Цугцванг

Кажется, сердце Чону сейчас заходится в таком быстром ритме, будто он только что побежал пятикилометровый марафон, а после мигом припал к губам Мунджо, впутывая пальцы в его мягкие, шелковистые волосы, не желая передохнуть. Парень забывает о каждой мелочи, которая когда-то его беспокоила: он сосредотачивается на своих ощущениях, огню внутри и такому странному, но вызывающему желанию быть подчинённым, благодаря чему вкладывает в поцелуй гораздо больше, чем обычную страсть — он вкладывает настоящего себя. Такого дурного и трусливого, чувствительного и пылкого, порывистого и безрассудного — того, кто так сильно привлекал Мунджо всё это время, что мужчина готов был пойти на миллионы преступлений, лишь бы получить. И Ю наконец открывается перед ним, обнажает свои чувства и взамен получает драгоценный стон от самого хладнокровного человека в мире, неспособного удержать себя в руках. Юноша инстинктивно выгибается, когда руки Со ложатся на его бёдра и притягивают ближе к своим, и такая непроизвольная реакция не может не нравиться дантисту, который не сдерживает свою ликующую улыбку даже в страстном поцелуе. Чону замечает, но это даже забавляет: Мунджо доволен, расслаблен и готов сделать всё, лишь бы продолжить дальше. Не это ли тот рычаг давления, который он искал пару дней назад? Не хватит ли контроля над Со в данный момент, чтобы совершить то, что он задумывал с самого начала? Да к чёрту это всё! Ю касается его шеи, проводит по ней кончиками пальцев, даже хочет попробовать на вкус, но парня нагло опережают: Мунджо первый находит силы оторваться от чужих губ и перейти к зоне пониже. Он прерывисто дышит, ощущая в руках не просто Чону, а целый мир, свой мир, который наконец-то принадлежит ему и только ему, и решает заклеймить его бесстыдным укусом, от которого точно останется синяк. Юноша пытается дёрнуться от неожиданности, но в крепкой хватке Со он ощущает себя так комфортно и спокойно, что понимает: эта ночь точно не станет кошмаром. Мунджо опирается руками по обе стороны парня, напором отклоняя его назад, за пределы крыши, где порывы завывающего ветра кажутся более холодными, контрастирующими с разгорячёнными телами. Ю чувствует приятную опасность, риск упасть вниз или быть замеченными, отчего инстинктивно облизывает губы, запрокидывает полную похабных мыслей голову и открывает больше мест для дразнящих прикосновений. Со поддаётся, идёт на поводу, готовый прямо сейчас разорвать новую футболку юноши и получить желаемое, но неохотно медлит: на сегодня хватит пугать Чону. В его же интересах сделать эту ночь особенной, чтобы Ю не сопротивлялся и в следующий раз. Дантист дарит Чону ещё один краткий поцелуй в губы, а после грубо хватает за руку и буквально волочит в квартиру, где Ю окончательно сдастся и позволит Мунджо зайти гораздо дальше простых прикосновений. Голова Чону кружится, пока он быстро перебирает ногами и старается не отставать от возбуждённого Со, в мыслях которого уже есть картина того, что он сделает за стенами импровизированного убежища. Мужчина заставит Ю перейти границу, окунуться в омут с чертями и наконец почувствовать то, о чём он так много говорил — полыхающий яркими языками пламени огонь внутри, без чего невозможно жить, если ты выбран природой, чтобы автоматически побеждать. Ю справляется и всё-таки добирается до несчастного матраса, куда его мигом толкает Мунджо, садясь сверху на чужие бёдра. Со прижимается всем телом, одной рукой хватает короткие волосы Чону, льнёт к губам, чувствует неопытные, дрожащие руки на спине, скользящие то вниз, то вверх, и ощущает сердцебиение загнанного кролика под собой — только теперь совсем не из-за страха. Ю отвечает, старается держать рот на замке и не сказать что-то лишнее, что выдаст его с потрохами и даст Со ещё один повод для издёвок в будущем: этот ублюдок и так ещё долго будет припоминать ему сегодняшнюю