Цугцванг

Голоса в голове Чону сплетаются воедино и воют, как стая умирающих волков: громко, безнадёжно, так, словно уходящая полная луна — последняя, которая останется в памяти перед самым концом. Будто самое важное для Ю сейчас поставлено на кон, и ему придётся независимо от собственных желаний принять самое тяжёлое решение за всю недолгую жизнь: убить себя или стать тем, кого ненавидишь больше всего в ней. — Это… Это не может быть он… — тихо, рвано и непроизвольно озвучивает вслух мысли писатель, что тешит слух Мунджо и вызывает такую же непроизвольную улыбку. — Ты же прекрасно знаешь, что я способен на такое. — Нет, это не он, я не верю! — слишком громко вырывается у Чону, который хотел было развернуться и просто-напросто уйти, почувствовав не страх, ожидание неизбежного, а нечто странное — обман. Парень сжимает кулаки, скрипит зубами, больше злится, чем бьётся в истерике при виде новой жертвы Мунджо: какого чёрта он решил устроить спектакль с актёрами, которые не смогут перевоплотиться в истинных героев на сцене? Будто Ю хотел получить определённый подарок на день рождения, но оказывается в недоумении, когда разрывает обёртку коробки и не находит того, чего так сильно ждал. Ю бледнеет, когда быстро осознаёт: по какой-то причине сейчас его тревожит не то, что чья-то жизнь в кресле в опасности, а то, что она не Пак Бёнмина. — Постой, дай мне шанс, — спешно останавливает его дантист, легонько уперевшись руками в напряжённую спину. Мунджо хватает одного прикосновения, одного вдоха запаха Чону — и его голос становится ниже, бархатнее, словно Ю, сам того не подозревая, имеет над ним власть. Власть, которая буквально заставляет Со провести кончиками пальцев по ткани футболки до самого низа, якобы случайно проходясь по позвоночнику. — Ты же прекрасно помнишь его, почему ты так упрямишься? Может, тебе не хватает одной маленькой детали? Секунду, — Со отходит, подбирает какой-то предмет с пола, который Ю сначала не удаётся разглядеть, но когда Мунджо подходит ближе, сердце Чону заколотилось сильнее — очки. С разбитыми линзами, сломанной дужкой и такой знакомой формой. Те очки, которые он хотел сам разбить вдребезги год назад. — А теперь узнаёшь? — дантист с детским восхищением надевает аксессуар на слегка избитое лицо — только пара кровоподтёков и синяков — и демонстративно указывает двумя руками на до этого недостающую деталь образа того самого человека, что так запомнился Чону за недолгое время первой работы. — Но как…? Бёнмин? — зовёт Ю, то ли надеясь на отклик от мужчины без сознания, то ли на молчание, которое докажет — перед ним кто-то другой. — Не сомневайся, Лапуля, это всё по-настоящему. И не говори, что ты ни разу не представлял, как скидываешь его с крыши вашего рабочего здания, а потом смотришь на кровавое пятно внизу, — словно сам Дьявол, науськивая Каина совершить непоправимое, сладко произносит Со. Он громко выдыхает, вспоминая прошлую ночь: — и чувствуешь возбуждение от содеянного. — Ты что, издеваешься?! Ты даже кофеваркой пользоваться не умеешь?! Да как тебя вообще могли подпустить к компьютеру?! — повышает голос обезумевший от недовольства толстый работник компании, когда видит случайно рассыпанный Чону на пол жмых перемолотого кофе. Ю дёргается от внезапного крика, упорно смотрит в пол, в мыслях запихивая эти горячие, только побывавшие в машинке остатки прямо Бёнмину в глотку, лишь бы не посмотреть в его глаза и сорваться. Он собирает их трясущимися руками и выбрасывает в мусор — то, что он бы хотел сделать со своим коллегой, если бы законов не существовало. Чону моргает, пытаясь загнать эти гнусные воспоминания подальше, в темницу сознания, где они не будут влиять на него в такой провокационной ситуации. Но они, будто проливной, сильнейший дождь застилают глаза густой пеленой и заставляют Ю из последних сил