробуй убежать, — шепчет уже возбуждённый Со в покрасневшее ухо Чону, чередуя томные слова с прерывистыми вздохами. — Ну же. Я разрешаю. Ю слышит насмешку, чувствует её мурашками на коже и старается слиться с кроватью воедино. — Гори в Аду, ублюдок… — еле слышно, с опаской выговаривает Чону и ощущает, как дыхание дантиста медленно и горячо кочует от его уха к губам, с которых и слетело неприятное пожелание. — Пока ты говоришь о своих фантазиях, Лапуля… Я буду воплощать в жизнь свои. Мунджо не спешит. Он небрежно снимает с Чону футболку, особо не церемонясь с его жалкими протестами, и рассматривает в приглушённом свете давно нетронутую никем кожу. Мужчина проводит кончиками пальцев по грудной клетке, спускается ниже, представляет, как к себе бы прикасался сам Ю, будь он в трезвом сознании и с желанием окончательно покориться. Так нежно, легко, словно описывая сложные узоры на животе, можно разглядеть в этом картину, дотрагиваясь до выпирающих на шее вен — можно наблюдать за бушующей бурей в отражении глаз, проходясь тыльной стороной ладони по чужой скуле — можно зажечь такой огонь, который не потушит ни одна пожарная станция. Хочется большего. Мунджо наклоняется и с вожделением целует Чону, делает это против воли, приковывает его руки к кровати, но не останавливается, продолжает владеть ситуацией. Писатель в оцепенении приоткрывает рот и не может не сдаться под напором Мунджо; он ощущает мягкие губы на своих, пытается сомкнуть их, но с треском проваливается и позволяет больше — проникнуть в рот проворному языку змея-искусителя, пальцы которого так крепко сжимают тонкие запястья юноши, что на утро на них точно останутся заметные синяки. Чону безмолвно кричит, когда рука дантиста зарывается в его чёрные волосы и сжимает их, словно в порыве сильнейшего гнева или безумнейшей страсти. Но, наверное, в случае Со Мунджо можно считать это взаимосвязанными мотивами. Сейчас мужчина чувствует себя собой. Настоящим хищником, убийцей. С каждым рваным и быстрым поцелуем, с каждой секундой, когда Со ощущает под собой Чону, с каждой созданной меткой на тонкой коже шеи он становится всё больше и больше похож на своё внутреннее «Я». Опасный, необузданный, желающий только одного на свете — заполучить трофей с именем Ю Чону и поставить к себе на полку, где его никто не сможет тронуть. Со специально ёрзает сверху, заставляет юношу почувствовать, что его ждёт, и не может смолчать, когда выбивает из бедной жертвы очередной стон мучения, призывающий броситься на помощь: — Я же знаю, что в глубине души тебе нравится, Лапуля, — с хрипотцой тихо произносит Со и осторожно прикусывает мягкую мочку уха, аккуратно оглаживая линию бёдер парня, где обычно находилась резинка от спортивных штанов. — Неправда, — находясь в потёмках туманного сознания, заявляет Чону и, кажется, даже хочет дёрнуться, вырвав кожу из чужих крепких зубов. — Правда, — противоречит ему Со и наконец спускается ниже, снимая с партнёра ненужные сейчас штаны до колен. Чону закрывает глаза и забывает, каково это — чувствовать себя уверенным и сильным. Он понимает даже под препаратами — после этого ему не вернуться к прежней жизни, не стать тем Чону, который когда-то заслуживал сочувствие и внимание. Потому что Ю проиграл. Раз и навсегда. Наконец-то он прыгает в бездну, засыпает навечно, отчасти погибает в муках. Становится куклой в руках убийцы, перевоплощается в трусливую мышь, не способную дать отпор. Ю Чону буквально ощущает, как его разбирают по кускам, отрывают от души понемногу и оставляют себе на память, чтобы ликовать и довольствоваться сделанным, чьим-то горем. Но парень смиренно лежит и уже даже не пытается пошевелиться. Он совсем перестал чувствовать, что происходит с его физическим телом. Юноша не видит властного Мунджо, оставляющего на нём вызывающие следы, не видит комнату мотеля, где стал морально разлагаться и терять надежду, и не видит перед собой придуманный разыгравшимся воображением испуганный взгляд Юнгхвы со стороны, если бы прямо сейчас она ворвалась с полицией сюда и спасла его. Это происходит не с ним, а с кем-то другим. С тем Ю