идиотскую слабость. Насладившись осторожными касаниями Чону сполна, Мунджо отстраняется, снимает с него злосчастную футболку, а с себя — чёрную рубашку, которые так упорно отделяли его от горячей кожи Ю, через прикосновения наполняющей неподдельным, искрящим электричеством. Со медленно, сантиметр за сантиметром переходит от шеи вниз, к напряжённому из-за новых ощущений животу, пока Ю прикрывает глаза и отдаётся моменту, будто ждал подобного всю жизнь: дантист явно не во второй раз проводит время с парнем за закрытыми дверьми под покровом ночи. Это чувствуется в умелых поцелуях, уверенных движениях, смиряющем взгляде, когда Чону на короткие секунды открывает глаза и украдкой подглядывает за Со, который каждый раз неминуемо ловит его за этой маленькой шалостью — юноша готов поклясться, что тот без слов приказывает ему не двигаться и быть более послушным, чем обычно. Как ни странно, это распаляет Ю ещё больше, чем расстёгнутый ремень Мунджо. Когда мужчина подцепляет край его джинс, Чону замирает, перестаёт дышать вовсе: в мыслях мелькают обрывочные воспоминания той ночи, когда это случилось между ними в первый раз. Однако неконтролируемый ужас превратился в необъяснимую, пленящую страсть, пересохшее горло — во влажные от требовательных поцелуев губы, попытки сбежать — в попытки задержаться в этой квартире навсегда и никогда — никогда! — не выходить. Теперь, когда Со спешно стягивает с него штаны, а затем и последний, самый тонкий предмет одежды в виде тёмных транков, становится понятно: такой до этого стеснительный, робкий и доказывающий всему свету обратное Чону хочет Мунджо не меньше, чем наоборот. В руках мужчины появляется упаковка от знакомого геля, который Чону в тот раз даже умудрился попробовать на вкус благодаря шутливым пыткам Со. Ю отворачивается влево, всё ещё держа глаза закрытыми, и мысленно пытается убежать от последующих действий дантиста, совершенно не представляя, что он почувствует в этот раз, когда сам же его и подпустил? Будет также больно? Может, стоит прекратить, пока не поздно? А вдруг…? — Посмотри на меня, — хрипло командует Мунджо, выравниваясь с Чону на один уровень. — Лапуля, посмотри. Слова проникают в тело, будто очередное наркотические вещество, смешиваются с текущей по артериям и венам кровью, заполняют разум, контролируют, вызывают ещё больший жар. Юноша борется с собой, начинает непроизвольно напрягаться, но всё-таки возращается в исходное положение и встречается взглядом с Мунджо, расширенные зрачки которого не просто гипнотизируют, а вырывают остатки самообладания — единственного, что до этого держало Чону в относительном спокойствии. — Я всегда говорил тебе и скажу ещё раз: с тех пор, как мы встретились, я делаю всё только ради тебя, — в нескольких сантиметрах от лица Чону говорит Со, утопая в необъятном космосе глаз напротив. Низкий, бархатный голос пробирает юношу до самой глубины души, где уже зарождается зависимая, ядовитая привязанность к таким приятным, желанным словам, что откладываются на подкорке сознания как драгоценность, за которой Чону гонялся всё блёклое существование. — Я живу только ради тебя. И я не посмею сделать ничего, что тебе не понравится. Никогда не смел, и сейчас не буду. Тебе просто нужно довериться мне. Стань наконец тем, кем тебя создали — моим смыслом существования. Сам не ведая, что творит, Ю бессознательно кивает, тянется к Мунджо, проводя кончиками пальцев по угловатым скулам, и гулко вздыхает, когда мужчина аккуратно входит, отвлекая его внимание острой болью в нижней губе, которую тот бесцеремонно прикусывает до крови и наконец пробует её сладкую горечь. Металлический привкус сводит дантиста с ума, вынуждает ещё сильнее углубить поцелуй и вновь сорваться, потеряв голову. Хочется быстрее, сильнее, так, чтобы свело все конечности влажного тела от наслаждения и никогда не отпускало. Однако Со не