Цугцванг

В воздухе витает едкий густой запах меди, от которого у Чону начинает кружиться голова. Он бросает испачканный бордовой жидкостью по рукоять острый медицинский инструмент, который с лязгом падает на бетонный пол, но не делает шаг назад, боясь последствий — совсем наоборот, смотрит на труп мужчины неотрывно, словно боясь упустить каждую деталь, которая просто-напросто обязана запомниться в голове так ярко, как выглядит сейчас. Из ещё тёплого тела продолжает сочиться кровь, но Бёнмин, к его великому счастью, перестал двигаться ещё на том ударе, который с немыслимой яростью пришёлся прямо в сердце и совсем не оставил шанса на выживание. Футболка, потерявшая естественный цвет, была порезана и сейчас напоминала по большей части грязное лохмотье. Руки уже не пытались высвободиться, ноги не дёргались от адской боли, а безжизненное тело не сопротивлялось. Однако стеклянные глаза Пака, наблюдавшие происходящий ужас из первых рядов, всё ещё были открыты и смотрели на Чону в ответ: что же ты наделал? Заслужил, сукин сын. Смело, стойко, без доли сомнений. Так, будто бы у него руки по локоть в крови каждый день. Строительная прозрачная плёнка на полу, вся одежда Ю и Бёнмина, стоматологическое кресло, и лица — лица обоих! — плотно запятнаны тёмно-красными брызгами, которые уже никогда не смоются до конца: они въелись в кожу Чону, словно какое-то неизлечимое вирусное заболевание, но вызывают совсем не отвращение, а нечто большее — удовлетворение. Чону дрожит, однако на этот раз, впервые с момента похищения, не от страха: он сделал то, о чём мечтал так долго и усердно — отомстил. Жестоко, мерзко, коварно, но отомстил настолько справедливо, что он готов поклясться, что чувствует электрический ток в каждой клеточке своего тела, который наполняет его энергией и невероятной силой. Он вдыхает ещё глубже запах убийства, заполняет им лёгкие, словно затягивается сигаретным дымом, и закрывает глаза — сосредотачивается на ощущениях. Власть. Такая манящая, опьяняющая власть, когда в твоих руках находится чья-то жизнь — это что-то нереальное, божественное, что-то, чего можно достигнуть только выйдя за границы нормального — того, к чему привыкло окружающее человечество. Бёнмин кричал, потому что Чону так хотел. Он рыдал, молил о пощаде, быстрой смерти, был готов на всё, что угодно, лишь бы выбраться — и только потому, что так того хотел Чону. Наконец-то кто-то был на десяток ступеней ниже, слабее, выглядел более жалко и отвратительно, чем он сам. И это ощущение победы гораздо слаще, чем привычный горький привкус поражения. Это подкупает, заставляет тело гореть, а наслаждение — волнами растекаться по венам, благодаря чему писатель шумно выдыхает и чувствует то, что совсем не ожидал при таких обстоятельствах — возбуждение. Неужели всё действительно так, как говорил Мунджо? Ему суждено было стать таким, это заложено в генах? Или люди настолько сломали его, что Ю перестал смотреть в зеркало и воспринимать себя, как часть чего-то большего? Чону — человек без лица, один во всём мире, как песчинка на огромном пляже, которую никто и никогда не признавал, и, видит Бог, природа не создавала его таким. Это всё они. Те, кто должен заплатить слишком большую цену за ущерб, нанесённый когда-то обычному парню, который превратил его в настоящего монстра. Юноша вспоминает свою игру: сожённая до тла Боксун, утопленные близнецы и сломанный вдребезги Намбок, умирающие в его тёмных фантазиях каждый день. Не контролируя себя, он слабо ухмыляется, всё ещё стоя спиной к ожидающим конца ритуала соучастникам «мероприятия»: я ведь могу это сделать! Совсем неважно — будут это именно они или нет. Ведь главное — это то, что кто-то да ответит за приготовленные Вселенной для него наказания, кто-то станет козлом отпущения и разделит боль, которую испытал Чону за все годы жизни. Ю вспоминает все сказанные Со слова и тирады по поводу их природы — всё калейдоскопом проносится в мыслях и концентрируется только на фразе «Мы одинаковые», повторенной даже слишком много раз. Она бьёт по вискам, звучит всё громче и громче, даже вызывает лёгкую