Чону, который сам допустил эту ситуацию и теперь расплачивается за свою неосторожность. А он — нет, он — это кто-то иной, сидящий внутри и в безопасности, готовый постоять за себя перед любым, кто не так посмотрит в его сторону. Сильный и храбрый, делающий, что хочет, и исполняющий тайные желания, с титановой волей и бесстрашием. Только вот кто же он? И почему он не хочет выбраться наружу, чтобы помочь? Как бы старательно Чону не пытался заставить себя поменять ход событий в эту ночь, он встречает неистовое противостояние. И дело даже не в истинном зле, снимающем с него нижнее бельё. Дело в том, что у него закончились оправдания и силы бороться. И кто-то этим очень даже доволен. Со тем временем не теряется, а достаёт из своей дорожной сумки небольшой тюбик со смазкой. Мунджо запечатляет в памяти такого мальчишку: обнажённого, с ломкими движениями тела и приоткрытыми пунцовыми от укусов губами, беззащитного, но стойкого, с раздвинутыми ногами и готового принять свою участь. В полумраке не видно, как влажная кожа Чону бы поблёскивала на свету, но солоноватый и самый приятный её вкус всегда будет преследовать дантиста в эротических снах. Он влюбляется в момент, когда измазывает пальцы в скользком геле и дразнит юношу — водит ими по внутренней части бёдер, заставляя чувствовать холод, пачкает плоский живот и даже оставляет мокрые следы на пересохших губах, издеваясь и впитывая каждую эмоцию, которую даёт ему парень. Он владеет, одаривает жаром, проникает в сознание, в кровь, в каждую чёртову клетку и буквально вынуждает Чону измываться под собой, когда доходит до пиковой точки возбуждения и не выдерживает, не останавливает себя перед тем, как стать единым целым со своим учеником. В комнате душно, жарко, кажется, что воздуха в помещении, словно в похороненном гробу, осталось на пару минут. Чону практически ничего не ощущает, только головокружение и некую тошноту, которая медленно подступает к горлу и также медленно отступает. Но ему определённо мерзко чувствовать себя на этом месте — благодаря спутанному и уставшему сознанию Ю может перестать думать, что-то вспоминать или представлять, но он не может перестать чувствовать, как бы не хотел в этот момент. Чону из последних сил вцепляется в плечи раскалённого донельзя Мунджо, чтобы остановить дикое насилие, попросить о пощаде, вернуться к убийствам и больше никогда не быть объектом для чьих-то утех, но сквозь закрытые глаза он не может разглядеть, что творится с потерявшим голову доктором. Мужчина двигается быстро, до боли кусает выпирающие ключицы и сразу зализывает не смертельные раны, короткими ногтями безбожно царапает бёдра, оказавшиеся в плену сильных рук, наслаждается и не может поверить в то, что может так сильно довольствоваться чьим-то телом. Все фантазии, которые так давно в нём таились, все желания, которые он вынашивал на протяжении года, скрываясь от человеческого взора — всё сегодня воплотилось в реальность. Ему хочется большего, хочется ярых протестов, громких криков, борьбы, а затем страстных поцелуев, безумных взглядов, смешавшихся чувств. Он желает отдачи, такое же возбуждение в жилах Чону, желает, чтобы парень добровольно опустился на колени и стал самым послушным учеником на свете, чтобы они горели друг в друге, упивались ненормальной связью, жаждали распущенности и делали это на горе трупов, попивая дешёвое пиво… Мунджо желает окунуться в сумасшествие, но разделённое на двоих. Чону слышит тяжёлые стоны, ловит каждую каплю пота, слетающую с разгорячённого тела дантиста, и принимает его целиком и полностью до тех пор, пока тому не захочется остановиться. Но Мунджо продолжает грубо входить и выходить, совсем отключившись от реальности. Он буквально дрожит от удовольствия, теряет голову, вдыхает запах Чону и делает всё, чтобы он остался на его теле тоже как напоминание, приятный подарок. — Какой же ты… — задыхаясь, рычит Мунджо и вновь вовлекает юношу в ленивый поцелуй. — Какой же ты покорный в моих руках… Я хочу делать это с тобой вечно, Лапуля. — Остановись, прошу… — молит писатель, всё ещё побаиваясь открыть глаза. — Пожалуйста, хватит… — Он