заходит за рамки дозволенного, располагает к себе, хоть и разрешает себе маленькое истязание — руки Чону оказываются в плену более сильных, что за секунду впечатывают их в стену и сжимают изо всех сил, будто желая сломать каждую косточку в кистях. Раз Мунджо нельзя ускориться до момента, пока из уст вырвется заветный, томный стон, он позволит себе другое удовольствие: будет контролировать каждое движение, каждый вздох и каждую мысль Ю, который непрерывно извивается под ним и совсем тихо мычит, пытаясь скрыть то ли боль, то ли удовольствие. Воздуха в комнате всё меньше, и Чону чувствует это даже слишком сильно: кажется, что ещё немного, и он действительно начнёт задыхаться, пока витающий где-то вдалеке Со даже не отпрянет, а продолжит двигать бёдрами так же властно, как и сейчас. От вкуса крови на языке у Ю кружится голова, но Мунджо будто специально продолжает задевать свежую рану и смешивать с безостановочными, страстными поцелуями, которым, кажется, уже не будет конца. А когда мужчина начинает ускорять темп, Чону вовсе теряет тонкую нить связи с реальным миром и растворяется в Мунджо, сам поддаётся, вспоминает собственное убийство и стонет, сбрасывая такой осточертелый стресс. — Мунджо… — имя вырывается случайно, хрипло, будто в бреду, но Со моментально улавливает его и сжимает руки Чону ещё сильнее: не нужно было делать эту ошибку и наконец, спустя столько времени, произносить принадлежащее ему имя так пошло и раскрепощённо, исполняя самую заветную мечту одинокого дантиста. — Мунджо, прошу… — Я всё сделаю, Лапуля, — отвечает Со, рефлекторно понимая, о чём просит его уставший, измотанный Чону, которому уже хочется дойти до той самой точки и расслабиться, ощутить тяжесть во всём теле и крепко заснуть. — Ты очень нетерпеливый, — подмечает Мунджо и ослабляет хватку, наивно надеясь, что этой сладкой близости ему хватит хотя бы на несколько дней. Но Ю совсем не такой, как его партнёры до этого. Он неудобный, своенравный, не пытающийся угодить — выводящий из строя и заставляющий буквально усилием затаскивать себя в постель, из-за чего вынудить его стонать хочется ещё сильнее. Единственный и неповторимый, идеальный. Со громко, часто дышит, пока Чону, забыв напрочь о наверняка спящих соседях, выкрикивает матерные, грубые слова, которые бесповоротно теряются в горячем дыхании Мунджо. Мужчина держится ещё долгую для обоих минуту и с огромным нежеланием отстраняться от Ю всё-таки выходит, мгновенно пачкая чистый матрас, на котором им предстоит спать далеко не одну ночь впереди. Однако на этот раз обессиленный Со заботится не только о своём удовольствии, поэтому охотно помогает покрасневшему Чону последовать его примеру и доводит дело до конца: Ю изгибается от наслаждения и, не в силах держать эмоции под контролем, до невообразимого сжимает кулаки. Ещё пара секунд, и шумное дыхание обоих мужчин вперемешку с прерывистыми выкриками Чону заполняют томительную, тяжёлую духоту комнаты, где больше не осталось никакого стыда. — Блять… — вырывается у Ю, который изнемождённо трёт глаза и до сих пор не может поверить в произошедшее. — Я так хочу пить. — Мне снова идти в магазин? — в полуулыбке спрашивает Со, чувствуя небывалую тяжесть во всём теле. Он бы с удовольствием сейчас поудобнее разлёгся и уснул, обнимая любимую плюшевую игрушку, которая смотрит куда угодно, только не на него самого. — Я делал вещи и похуже для тебя, — выдыхает Чону и понимает, что больше не чувствует ни капли гнева или вины за содеянное. Жестокие убийства, секс с преступником, обман не имеют никакого значения, когда чувствуешь себя нужным, важным для кого-то. И пусть этим кем-то будет Со Мунджо — плевать! Главное, что ему наконец хорошо — и пусть весь белый свет осудит его за это! Оказывается, всё, что нужно было Чону — находится рядом с ним, и, он уверен, будет находиться до самого конца, что бы не случилось.