мигрень, пока писатель наконец не открывает глаза, вновь уставившись на своё творение, и про себя произносит «Он прав». — Я горжусь тобой, Лапуля, — сейчас прозвище из уст Мунджо звучит не так, как раньше: оно более мягкое, будто раньше он вкладывал в него недостаточно много трепета, который вырывается из его души сейчас. — Я горжусь тобой! — Ты справился, Чону! Справился! — Ты лучший мой шедевр! Единственная похвала, которую Чону услышал с десяти лет, когда мама в очередной раз соврала, назвав его рисунок с кривыми человечками экземпляром с выставки какого-то известного художника. Но что отличало Мунджо от всех, кто когда-то говорил парню хорошие слова — он хотя бы никогда не лгал, когда дело касалось его способностей. Чону заслужил эту похвалу кровью и потом в прямом смысле, и теперь он греется под ней, как под жарким солнцем, прокручивая в голове такое нужное «Я горжусь тобой». Удивительно, что именно Со дал Ю то, к чему он так долго стремился. — Я хочу уехать, — заявляет Чону, даже не собираясь из оставшейся капли жалости прикрыть застывшие навсегда глаза бывшего врага. — Ха-а, — томно тянет дантист, готовый в данный момент сделать для своего ученика что угодно. Он еле заметно прикусывает нижнюю губу, стараясь сдержать рвущуюся наружу страсть от вида Чону в крови, но благо помнит: сзади слишком много свидетелей. — Почему? — Здесь закончилась моя старая жизнь, — отрезает Чону, всё ещё пребывающий больше в своих мыслях. — Я хочу начать новую. — Хорошо, как скажешь, — он вскидывает брови, неспособный в полной мере налюбоваться испачканным Чону, поворачивается к мужчинам и безразлично приказывает: — Приберите здесь. — Он делает пару шагов, понимает, что не слышит посторонних, и предупреждает: — Пошли, Чону. Если ты хочешь уехать, то это нужно сделать сейчас. Ю молча оборачивается, бросив последний взгляд на труп, который наверняка расчленят и разбросают в каком-нибудь лесу, а не мирно похоронят, и с чувством выполненного долга бредёт хвостом за Мунджо. Когда он ступает на участок, незащищённый от внешних загрязнений, на бетонном полу отчётливо виднеются кровавые следы, которые тянутся за ним до самого выхода — и будут тянутся до самого конца, куда бы он не пошёл. Чону молча тащится по тёмной роще уже давно протоптанной дорожкой, и подмечает, на удивление, стойкую тишину, которую болтливый Мунджо впервые за долгое время не старался нарушить. «О чём он размышляет?», — спрашивает себя Ю, пытаясь забраться в его голову. «О тебе, — мысленно отвечает на его вопрос Со, зная задумчивого Чону, как никого другого. — О том, что ты для меня сделал, о том, каким ты стал. Я думаю о тебе и больше ни о ком в этом мире». Они входят в номер, предварительно убедившись, что дорога к нему пустынна и безлюдна, и первое, что делает Мунджо — просит парня пойти в душ и привести себя в порядок. Хоть и подчеркнул, что лично ему бы хотелось оставить всё, как есть. — Но у меня нет… — Держи. — Со протягивает свёрток чистой, новой одежды из чёрных джинс и футболки. Но, вспомнив, что на руках Ю сегодня слишком большое количество крови, он притягивает его обратно к себе и идёт в ванную, где кладёт на закрытую крышку унитаза и говорит: — Я оставлю здесь. Чону заходит в маленькую, душную комнатку вслед за Мунджо, и краем глаза видит своё отражение, где уже не стоял обычный парень, мечтающий стать писателем — там стоял самый настоящий герой лучших детективов, за которым гонится вся полиция города. Он рассматривает себя по-новому, даже с интересом: наконец без слёз, подрагивающих губ, с уверенностью во взгляде и чётким представлением, что делать дальше. — Это нужно смыть, — заметив небольшой ступор подопечного, произносит Со и включает кран с холодной водой в пожелтевшей от времени раковине. — Подойди. Чону беспрекословно слушается. На потяжелевших от усталости ногах он подходит ближе и замирает, когда услужливый дантист мочит край белого полотенца и начинает с осторожностью стирать с его лица красные пятна, начиная со лба и потихоньку спускаясь к подбородку. Ю не дёргается, не боится: все эмоции были потрачены на преступление. Он