держать себя в руках. — Может быть, ты вместо того, чтобы отвлекаться на девушек, будешь работой заниматься?! — снова этот противный крик, вопрос, выбивающий из колеи, стоило Чону взять телефон и ответить на сообщение Джиын. Бёнмин снова это делает — испытывает судьбу, давит, сбивает с ног, наседает коленями на грудь и душит, пока Чону старательно пытается перевести дух и выбросить картинку из головы, где выбивает дурь из этого парня клавиатурой. Ю сглатывает ненависть, кладёт телефон обратно и сжимает мышку так, что, кажется, она раскрошится из-за силы обозлённого на весь мир юноши. — Я… — начинает было Чону, перед глазами которого со скоростью света пролетают те месяцы, где не было ничего, кроме адских мучений и издевательств, от которых нельзя избавиться никак: ни сеансы с терапевтом, ни алкоголь, ни погружение в писательство не помогают вылечить раны, нанесённые слишком глубоко. У Ю пульсирует в висках, учащается пульс, трясутся колени, будто он вот-вот упадёт и скончается в непрекращающихся судорогах, однако сознание играет с ним злую шутку: всё подкидывает, словно в печь — дрова, унижения, что сейчас совсем не на руку без пяти минут мёртвому Паку. — Я скажу Джэхо, чтобы он тебя уволил, — в который раз причитает Бёнмин безо всякой причины. — Такие идиоты, как ты, здесь не нужны, тебе ясно? Заткнись! Заткнись! Заткнись! — Я не могу… — в горле пересыхает за долю секунды, дыхание сбивается, а по лбу скатывается не первая капля солёного пота — словно предчувствуя беду, отходит на шаг назад Чону, не в силах занести нож палача. Этот мудак заслужил. Каждое страдание, причинённое Ю, каждое криво сказанное слово, задевающие заживо, каждый упрёк должен быть сурово наказан, и так, чтобы Бёнмин запомнил это на всю жизнь и вспоминал, как страшный сон. Однако это не роль Чону — не ему вершить судьбы, не ему вымещать злость на недостойных, и не ему подчиняться не своим устоям. — Я не убью его, — писатель осмеливается произнести эти слова вслух. Снова идёт наперекор, хотя знает, что будет побеждён вновь за считанные мгновения. Мунджо смотрит на парня, как на предателя — недошедевр, который настолько упрям, что не даёт себе стать из зашуганной гусеницы пархающей, сильной бабочкой. И впервые с момента их встречи такой уравновешенный, вечно здравомыслящий Со, у которого всё всегда разложено по полочкам, выходит из себя и резко опрокидывает металлический столик с хирургическими инструментами, вынуждая Чону отойти на несколько шагов и почти получить инфаркт. — Да что с тобой не так?! — глаза Мунджо наполняются кровью, в них растворяется сдержанность зубного врача и появляется то самое безумие психопата, которое тот так надёжно скрывает. Эхо от падения горсти принадлежностей мигом распространяется по всему зданию, а за ним — громкий, твёрдый, на грани истерического срыва голос потерявшего контроль Со, столько времени потративший на Чону абсолютно впустую. — Ты…! — он указывает пальцем прямо на испуганного до смерти Ю, который видел такого Мунджо только один раз — тогда, в ту самую роковую ночь в «Эдеме», когда жизнь перевернулась с ног на голову. — Я выбрал тебя из восьми миллиардов людей и сделал всё, чтобы спасти! Но ты… Ты не слушаешь меня, не учишься, ты не делаешь ничего из того, что тебе предначертано, — тембр становится ниже, в голосе чувствуется сочащийся яд, способный убивать на расстоянии. Кажется, Со вложил в него все эмоции, которые до этого так умело подавлял. — У меня есть дом! — отвечает Чону, стараясь хотя бы в этот раз достучаться до похитителя. В его голосе скорбь, боль, утрата — всё смешивается воедино, когда речь заходит о самом драгоценном — о близких людях. — У меня есть всё — друзья, семья, у меня есть целая жизнь впереди, которую я не буду тратить, становясь таким же, как ты! — Друзья и семья?! — Со в привычной манере