***

С момента, как мы приехали в Ахен, прошло чуть больше трёх недель, которые ожидаемо изменили меня. Я всё больше становлюсь похожим на Мунджо, забываю о своём прошлом и делаю вещи, о которых раньше и подумать не мог. Ужасные, отвратительные вещи с теми, кто этого совсем не заслуживал. Но знаете, что? Подумайте, а заслужил ли я того, что сделали со мной вы? Вы все, которые смотрели на меня свысока, унижали и считали никем? Думаете, лучше меня? Это именно вы убили тех людей на самом деле, а не я, запомните. Живите с этой истиной, не принимайте её, но я знаю, как всё было в действительности: что вы посеяли, то я и пожну. Итак, несмотря на то, что приходится спать под невыносимое гудение холодильника, я чувствую себя как никогда лучше. Обычно я просыпаюсь к полудню, хожу в душ, завтракаю, а потом занимаюсь своими делами часами напролёт. Мне нравится гулять по району, особенно в тех местах, где нет надоедливых попрошаек, черпать вдохновение на улицах, а после возвращаться и писать весь вечер на новом ноутбуке, который мне принёс Мунджо. И хоть здесь нет интернета, новая книга идёт хорошо: интересно, выйдет ли она когда-то в свет или останется только в моей памяти, как личные мемуары? Хотя, зная Со, он найдёт способ порадовать меня и каким-то образом выпустит этот детектив, когда я с ним закончу. Это странно слышать от меня, который на первых страницах писал о желании сбежать, но встаньте на моё место и подумайте, почему я всё-таки остаюсь. Мне нравится свобода. Я стал новым человеком без принципов, морали и совести, и впервые ощущаю себя не просто пешкой на шахматной доске, а самым настоящим королём. С тех пор, как Мунджо арендует помещение в нескольких минутах от нашей квартиры, где раньше была ветеринарная клиника, мы убили троих. Каких-то пьяниц или бездомных, наверное, я не слишком допытывался у них, кто есть кто. Они вообще мало что успели сказать, пока превращались в очередные мешки с мусором, но я клянусь, что они также думали обо мне, как и те, кто когда-то найдёт этот дневник. Я монстр. Отродье. Урод. Правда же? Насмешили. Теперь, когда я нашёл дело всей жизни, я наконец-то понял, что мне делать дальше: я буду совершать преступления, описывать их в мельчайших подробностях в своих книгах, которые теперь получаются по истине живыми и достоверными, публиковать под псевдонимом и тихо купаться в лучах собственного успеха, пока Мунджо приводит очередного неосторожного идиота в нашу мастерскую. Я буду насмехаться над вами, убивать, а потом выставлять на всеобщее обозрение, пить пиво и засыпать с ублюдком Со Мунджо, лишь бы отомстить всем за каждый раз, когда я сдерживался, чтобы сломать кому-то шею. Но, к счастью, теперь у меня нет границ. Я буду собой, буду наслаждаться жизнью и смертью сполна, а потом, испачканный в крови, трахаться и плевать на всех тех, кто считает меня психом. Я лучше вас. Сильнее вас. И я не позволю никому ставить себя выше меня. Кроме, Мунджо, конечно, который показал мне тот путь, в котором я так сильно нуждался год назад. И, если ты всё-таки читаешь мой дневник, Мунджо, то иди к чёрту! Паршивая музыка заставляет Чону сделать ещё один глоток пива, которое больше напоминает отвратительные отходы, чем вкусный, освежающий напиток. Он ставит кружку на стол, ёрзает на стуле, пытаясь выбрать удобное положение, а после поворачивается к сидящему рядом Мунджо с уже привычным вопросом: — Ну что, кого-то присмотрел? Старый, почти круглосуточный бар на углу улицы, где Со и Ю стали неотъемлемыми завсегдатаями, как обычно стоит полупустой и пропахший сигаретным дымом вперемешку с дешёвым алкоголем — классический запах дна общества, который Чону теперь может почувствовать за пару километров. Этим заведением владеет один из двух барменов — Йонг, который ещё не обанкротился только благодаря тому, что в этом районе больше нет увеселительных мест, где можно подраться у всех на виду (ещё и под музыку, благодаря которой хочется больше застрелиться, чем потанцевать) и не оказаться в полицейской машине. Для здешних жителей такие развлечения привычны, потому что им просто-напросто суждено никогда не выбраться отсюда, а вот Мунджо с Чону приходится тяжко, когда очередная жена наведывается сюда за своим лентяем-мужем и выгоняет домой: они другие — моложе, лучше, трезвее. Поэтому мужчины уже привыкли чувствовать на себе подозрительные взгляды со всех сторон, слышать шёпот и даже терпеть откровенные издевательства, когда их впервые назвали «богатыми сукиными детьми, которые небось и спят вместе». И, если честно, им было совсем не жаль, когда они