просто смотрит в глаза напротив, пока ткань бережно, даже нежно касается его левой щеки, и окунается, утопает в них, будто Мунджо по профессии не только дантист, но ещё и гипнотизёр. И, кажется, мужчина замечает прикованный к себе взгляд, но виду старается не подавать, упорно сопротивляясь витающему между ними напряжению и собственному желанию раздеть. — Вот так. — заканчивает Со и понимает, что наконец может снова читать эмоции Чону и наслаждаться, как прежде. — С одеждой сам справишься? — Он хитро улыбается, но прекрасно знает, какой ответ получит. — Да. Чёрт! — У тебя несколько минут. А я быстро соберу наши вещи. — Хорошо. Ю переодевается в ванной комнате, попутно смывая кровь, где осталась, пока Со упорядоченно складывает единственную чёрную сумку, с которой сюда приехал. Он внимательно осматривает номер в поисках того, что мог забыть, на всякий случай заглядывает под стол, тумбочки, кровать и даже под матрас. Матрас, под которым Чону так усердно скрывал от посторонних лиц свой небольшой, но такой кричащий о помощи дневник, что совершенно точно не должен был попасть на глаза Мунджо. — Интересно… — тихо, так, чтобы Ю не услышал, произносит врач и так сильно хочет заглянуть внутрь, что не может отказать себе в удовольствии засунуть нос куда не следует. Первая шершавая страница доказывает, что это точно книжечка Чону, куда он наверняка прячет всё самое ценное и сокровенное: его почерк Мунджо узнает из тысяч. «У него всё-таки остался маленький секрет от меня», — он улыбается, теперь зная о писателе совсем всё, однако закрывает дневник, не прочитав и слова, и кладёт под вещи в дорожную сумку. Мужчине нравятся такие тайны, небольшие, вроде неимеющие ничего особенного, но на самом деле стоящие каждой секунды, которую он когда-то проведёт за чтением мыслей Ю, когда тот позволит. «А он позволит», — уверен Мунджо, посматривая за тем, как грязная футболка юноши меняется на свежую. Они выходят оттуда, оставляя ключи, которые наверняка скоро найдёт парень со стойки регистрации, рано или поздно заметивший, что жильцы из двенадцатого номера по-тихому съехали (хорошо, что в таком районе это не что-то из ряда вон выходящее), в замочной скважине, и усаживаются в машину. — Посиди смирно пару минут, я сейчас вернусь, — бросает Мунджо, включивший свет в салоне, и отходит приблизительно на пять метров, дабы перекинуться парой слов со слегка вспотевшими Минхёком и Санхёном, до этого загружающими в машину второго большой чёрный пакет. Со передаёт ему же грязную одежду и полотенца, видимо, с целью уничтожения, и начинает диалог. Чону даже рядом быть не надо, чтобы понимать настроение разговора: лицо бывшего психолога совершенно точно выражает несколько известных матерных слов, а Санхён, как и раньше при беседах с писателем в дружеской обстановке, остаётся сдержанным и больше безучастным, пока Мунджо привычно толкает какую-то речь и явно подталкивает их вновь на что-то незаконное (хоть кто-то страдает наравне с Ю). Хотя кажется, что иметь дело с подобным приносит им радость. Эти мужчины совсем не похожи на людей, которые не могут дать отпор Со, но что их держит, какие мотивы? Чону разочарованно вздыхает, к сожалению, не являясь телепатом, и продолжает пытаться незаметно посматривать на оживлённую беседу, стараясь научиться идеально читать по губам за пару минут. Пустая тёмная улица выглядит жутко — не хватает только густого тумана, накаляющей обстановку музыки, одного горящего фонаря посередине и маньяка, стоящего под ним с остро заточенным ножом. «Хотя последнего, — думает юноша, — тут как раз таки хватает». Писатель откидывает голову назад, морщась от сильной мигрени, и отчётливо ощущает удушливый запах сигарет, который так въелся в его память в прошлый раз. И почему он никогда не курил при мне? Хочется приоткрыть окна, ещё и услышав при этом обрывок разговора убийственного трио, но Чону не рискует: боится, что это может стоить как минимум пальцев, как максимум — другой части тела, из которой тот непременно приготовит пирог. Ю аккуратно наклоняет голову влево, продолжая наблюдать, однако Санхён, в очередной