разражается громким смехом, который отбивается от стен и проникает прямо в самую глубь души Ю. — Глупый мальчишка! У тебя нет никого, кроме меня. И ты поймёшь это, я обещаю, — так самоуверенно, грубо, будто разбивая череп Чону и вкладывая туда эти слова, говорит Мунджо и, к удивлению парня, зачесав назад волосы, уходит, оставляя послевкусие какого-то недопонимания, неразберихи. Почему? Почему дантист считает, что у писателя нет семьи? Эти слова, напомнившие ему о них — своих людях, на которых можно было положиться, которым можно было довериться, которые хлопали его по плечу в тяжёлые времена и говорили «Всё будет хорошо», били в самое сердце. Хоть Ю и не любил, когда кто-то говорил эту несчастную, использованную вдоль и поперёк фразу, сейчас он бы всё отдал, чтобы услышать её хотя бы чьим-то знакомым голосом. Ноги давно не могут держать Чону — и в прямом, и в переносном смысле — поэтому он усаживается на пол и опускает лицо на колени. Холодный бетон и в помине не сравнится с проблемами Ю на данный момент, поэтому он даже не чувствует дискомфорта — только то, как промокает ткань брюк, на которые скатываются уже такие привычные за последнее время слёзы. Он обнимет ноги руками, как ребёнок, и больше всего в жизни надеется, что это конец. Одна пуля, один порез жизненно важной артерии, один удар тяжёлого камня — и всё наконец закончится. Чону сжимает ткань одежды, готов разорвать её в клочья от проклятых эмоций, вызывающих желание биться головой о стену, пока не станет поздно для скорой помощи. Однако единственное, что не предусмотрел Ю — то, что всё-таки есть в этом мире что-то, защищающее людей от истинного зла. Бог, судьба или что-то иное — каждому решать самостоятельно, но для юноши следующие чужие слова становятся спасательным кругом, которого тот так долго ждал, утопая в океане крови. — Чону…? Ю пронзает электрический разряд, заставляющий поднять голову. Он клянётся, что узнает голос позади из тысячи, потому что последний год слышал его несколько раз в неделю при душевных беседах за чашкой чая, которые кто-то когда-то окрестил «сеансами». — Чону, с тобой всё хорошо…? Это трюк Мунджо! Не ведись, это же бред! Этого просто-напросто не может быть! Кажется, писатель точно сошёл с ума. «Это галлюцинации», — убеждает он себя, успокаивает, не терзая ложными надеждами. По отсутствию шумов парень понимает: это не запись. Но, чёрт возьми, Ю готов биться о заклад, что сейчас в его воспалённом сознании звучит тот самый низкий, приятный тон Минхёка, наверное, искренне считающего, что Чону не пропал, а решил спрятаться на некоторое время от внешнего мира из-за своих плохих снов. Вряд ли он вообще когда-то поверил бы, что все его кошмары воплотились в реальность в мини-отпуске, который должен был наоборот помочь ему отвлечься. — Чону… — Ю чувствует, как чья-то тёплая ладонь касается его плеча, быстро оборачивается, испугавшись, как трусливая мышь, и не может поверить глазам. — Минхёк?! — кажется, объём лёгких Чону вмиг увеличивается в несколько раз, будто щёлкает какой-то механизм, когда он наконец видит своего друга — настоящего, наяву, а не в очередной фантазии или сне. — Минхёк! — Ю срывается на тонкий голос, балансирующий между радостью и припадочным срывом, словно если он что-то сделает не так, даже одну маленькую деталь — закричит слишком громко, слишком крепко обнимет или вцепится в руку, которую не сможет отпустить — Хам пропадёт. Со внезапным приливом сил Ю поднимается на ватные ноги и сжимает мужчину так крепко, словно плюшевого медведя в далёком детстве. Он вдыхает запах знакомого парфюма на шее и понимает — это не подделка, не воображение, а самое настоящее чудо. В голове проносятся отряд спецназа, который уже окружил строение из-за особо опасного преступника внутри, мать, ждущая звонка, Юнгхва, которую точно не смогли удержать