отрезали у пойманного бедняги язык, который тот совсем не умел контролировать при жизни. Ещё один плюс: люди тут быстро забывают друг о друге. Мужчины пьют, называют себя друзьями, но после бурного вечера даже не помнят о том, что сидели рядом и беседовали, поэтому выбирать цель ещё легче. Всем будет плевать, если кто-то не придёт, не ответит на звонок, уедет или пропадёт, потому что они все падшие неудачники, которые могли случайно свалиться в канаву и утонуть, выпасть из окна квартиры или найти неприятности и перейти дорогу кому-то важному и безжалостному — а значит, идеальнее места для убийств, чем это, не существует. Вот и сейчас, внимательно наблюдая за окружающими, Со цепляется взглядом за каждого и размышляет, кого лучше выбрать сегодня, учитывая тот факт, что его раздражают абсолютно все люди на Земле, кроме Чону. Из чего следует, что совершенно неважно, у кого отнять жизнь — это убийство не ради убийства, а из любви к прекрасному и недостижимому — искусству. — Может, он? — Со кивает в сторону тихого мужчины средних лет, сидящего в одиночестве с бутылкой холодного соджу. Его столик находится прямо в темноватом углу, где всегда осваиваются только те, кто ненавидит разговоры за барной стойкой, хотят просто спокойно отдохнуть и подумать о своём. — Он нечасто заходит, не думаю, что кто-то заметит. Чону хмыкает и не разделяет особого интереса в этой игре, которую затеял дантист: очень скучно выбирать из кучи похожих отбросов с одинаковой судьбой, о которой они не так сильно пекутся, как обычные, среднестатистические люди. Однако обосноваться в нормальной части города — слишком рискованная затея, что может стоить гораздо больше, чем незапланированный арест. — Может, он, — повторяет слова Мунджо писатель, только уже без вопросительной интонации, и пожимает плечами. — Или… Разговор прерывает навязчивый рингтон телефона Со, который видит на экране имя «Санхён», просит Ю подождать и удаляется на улицу, чтобы поговорить в тишине, не пытаясь перекричать успевших развеселиться уже до вечера посетителей. Чону поджимает губы, закатывает глаза и подпирает рукой подбородок, не полностью ложась на стол — злится и еле-еле сдерживается от того, чтобы пойти и разбить телефон Мунджо на мелкие щепки. С тех пор, как их отношения перешли в более интимное русло, Чону стал замечать за собой какое-то непонятное поведение, которое сводит с ума и не даёт покоя: когда Мунджо общается со своими помощниками, уходит и не говорит, куда, заманивает жертву в их «мастерскую» приятной улыбкой и долгой беседой за бутылкой макколи, Ю готов на более жестокие вещи, чем обычное убийство. Резко подступающий к горлу гнев вынуждает придумывать странные, мерзкие картины, где Мунджо всегда делает одно и то же — сначала он играется вдоволь, разговаривает и улыбается с каким-то мужчиной, а потом нагло пристаёт, соблазняет, забирает, как трофей, и складывает на полку, хвастаясь потом своими наградами или ещё хуже — представляя кого-то из них на месте самого Чону, который, в свою очередь, не так дружелюбен с окружающим миром. Ю не понимает, на кого больше злится в такие моменты: на себя с разыгравшейся фантазией или на чёртового Со, который будто специально ходит по тонкой грани и ведёт себя так вызывающе, что хочется запереть его дома и больше не выпускать. Но Чону не верит в собственную ревность, давится ей и проглатывает, словно ничего не чувствует, потому что только так можно сохранить хоть какой-то контроль и не стать полностью зависимым от Мунджо, его марионеткой. Погруженный в мысли, Чону не сразу замечает, как возле него появляется незнакомый молодой парень, который активно пытается обратить на себя внимание и держит такую же кружку пива, как у него. — Ты не похож на тех, кто здесь обычно сидит, — с улыбкой произносит он, загораживая тусклый свет лампочки позади. Чону заметно дёргается от неожиданности, выравнивается и встречается взглядом с собеседником, что явно ожидает от него хоть какого-нибудь ответа. — А… Ты тоже, — запинается Чону, рассматривая молодого человека, которого никогда не замечал здесь до этого. Тёмные волосы неаккуратными волнами спадают на невысокой лоб, поэтому парень их бережно поправляет и улыбается, показывая пару милых ямочек. — Я недавно сюда переехал и не знаю, куда здесь ещё можно сходить. — Карие глаза при нехорошем освещении кажутся совсем чёрными, но это совсем не пугает, а скорее наоборот — вызывает интерес. Как и, в принципе, одежда, которая выделяется из общей картины криминального района современностью и новизной — тем, чего так не хватает писателю