не может отключиться, не может потерять сознание и дать себе шанс уйти. Поэтому парню остаётся лишь унизиться — хотя куда ещё больше — и попросить закончить начатое. — Всё для тебя, Чону… Всё для тебя… — Со делает пару последних рывков — самых приятных движений в мире — и позволяет себе закончить прямо на бессильное тело юноши. Он вытирает ладонью мокрый пот, зачёсывает назад влажные волосы, громко выдыхает и плюхается на кровать рядом с Ю, который продолжает неподвижно лежать и витать в пустоте, под наркотическим веществом. — Я никогда… тебе этого не забуду, — устремив пустой взгляд в потолок, с ужасной усталостью и новым травмирующим эпизодом говорит писатель. — Ты прав, Чону. Я тоже никогда не забуду этого, — в блаженстве, добившись своего и добравшись до самой вершины собственных целей, произносит Со. — Ты сегодня вёл себя очень хорошо. — Мунджо поворачивается на бок, привстаёт на локте и гладит ладонью всё ещё горящую от стыда щёку юноши. — Я обещаю сделать тебе достойный подарок за это. — Просто убей меня, — с пеленой слёз на покрасневших глазах просит Чону. — Прошу… — Ну ты не перегибай, всё-таки не твой День рождения, чтобы такие хорошие подарки дарить. Но тебе точно понравится, я обещаю. Чону устало моргает, чувствуя, как по вискам скатываются солёные капли. Он не ощущает, как начинает веять прохладой, когда Мунджо открывает окно на проветривание и остужает накалившуюся обстановку и свой пыл. Парень не думает, как он сейчас выглядит, какой одежды на нём нет, что его ждёт завтра: единственное, чем заняты мысли — безнадёжностью, отсутствием смысла сбегать или пытаться жить дальше. Мунджо вновь толкает воодушевляющий монолог о том, как они с Чону заживут, когда последний наконец полностью откажется от прошлой жизни, но Ю не слушает. Писатель только ощущает собственное гулкое сердцебиение, которое громкими ударами отдаётся в ушах, и сверлит взглядом пошарпанный потолок. Я не знаю, что мне делать. Кажется, что в его теле не осталось ни капли силы духа. Будто из него без спроса вырезали вымышленный орган, отвечающий за противодействие злу, и поставили в банку с жидкостью для наглядного примера, который так и кричит «В тебе нет ничего, чего я должен бояться». И сейчас, в пропахшем старостью мотеле, в тёмной ночи́, с привкусом Мунджо на кровоточащих губах часть Чону действительно отмирает, оставляя лишь того пугливого мальчишку из общежития «Эдем» в тот самый день, когда он потерял всё. Все сеансы с психотерапевтом, все шаги на пути к выздоровлению, новые дружеские и романтические связи — всё было напрасно. Прогресс лечения утерян навсегда, построенный от ночных кошмаров барьер разрушен, а Ю Чону снова не знает, кто он такой. Сын и брат, любящий свою семью больше жизни. Друг, готовый помочь в любое время суток. Хороший работник, сдающий все проекты в срок. Партнёр, с которым можно построить отношения на любви и доверии. Жертва, похищенная психопатом. Убийца, лишивший жизни не одного человека. — Я так устал, Лапуля. Я помогу тебе одеться, а потом ляжем спать. У нас обоих завтра интересный день. Ю безучастно лежит и только медленно открывает и закрывает покрасневшие глаза. Он засыпает быстро, уже одетый в спальную одежду и уложенный на подушку. Но ему всё-таки пришлось почувствовать перед отключкой руку Со на своей талии, такую горячую и уверенную, ту, что не́когда держала его кисти в плену и не давала вырваться. Ночь всегда для Чону была темна и полна ужасов. Но сегодня он впервые в жизни понял, что выражение «кошмар наяву» — не фигура речи, а самая настоящая действительность, которая может прийти за каждым и хладнокровно задушить без сожалений. На следующий день в дневнике появляется новая запись, где на страницах отчётливо виднеются влажные следы от слёз: Я не смог ему противостоять. Я думал, что справлюсь, что в самой худшей ситуации я покажу Мунджо, что он не может одержать надо мной верх. Но вчера мне пришлось прочувствовать, насколько же я ничтожен и слаб. Я не помню деталей. Не помню его действий, взглядов, слов. Единственное, что напоминает об этой ночи, то, что не смогло