раз кивнув головой, разворачивается и садится в чёрный автомобиль марки Kia, пока Минхёк и Мунджо неспешно отходят в начало лесистой местности и скрываются за деревьями, что выходит за́ обзор Чону, чем он почему-то очень недоволен. Хоть и, наверное, когда Мунджо выходит из поля зрения, нужно всегда волноваться и быть на чеку, но вопрос «Зачем они пошли туда вдвоём?» не оставляет Ю в покое даже по прошествии нескольких минут. — У меня к тебе личное дело, Минхёк, — сказал дантист и увёл коллегу по цеху в более уединённое место — совсем небольшую поляну, окружённую плотной растительностью, в метрах тридцати от машины. — Я слушаю, — когда они остаются один на один, стоя напротив друг друга, говорит Хам. Сказать честно, он не сильно взволновал — скорее удивлён: обычно их «дела» они решали втроём, но никак не поодиночке. Но вместо слов Мунджо, руки которого чешутся сделать это уже целый час, сцепив зубы от злости, наотмашь бьёт мужчину в лицо, основательно застав того врасплох. Минхёк теряется в пространстве, инстинктивно хватается за разбитый нос, и падает, как тяжёлый мешок картошки, от следующего удара, который приходится по скуле. Он коротко стонет от внезапной тупой боли, но сразу умолкает, когда Со садится поверх его тела и начинает душить с нечеловеческой силой. Тяжело дыша, Мунджо крепко вцепляется пальцами в чужое горло, намереваясь сломать все хрящи гортани разом, и сквозь зубы цедит: — Ещё раз, — в его колени впиваются мелкие камни и палки, но Со даже не замечает саднящего дискомфорта, — ещё раз назовёшь его Лапулей, и я убью тебя. Минхёк дёргается, агрессивно рычит, пытаясь высвободиться и скинуть с себя тело Мунджо, но такой нужный для жизни кислород сейчас не поступает в лёгкие и мозг, отчего голова начинает идти кругом, а сознание — отдаляться. Дантист сверлит своими глазами чужие, красные, выпученные, без слов говорящие «Отпусти, ублюдок!», не останавливается, ждёт, когда в Хаме останется всего одна капля жизни — капля, отделяющая его от неминуемой гибели. Минхёк из последних сил хватается за руки Со, пытаясь хотя бы немного ослабить его хватку, однако встречает такое сопротивление, с каким никогда не сталкивался: будто он встретился лицом к лицу не с человеком, а хищным зверем, желающим разорвать его на куски и не имеющим чувств. — Больше никогда не смей посягать на моё, — Мунджо приближается так близко к лицу Хама, словно хочет выжечь эти слова прямо на нём. — Я обещаю, что в следующий раз доведу дело до конца. У Со получается: он находит в себе силы, чтобы выпустить из рук чужую жизнь, встаёт, пока Минхёк, задыхаясь, кашляет и судорожно хватается за горло. «Он теперь ещё долго ничего не сможет сказать», — хмыкает про себя Мунджо, довольный работой, расстановкой всех точек над «и», и под приятные звуки попыток Минхёка крикнуть в след какие-то особо лестные слова удаляется к собственной машине. Когда он открывает дверь и садится внутрь, Ю с удивлением смотрит на взъерошенного дантиста, дыхание которого было далеко не спокойным, с застывшим, немым вопросом в воздухе. Они там что…? — Я просто преподал ему урок, — поясняет Мунджо, чувствуя на себе прожигающий взгляд сбоку и заводит машину. — Ты что, ревнуешь? — Нет! — даже слишком громко вырывается у Ю, который сам от себя не ожидал столь резкого ответа. — Ты знаешь, что нет. — Ты прав, я многое знаю, — ухмыляется Мунджо, вновь играя с юношей, и наконец отъезжает от проклятого мотеля, которому теперь вообще никогда не суждено получить пять звёзд в рейтинге оценок. Чону ощущает дежавю: ночная дорога, поездка на машине, Со за рулём, он на пассажирском сиденье — всё как в тот самый раз, только что-то изменилось. Сам Ю, его мысли — такое важное в прошлом и нестоящее ничего сейчас. Ещё недавно парень ехал с мыслью, что расправится с похитителем при первой же возможности, а сейчас сам спровоцировал переезд, который на самом деле не был каким-то хитроумным планом — просто вынужденным обстоятельством, без которого нельзя идти дальше. Ему необходима перемена, которая позволит не оглядываться назад и научиться жить вместе с тем Чону, который