в участке, потому что она рвалась освобождать его первая со словами «Я могу помочь, я его лучшая подруга!». Чону поцелует её, как только увидит. Она подбежит, без лишних слов будет обвивать руками его шею, даря невероятное тепло, а после он уберёт прядь выбившихся волос ей за ухо, и ответит. Молча скажет, как же скучал, и не сможет больше отпустить. Его сердце трепещет, а улыбка облегчения — такая искренняя и счастливая — появляется и застывает на измученном лице. Он заставляет себя отпустить врача, но до сих пор ощущает домашний очаг, которым веет, кажется, на несколько километров. — Я так рад тебя видеть, Минхёк, — слёзы снова непроизвольно выступают на покрасневших глазах, но теперь уже не от отчаяния, а от чистейшей радости. — Как вы нашли меня?! Надеюсь, за дверьми куча полицейских, которые с охотой всадят десятки пуль прямо в этого психа, — парень оборачивается на проход, куда ушёл Мунджо, и осознаёт: чем дольше они тут находятся, тем больше подвергают себя опасности. — Пошли отсюда! — шепчет он, пытаясь скрыть отчётливое волнение. — Как ты пришёл сюда? Так и выйдем, он ушёл, но может вернуться в любой момент, поэтому… — Чону…! Чону…! — аккуратно перебивает Ю Хам, легонько хватая того за плечи. — Подожди, не спеши… — Как не спешить?! — чуть громче, чем хотелось, вырывается у писателя, искренне непонимающего, почему они всё ещё стоят посередине пыточной. — Ты не знаешь его, Минхёк, он способен на очень многое! — Выдохни, Чону, ты в полной безопасности, — этот тон юноша знает, как дважды пять. Когда Ю рассказывал о кошмарах, паранойе, о том, что ему кажется, будто Мунджо жив и даже, возможно, следит за ним, голос Хама приобретал оттенок скептицизма и больше походил на тон для успокоения душевнобольных. И так как всё, сказанное Ю, было правдой, а всё, сказанное Минхёком, оказалось ложью, Чону настораживается и сбрасывает руки терапевта, совсем не желая представлять плохой сценарий, вмиг написанный в голове. — Что происходит, Минхёк? — будто стараясь достучаться до Хама, задаёт вопрос Ю. — Пошли отсюда скорее, мы не справимся с ним! — Мы не можем уйти, Чону, — отвечает взрослый мужчина, словно объясняя пятилетнему ребёнку самые очевидные вещи в мире. — Или мне теперь называть тебя Лапулей? Нет! Нет! Нет! Пожалуйста, нет! — Что ты говоришь такое…? — парень отшатывается назад, хмурит брови и поджимает губы. Он непонимающе оглядывает мужчину и почему-то видит не друга и собеседника, как некоторое время назад, а незнакомца. Ю наконец встречается с ним взглядом и где-то глубоко внутри, в самой середине, до него начинает доходить: это не тот человек, который когда-то помогал ему выбраться из тёмной пропасти. — Минхёк…? Прошу, Минхёк, давай уйдём отсюда! — не просьба, а самая настоящая горькая мольба, на которую никто не отвечает. — Пошли! — видя, как врач напротив не двигается с места, Ю пробирает леденящая дрожь до мозга костей, и он ещё раз, словно тот не расслышал, говорит: — Давай уйдём отсюда! — Ох, Чону, ты действительно запущенный случай, — тень едкой ухмылки касается губ Хама, который за время сеансов наверняка узнал о Чону гораздо больше, чем он сам. — Нет… — вырывается, будто в истерике, у Чону, в голове которого творится ужасный беспорядок. Он пытается отыскать нужные для себя ответы в глазах терапевта, хоть что-нибудь из прошлого, за что можно зацепиться и удержаться в иллюзии хорошей жизни, но находит лишь то, чего боялся больше всего — обман, который, словно профессиональный боксёр, даёт под дых и заставляет согнуться в боли. — Минхёк, скажи, что ты не за одно с этим психом… Мы же… Ты был моим психологом целый год, я же… Я рассказывал тебе всё, — Ю запинается, теряясь в потоке мыслей, но хочет добиться правды и не отступит, пока не получит. — Да ладно тебе, Чону, ты действительно думаешь, что кому-то когда-то было