стереться в памяти и осталось наяву — эти следы на моём теле. Укусы, синяки, царапины — я не смог полностью взглянуть на себя в зеркало. Я спрятался от него, закрыл глаза, хотел разбить в щепки и вырезать каждое последствие моей неосторожности острым осколком. Но я знаю, что не смогу убить себя и облегчить этим свою жизнь, не смогу победить или выйти сухим из воды — теперь я знаю, что что бы я не предпринял, я всегда буду позади. Я попытался смыть их в душе, тёр что есть силы, даже, кажется, добавил пару новых отметин, но ничего. Ничего не вышло, ничего не получилось. Я не могу их не замечать. Они отличаются слишком яркой болью, такой жгучей, охватывающей каждую частичку тела: я думаю, что даже если б мне вспороли горло, я бы не перестал чувствовать, насколько сильно Со истязал меня вчера. Мне так стыдно. Я никогда не смогу признаться в этом кому-либо. Если честно, я уже не слишком хочу, чтобы эти записи кто-то нашёл и спас меня. Как мне смотреть офицерам в глаза? Маме, бывшим коллегам? Остальным людям? Как мне смотреть в глаза моей Юнгхве? Я даже не смогу показаться перед ними. Не смогу рассказать свою настоящую историю, такой, какая она есть. Об этом никто и никогда не узнает, эта тайна обязана погибнуть со мной. И я надеюсь, что эта участь меня ждёт уже очень скоро. Пусть он отравит меня, изобьёт, зарежет, задушит во сне. Пусть сделает всё, что угодно, лишь бы я перестал чувствовать себя шлюхой с самого дешёвого заведения в мире. Этого не объяснить, не расписать, не заставить ощутить на своей шкуре, с этим чувством люди не живут, а выживают. Я слабый, противный сам себе, будто грязный. Я мог что-то сделать. Я знаю, что всегда есть выбор. И вчера я выбрал не бороться, а остаться жертвой. Я мог не пить, мог приложить чуть больше усилий и вырваться, мог позвать на помощь, но я только лежал и жалел себя, как и всегда. Я хочу конца поскорее. Прости меня за такие слова, Юнгхва, я обещал тебе, что буду жить, когда мы решили держаться вместе. Но мне нужно забыть об этом, забыть о тебе и поддаться всему, что со мной происходит. Больше сил противостоять у меня нет. Что бы я не делал, всё становится лишь хуже. Надеюсь, ты поймёшь меня и простишь когда-то. — Ты сегодня такой тихий, — вернувшись после очередных «важных дел», подмечает дантист, когда видит, что Чону сидит на кровати, поджав колени к груди, и даже не шелохнулся, когда входная дверь со скрипом открылась. Он ставит пакет с купленной едой на стол и присаживается рядом с Ю, не сводя с того едкий взгляд: Мунджо очень не нравится, когда его игнорируют. — Я обещал загладить свою вину за вчера, помнишь? Не злись на меня, я приготовил тебе хорошие извинения. — Мне достаточно сюрпризов от тебя, — выплёвывает Чону, даже не посмотрев в сторону Со. Он хочет спрятаться, закрыть лицо руками и не дать увидеть покрасневшие от истерики глаза, но лишь крепче прижимает к себе ноги и старается дистанцироваться от мужчины. Теперь Ю смотрит на него по-другому, ощущает что-то внутри и не может понять, что именно. Всё смешивается, выходит за рамки, вынуждает задыхаться. Каждое слово будто звонкая пощёчина по лицу, а каждый шаг ближе — ножевое ранение. — Возможно, ты забыл, — Мунджо, зная, какую боль собирается причинить, кладёт руку на колено писателя и наконец ловит его взгляд загнанного зверя, который так хотел видеть. — У тебя нет выбора. — О таком забудешь, — бросает парень и дёргается, скинув с себя противную конечность. Уголки губ Со приподнимаются, он не обращает внимания на резкое поведение Чону, но пропитывается чужими страданиями и колким, но приятным электричеством. Кажется, Ю даже после часа в душе всё равно имеет приятный и стойкий запах Мунджо. — Через десять минут будь готов. Ты не пожалеешь о том, что пойдёшь. Чону знает, что будет дальше. Он на ватных ногах собирается, кидает последний взгляд на кровать, где под матрасом спрятаны его болезненные мемуары, и понимает, что после этой прогулки там окажется новая запись. Мунджо выводит Ю из номера, запирает его и оглядывает территорию в поисках слишком любопытных глаз. Но сумерки сгустились к