открылся этой ночью с другой стороны, тёмной. Он закрывает глаза, впервые не переживая о том, что уже не проснётся, и честно признаётся себе в полудрёме: это гораздо лучше, чем трястись от каждого лишнего вздоха врача. Мунджо всегда имеет запасной вариант — наверное, этим знанием и пользовался юноша, когда попросил оставить прежнее место жительство и переместиться в другое. Поэтому в этом не было проблемы: если не хочешь жить в мотеле на окраине, можно поехать в бедный Ахен в паре шагов от центра Сеула, где не ступает нога нормального человека, если ему нечего терять. Хочешь в другой город? Со отвезёт и сделает всё, чтобы его искусство жило дальше. Другая страна? Особая жертва? Токпокки из лучшего кафе? Мунджо готов на всё, абсолютно всё, лишь бы Чону ощутил прелесть подобной жизни и творил дальше, не переставая. Марая руки в крови, доминируя над другими, крича от удовольствия во время очередного акта насилия — дурными намерениями он сам вымостит себе дорогу в Рай. Настоящий Рай на земле. Пока Мунджо витает в фантазиях о том, как хорошо они теперь будут жить, время пролетает незаметно: дорога, изначально казавшаяся долгой из-за гробовой тишины в машине (если не учитывать сопение Чону), кончилась быстро и внезапно. Вот он — пятиэтажный дом, в котором квартиры снимают от силы чуть больше десятка человек. Сразу видно: Мунджо сам выбирал. Мужчина будит Чону и, когда тот протирает глаза, указывает на расположившееся между маленьким круглосуточным магазинчиком и заброшенной парикмахерской старое, совсем убитое здание: — Тебе нравится? В Сеуле не так много людей, которые решатся снять квартиру в этом районе, поэтому народу немного. Но нам это на руку по большому счёту. — Называется «Эдем номер два»? — Смешно, — соглашается Мунджо с лёгкой улыбкой, но не оценивает подобный юмор в полной мере: он старался, вообще-то, можно было и быть благодарным. — Выходи. — Подожди! А если нас увидят? — теперь Ю больше переживает не за то, что его не найдут, а совсем наоборот — за то, что все узнают гнусную правду. — Чону, как думаешь, сколько раз за всю твою жизнь ты проходил мимо убийцы? Люди пропадают каждый день, и каждый день по новостям показывают новые лица преступников. Как считаешь, какова вероятность, что кто-то вспомнит о нас? — Ю задумывается, но Мунджо продолжает: — Оглянись вокруг. Такие районы не для людей, которые хотят светлого будущего. Здесь живут только такие же, как и мы. — Ладно, — сдаётся парень и выбирается наружу. В нескольких окнах на разных этажах всё ещё горит неяркий свет, и Чону внимательно в них вглядывается: что же можно делать в такое позднее время, если вы не серийный убийца? Парень зевает, прикрываясь рукой и осматривает дом дальше: обшарпанные стены, краска, которую слишком давно никто не обновлял, у первых этажей — граффити, в двух, видимо, нежилых квартирах по разные стороны здания — дыры в окнах. Улица освещена фонарями, которые иногда пугающе мерцают, будто начинается та самая сцена фильмов ужасов, которая вызывает сердечный приступ. Даже одиноко стоящий вдалеке автомобиль выглядит зловеще. Хотя бы воздух здесь без отвратительной примеси плесени и разлагающейся падали — хоть в чём-то повезло. Они наконец заходят внутрь и поднимаются на пятый этаж по лестнице, на удивление никого не встретив (если вспоминать ночную жизнь жителей «Эдема»). Квартира располагается в самом конце коридора, окружённая такими же, но пустыми. И это не может не радовать Ю, который уж очень уставал от того, что в той маленькой комнатке общежития даже вздохнуть громко нельзя было, не то, что по телефону поговорить. Пока Мунджо открывает входную дверь, Чону отчётливо чувствует запах сырости, но не придаёт этому большого значения: могло быть и хуже. — Заходи, — командует Мунджо, но больше по привычке, чем по надобности. — Располагайся, а я пока схожу в магазин снизу. Чону садится на брошенный на полу матрас посередине спальни, которая объединяет ещё и гостиную, и кухню, и столовую, и осматривается. Вообще-то по-современному это называется «Смарт-квартира», однако тут больше по-бедному — «Живите и не