дело до твоих проблем? — Хам, почувствовав кровь и страх, начинает наступать. Выглядит так, будто сторожевая собака пытается загнать кота повыше на дерево ради простой забавы. — Открою небольшой секрет, Лапуля: тебе не светит хороший конец, о котором ты так мечтаешь. Единственное, что тебя ждёт, это… — Разве Со не говорил, что только он может так его называть? — натыкается на кого-то спиной Чону, стратегически отступая под напором Минхёка, и слышит позади себя второй, такой же чертовски знакомый голос. Юноша вмиг отпрыгивает и оказывается прямо меж двух огней — бывшим врачом и всегда услужливым соседом. — Санхён?! — Ю подозревает, что действие вещества, которое ему подсыпал Мунджо вчера, ещё не прошло, и теперь его сознание воспроизводит реальные образы когда-то знакомых людей, чтобы заколотить крышку гроба окончательно. Кто следующий? Мама? — Я буду называть его так, как хочу, мне плевать, что кто-то говорит! — То есть вы оба всё это время…?! — Чону не набирается сил для продолжения. Он считает так: пока это не произнесено вслух, это считается неправдой. — Притворялись? — предполагает конец преспокойный Кан, которому, кажется, нет никакого дела до происходящего. — Это очевидно, — он безразлично пожимает плечами, разбивая картинку прошлого на миллион мелких осколков, которые падают под ноги Чону и мелкой крошкой впиваются в голые ступни, кровоточащие от глубоких царапин. Всё вокруг Ю — во что он верил, создавал, лелеял в мыслях — всё пало, оказалось фальшивкой. Юноша словно оказывается зрителем на спектакле, где актёры на сцене вежливо откланиваются, принимают аплодисменты и безмерные овации, и Чону, как почётный гость, хлопал громче всех. Подначивая, выставляя из себя дурака, посмешище, которое почему-то решило, что в мире всё-таки есть люди, не имеющие злых помыслов — добряки, которые оказались на его пути совсем неслучайно (теперь понятно, почему), сопереживающие и честные, присланные откуда-то свыше на помощь бедному Чону, так пострадавшему после плена райского «Эдема». Но теперь, когда Ю смотрит на всё сквозь призму реальности, он наконец понимает: всё было продуманно с самого начала. Ненастоящая смерть Мунджо, позволившая ему сбежать, психолог, так обеспокоенный состоянием писателя, сосед, радушно приглашающий на стаканчик макколи — всё грёбанная выдумка, подстава для детей, не способных разглядеть зло там, где оно живёт. Чону оглядывается по сторонам с одной-единственной мыслью «Нужно бежать». Нужно скрыться от всего и всех, забиться в угол и закрыть лицо руками, потому что так просто-напросто не может быть. Ему снова хочется взвыть от душевной боли, закричать что есть силы привычное «Зачем?!», и, наконец, получить внятный ответ хоть от кого-нибудь. Зачем вы испортили мою жизнь?! — Перестань быть таким трусливым, Чону, — подаёт голос Минхёк, желающий побыстрее закончить начатое Мунджо представление, и поехать домой. — Убей его, и дело с концом. — Я… Я не такой… — Это уже начинает надоедать, — вальяжно проходясь мимо застывшего, будто статуя, писателя, протягивает Санхён. Чону улавливает в спёртом воздухе самую настоящую опасность, исходившую от на вид неугрожающего хирурга, и скрипит зубами, желая кровожадно перегрызть ему глотку за всю ложь и причинённый вред. — Всё, что тебя окружает, Лапуля, — слышит Чону появившегося в одном из проёмов Мунджо, который явно перевёл дух и был уже в обычном, приподнятом от психологического насилия настроении, — всё создал я. Думаешь, у тебя есть дом? — Ю встречает этот вопрос грозным взглядом, но в груди чувствует щемящее чувство тревоги — осознание, что в словах Со наверняка есть большая доля правды. — Это не дом, а аквариум. — Мужчина подходит ближе, как можно отчётливее донося в последний раз то, что пытался донести уже десятки раз. — Ты живёшь в искусственном маленьком домике, ходишь