этому моменту настолько, что через редкую рощу можно было пробираться без опаски кого-то встретить. Ю понимает, куда ведёт эта непротоптанная дорога — прямиком в Преисподнюю. Он спотыкается о те же камни, наступает на те же сухие ветки и шелестит теми же листьями: Мунджо снова заставит пойти на преступление сегодня, снова загонит в угол, в то самое заброшенное здание, где, может, до сих пор разлагается бездыханное тело бывшего соседа. На секунду — самую краткую, быструю — писателя посещает мысль о побеге прямо в лесу. Вот так взять, толкнуть дантиста и скрыться в гуще деревьев. Бежать, сломя голову, не жалея ног, забыв о здравом смысле… Бежать и не оглядываться. Рвано вдыхать воздух, резаться о колючки кустов, слиться с темнотой и раствориться в пространстве. Но это не сработает. Чону не будет нарываться, не хочет рисковать, зная, что его может ждать потом в качестве наказания. Со наверняка позаботился и о таком варианте событий — может, повсюду, кроме этой заросшей тропы, расставлены капканы и ловушки? — Обожаю прогулки в лесу, — разрезает треск сучков под ногами Мунджо, так внимательно наблюдая за спиной юноши, будто недовольное выражение его лица появится именно там. — Предлагаю сделать это традицией. Направляемый Мунджо Чону молчит, ускорив шаг. Он находится прямо между двух огней: с одной стороны психопат с невыносимой болтовнёй, а с другой — пока ещё живой труп, ожидающий, пока над ним занесут нож. Ю даже не знает, где хуже — в конце или в начале пути. Наконец юноша подходит к старому строению. Он оглядывает его снизу доверху, но в кромешной темноте, лишь в слабом свете звёзд, он видит только размытые очертания. Воображение Чону рисует какое-то старое, почти полностью заржавевшее промышленное здание, которое наверняка когда-то использовалось по назначению. Вряд ли кто-то проектировал это место как поприще для жестоких убийств. Когда Мунджо, обогнав парня, решает наконец открыть железную дверь, Чону ёжится, слыша тот самый пробирающий до мурашек скрип, словно кто-то решил заточить пару топоров до идеального лезвия или исписать доску новым мелом. Этот запах… Больничный, яркий и очень запоминающийся. Чону плетётся за Мунджо, стараясь даже не дышать, желая вновь очутиться в повязке и не видеть приготовленного для него кошмара. После витиеватых коридоров и пары поворотов Ю заходит за стоматологом в ярко освещённую часть здания, где они были в прошлый раз. В тот раз, когда он вышел отсюда по локоть в крови. — Добро пожаловать в твой личный Рай, Ю Чону! — радуется Мунджо, разводя руки в стороны и гордясь собой как никто другой. Чону опять видит лежащее мужское тело, однако замечает совсем иные детали сейчас: в ту ночь всё выглядело по-другому. Больничная каталка, плёнка на полу, почти законченная работа Мунджо — всё наспех, неаккуратно, без холодного разума, но сейчас… Посередине стоит стоматологическое кресло, к которому крепко привязан полный нетронутый мужчина, чистые инструменты, даже воздух кажется стерильным. Мужчина подготовился так, как ни к чему в своей полной приключений жизни. Ю осознаёт: теперь его очередь запачкать кровью пол. — Чего ты стоишь там? Подойди и посмотри ему в лицо! — будто распорядитель на Голодных играх, с энтузиазмом объявляя следующий тур, предлагает Со. Шаг за шагом, сантиметр за сантиметром — Чону безмолвно приближается к Мунджо, дрожа, как единственный оставшийся на дереве лист в шторм, и наконец достигает цели. — Боже… — парень прикрывает рот обеими руками в немом шоке, не в силах оторвать взгляд от до боли знакомого лица. — Что ты делаешь?! Какой же ты глупый! Я дал тебе инструкцию, в чём проблема прочитать её, болван?! — мужчина прожигает взглядом новичка, который находился на новом месте всего лишь два дня, но уже стал его главным врагом под номером «один». — Этого не может быть… — Я обещал подарок для своего Лапули, — со страстью, предвкушением лепечет Мунджо. — И я подарю тебе смерть отброса, который думал, что может быть лучше тебя. — Пак Бёнмин… — не может прийти в себя Чону и инстинктивно ищет что-то позади себя, чтобы опереться и не упасть в обморок.