жалуйтесь». Стены наспех выкрашены блёклой краской — светлой, но, видимо, благодаря предыдущим жильцам-курильщикам она стала неминуемо желтеть из-за постоянного смога. На полу дешёвый паркет, кое-где с небольшими потёртостями и дырками. Возле самого входа — две рабочие поверхности в виде кухонных шкафчиков, плита и гудящий на всю холодильник. Дальше — низкий столик для еды, чистый матрас (наверняка новый) со сложенным на нём одеялом, письменный стол со стулом и деревянная тумбочка, куда, видимо, по мнению арендодателей, должны поместиться все вещи переехавшего сюда человека. Ю не выказывает особого раздражения или недовольства от увиденного — в их ситуации было бессмысленно надеяться на что-то стоящее, но нужно признать, что это жильё выглядит получше, чем предыдущее. Конечно, не так хорошо, как пустующая сейчас квартира Чону, однако выбирать не приходится. Он поднимается на ноги, зевнув ещё раз, потягивается и начинает ходить взад-вперёд, не зная, что делать дальше: открыть окно, разложить не свои вещи, за что точно можно огрести по полной, пойти в душ, может, спуститься к Мунджо? Но Чону посещает другая идея. Получит он за это или нет — его уже не остановить. Ю выходит из квартиры, оставляя ту открытой, и разыскивает лестницу на крышу, куда мигом взбирается, благодаря всех растяп дома за открытый люк и халатное отношение к безопасности. Только его нога ступает наверх, как настроение поднимается: вот он, такой привычный вид, которого так долго не хватало. Город мирно спит, не подозревая об иных его жителях, которые сейчас, возможно, также стоят наверху своих домов и размышляют о чём-то большем, чем что приготовить к ужину или какую рубашку завтра надеть. Ю подходит ближе к краю и садится на бетонный, широкий бортик высотой примерно ему по пояс, который, словно яркая жёлтая лента на местах преступления, кричит «Не заходить!». И Ю не зайдёт. Он наслаждается холодным ветром, вызывающим мурашки по всей коже, глядит вполоборота на полюбившийся город и ждёт, когда же Мунджо ворвётся сюда с угрозами и попытается столкнуть его вниз, чтобы впредь не делал того, чего не велят. Но Чону просто смеётся со своих мыслей и пытается представить, как Со хватает удар, когда он не обнаруживает его на том месте, где оставил. А Мунджо и представлять не надо: его глаза, полные закравшегося волнения, говорят всё сами за себя. Дантист нервно сглатывает, пытаясь вернуть хладнокровие разума, и дышит — мерно, глубоко, успокаивая себя и уверяя, что более вероятен вариант похищения писателя НЛО, чем всаживающий в спину нож побег. Мужчина уверен, нет, даже знает — единственное, куда мог отправиться Ю на новой локации, не спросив разрешения — это их неизменное место встреч. «Он тоже учится играть», — понимает Мунджо и спустя пару минут находит незапертый вход, ведущий прямо к его непослушному ученику. — Ты заставил меня начать волноваться, — спокойно констатирует факт Со, приближаясь к Чону, который неспешно оборачивается и теперь сидит спиной к вызывающим ностальгию далёким высоткам, облокотившись на обе руки позади. — Ты заставляешь меня это делать каждый день. — Ю следит за каждым шагом дантиста, но не двигается и на миллиметр: почему-то это место действует на него, как сильный транквилизатор — заставляет пульс оставаться ровным, а проблемы — растворяться в воздухе и уноситься подальше с порывами ветра. Мунджо становится рядом, достаёт только что купленную пачку сигарет и закуривает. Чону, будто профессиональный зоолог на сафари, чтобы не спугнуть, молча наблюдает за полусогнутыми держащими сигарету пальцами, устремлённым вдаль взглядом и губами, выдыхающими клубья дыма. Они развиваются загадочным узором в воздухе, и завороженный Ю становится частью чего-то действительно интимного, их ночи, их момента, когда разговоры с мужчиной вызывали не прилив ненависти, а уют единомышленников, которые нашли друг друга по чистой воле судьбы. Хотя, по сути, чем те встречи год назад отличаются от настоящей? — Расскажи мне про Минхёка и Санхёна, — просит Чону, будто маленький ребёнок — сказку, и облизывает пересохшие губы. — Пару лет