на работу с искусственными друзьями, потом приходишь к искусственному врачу за помощью, чтобы после в лифте поговорить с искусственным соседом — и я — твой хозяин. Я наблюдал за тобой каждую секунду через стекло, иногда стучал, чтобы ты обратил на меня внимание, а теперь, когда ты готов, я вынул тебя из аквариума и выпустил в чёртов океан. Искусственный! Искусственный! Искусственный! — Ты… — желает высказать всё Чону, переполняемый обидой, гневом и яростью. — Думаешь, полицейская настоящая? — Не смей говорить про неё ничего! — Да откуда тебе знать, что она не войдёт сейчас с намерением тебя убить?! Откуда тебе знать, что я не подстроил ваши отношения, что она не помогла мне получить тебя?! Образ Юнгхвы в мыслях парня, такой светлый и девственно чистый, будто нереальный, трескается под давлением, и становится темнее. Теперь Ю видит её не с отрядом полицейских, которые врываются и освобождают его из плена, а нечто в её образе, но с ножом, искреннее желающим только крови. Чёрные глаза, душащие его женские руки, её голос, шепчущий грязные слова о смерти подобно зловещему дантисту. Он делает первую ошибку — задумывается. Даёт Мунджо проникнуть в сознание, где и так теперь нужно разбираться не простому терапевту, а целой бригаде специалистов (настоящих), и попадает в ловушку сомнений. А вдруг Юнгхва действительно не та, за кого себя выдавала? Когда-то Чону бы не поверил, что кто-то из его круга является прихвостнями ужаса во плоти, но теперь, когда карты раскрыты… Ю готов поклясться, что сопротивлялся этому, как мог. — Чону…? — вдруг слышит позади себя парень, воспринимая теперь своё имя больше как проклятье, чем дальний отголосок матери. — Чону, это ты? — хрипит очнувшийся Бёнмин, морщась от яркого света, слепящего непривыкшие глаза. Ю не отвечает. Он лишь глядит на бывшего коллегу в кресле, форма головы которого всегда казалась смешной, и легонько щипает себя за ногу, чем проверяет — не сновидение. — Что ты сделал со мной?! Где я?! Да кто вы все такие, чёрт возьми?! — будто веря, что крики и агрессия действительно помогут, распыляется Пак и мигом краснеет то ли от злости, то ли от того, что не оскорблял Чону на протяжении года. — Если он не убьёт этого придурка — им займусь я, — будучи не очень уравновешенным, заявляет давно не наблюдающий чужих внутренностей снаружи Минхёк. — Что?! — от страха Бёнмин звучит как-то по-детски, будто не просит отпустить, а клянчит конфету. — Что вам нужно?! Отпустите меня! Ю будто смотрит немое кино — губы Бёнмина шевелятся в отчаянных вопросах и мольбах, но гулкий звон в ушах, прямо-таки бьющий по мозгам, оглушает растерянного Чону, оцепеневшего от переполняющих ощущений. Однако Пак не умеет ходить по грани, навязывать свою игру и выходить победителем в силу недалёкого ума, поэтому он делает то, на что и надеялся уверенный в себе Мунджо. — Грёбанный Чону, отпусти меня! Я клянусь, я убью тебя, если ты не развяжешь меня! — он пытается безуспешно вырваться, запуская механизм тикающей, отсчитывающей секунды до взрыва бомбы. — Ублюдок! Грёбанный ублюдок! Ю держался. Он сжимал руки в кулаки, надевал невидимый ошейник и пристёгивал его к короткой цепи. Однако есть одно огромное «но». У каждого человека есть свой предел — та грань, которую нельзя переступать. И к сожалению Бёнмина — сейчас он как раз это и сделал. Просто не то время и не то место. Чону не слышит комментариев бывших друзей. Будто под опьянением, он подходит к валяющемуся скальпелю (уже точно не стерильному), подбирает и отключается от внешнего мира — вторая ошибка. И третей ошибкой становится срыв. Ю не останавливается на одном ударе. Его не беспокоят брызги крови, умоляющие остановиться крики или полный наслаждения взгляд Мунджо. Есть только Чону и его прошлая жизнь. И сейчас он намерен уничтожить то, что причинило ему столько боли.