назад я прочитал статью в новостях о том, что в одном из районов Тэгу произошло несколько самоубийств. Люди прыгали с крыш, резали вены, вешались — будто они в какой-то момент сходили с ума, — Мунджо глубоко втягивает дым, пока кончик сигареты медленно тлеет, и продолжает: — Но все погибшие были с психическими расстройствами — кто с затяжной депрессией, кто паранойил, а кто просто говорил со своими близкими про суицид, поэтому никто даже не подумал о том, что это может быть убийство. Идиоты. — он хмыкает и поднимает брови в искреннем непонимании человеческой глупости. — Я поехал туда и узнал, что все они ходили к одному и тому же психотерапевту. Поэтому я решил сам записаться к нему, чтобы проверить свои догадки. — Минхёк сам доводил тех людей до суицида?! — Именно. Он внушал пациентам, что их жизнь действительно ничего не стоит, в чём, конечно, был прав, а потом сам подсказывал, как можно поскорее уйти. Игры со смертью — что-то вроде того. Когда он попытался провернуть такой трюк на мне, я рассказал ему, кто я. Мы поговорили и решили сотрудничать на таких условиях: я научу его работать тихо и с удовольствием, чтобы его никогда не поймали, а он будет помогать мне, когда я попрошу. — Ты попросил его устроиться психологом в Сеуле? — Вообще ему больше нравилось работать психотерапевтом, — подчёркивает Мунджо, однако вспоминает, как Хам позволил себе перейти границы дозволенного, и с осадком плескающегося внутри гнева добавляет: — хотя кого интересует, что больше нравится этому сукиному сыну. — А Санхён? — С ним было проще. Я встретил его в библиотеке поздно ночью. Он читал какую-то медицинскую литературу, и мы быстро нашли тему для разговора. Слово за слово, и вот мы говорим о том, насколько медленно будет продвигаться медицина, пока правительство официально не разрешит экспериментировать на людях и находить новые лекарства от серьёзных заболеваний. — И…? — И я предложил Санхёну то, что ему нужно было больше всего — расходный материал за небольшую плату в виде выполнения моих маленьких поручений, — Со пожимает плечами и как-то разочарованно выдыхает: — Но он совсем не похож на нас. Санхён занимается этим ради науки, а не искусства. Я уважаю его цели, хоть и не разделяю особого интереса к спасению человечества от какого-нибудь рака. — Я до сих пор не могу поверить, что это всё правда, — Ю глядит вперёд, боковым зрением замечая, как Мунджо тушит тлеющий окурок о бортик. — Разве это плохо? — Не знаю, — момент откровения, который вынуждает обоих снова встретиться взглядом. Со находится совсем близко, и, кажется, хочет быть ещё ближе, пока Чону смотрит на него снизу вверх и пытается понять, что же творится сейчас между ними. Потому что эту связь трудно отрицать. Как бы далеко Ю не убегал, он всё равно возращается к Мунджо, где бы ни был, будто судьбе самой интересно, что произойдёт, если эти двое воссоединяться и вместе станут чем-то бо́льшим, чем обычной командой. Чону гипнотизирует подкупающая атмосфера: через какую-то призму ненормальности происходящее кажется правильным. Один из них опытнее, умнее, хладнокровнее, а второй — эмоциональнее, импульсивнее и наивнее: не это ли формула идеальных отношений? — Я не хочу возвращаться, — заявление Чону звучит смело, но не совсем уверенно, будто что-то внутри всё ещё колеблется, но это скорее от сделанного шага в неизвестность, чем боязни потерять прошлое. — А я хочу, чтобы дальше мы шли вместе. Я горжусь тобой. Гордись мной! Гордись! Скажи это ещё раз: горжусь! Набравшись бесстрашия, Чону притягивает за руку ошарашенного таким жестом Со, который оказывается между ног Ю и в плену таких внимательных, затуманенных от воспоминаний убийства Бёнмина глаз. Юноша мысленно снова оказывается в том заброшенном здании, полный сил и контроля над ситуацией, и неожиданно для самого себя возбуждается, пока в голове проносится картина истерзанного тела. Они начинают тянутся друг к другу одновременно, и ничего — абсолютно ничего — не может больше значить в мире сейчас, чем этот первый, обоюдный поцелуй, который положит начало чему-то неизведанному, но такому желанному.