после похищения. — Поверь мне, никуда, — с видом коренного жителя Ахена произносит Чону и безысходно вздыхает. — Я бы тоже хотел проводить время в другом месте: это вызывает только тошноту. — И пиво здесь невкусное! — добавляет парень и напоказ морщится, смотря на свой напиток. — Точно! — подтверждает Ю и на секунду даже забывает о том, что пришёл сюда с кем-то, потому что имея в окружении всего лишь одного человека, он изрядно соскучился по другому, более живому общению с людьми, которых видит хотя бы не каждый день. Даже когда он встречался с девушкой в прошлом, Ю искренне хотелось контактировать не только с ней, но и с иными людьми, что не давало бы так сильно заскучать. — А ты здесь давно живёшь? — Где-то месяц. Сначала сложно освоиться, но потом привыкаешь. — Может, как-то встретимся, раз мы живём так близко? — Э-э… — Чону не может сформулировать мысль так, чтобы она звучала правдоподобно и не затрагивала подробности его личной жизни. — Ну… — Привет, — прерывает идиллию внезапно вернувшийся Мунджо, у которого нет-нет да начнёт глаз дёргаться от бушующего внутри негодования, которое скрутило все органы в узел. Он смиренно, вежливо улыбается, будто выступает на сцене, но готов порвать заставляющий делать это сценарий на мелкие кусочки. — Здравствуйте! — резко кланяется приветливый парень, случайно расплескав немного пива. — Извини, не знал, что ты не один. Не буду мешать! — Юноша разворачивается, уже собирается уходить, но напоследок делает роковую ошибку — бросает то, что лучше бы было оставить при себе: — Увидимся ещё как-нибудь! Не ответив ради собственной безопасности, Чону молча наблюдает за Со, который полным ненависти взглядом провожает безымянного знакомого и скрипит зубами. Ю видит, как обильно пульсирует вена на шее врача — прямо-таки чувствует, как участилось его сердцебиение, и прирастает к стулу: что же мужчина сделает дальше? Это даже немного приятно — видеть, как Мунджо безмерно злиться из-за того, что тот посмел улыбнуться кому-то помимо его самого. «Пора учиться отзеркаливать и анализировать ситуации, чтобы в них не попадать», — даёт Чону дантисту совет про себя и вспоминает, о чём они говорили до этого. — Так… Ты говорил о том мужчине в углу? — Он. — Что? — не понимает Ю, когда Со так завуалированно называет очередную жертву. Писатель, наклонив голову вбок, с интересом следит за взглядом Мунджо и совершенно не удивляется, когда тот сверлит дыру в парне, который только-только отошёл от их стола и занял свой, практически в другом конце бара. — Он будет следующим, — выносит вердикт Мунджо и встаёт, закончив основную работу. — Пошли, нужно всё подготовить. И как бы это печально не звучало, но Квану (как потом посмотрел Чону в документах, лежащих в бумажнике) сегодняшней ночью пришлось умереть. Чону даже не пытался отговорить Мунджо, зная его противный нрав, только нехотя выполнял работу и старался не вспоминать о том, кто перед ним лежит. Они выследили его, оглушили и заволокли внутрь, где прозвучал его последний крик перед тем, как Чону пришлось занести нож и закончить начатое — акт охоты, своеобразной связи между ним и Мунджо, которая с каждым трупом укреплялась всё больше и больше и оставляла в Ю всё меньше и меньше человеческого. Обычный круговорот жизни — кто-то погибает, а кто-то наслаждается, и так до бесконечности, в которой нет каких-либо других уз, кроме созависимых. «Он был хорошим парнем» — крутится в голове Ю с утра, пока разогревается завтрак. Это лишняя мысль, совсем ненужная, дурная, что лишь портит удовольствие и вынуждает вспоминать о былом, в которое уже никогда нельзя вернуться. Именно поэтому Чону медлит с приёмом пищи, одевается и решает прогуляться, освежить голову: перевести дух никогда не бывает лишним, особенно с его-то образом жизни. Юноша выбирается на улицу, даже не выпив кофе, и сходу (видимо, из-за сонливости) сталкивается с каким-то мужчиной, вся стопка книг которого мигом разлетается по тротуару. Одетый во всё чёрное, с натянутой чуть ли не на глаза кепкой и маской, он ставит Ю в очень неловкое положение: столько раз слово «Простите» Чону не говорил за минуту ещё ни разу. — Извините, я правда не хотел! — оправдывается Чону, судорожно собирая на корточках маленькую библиотеку в прежнее положение. — Мне нужно быть аккуратнее! — Ничего, — кратко говорит тот и, снова собрав всю литературу в руки, поднимается на ноги и быстро скрывается за ближайшим углом, не давая шанса разглядеть хоть какую-то черту лица. — Подождите! — вдогонку кричит Ю, когда поднимает с пола свёрнутую в несколько раз бумажку, о которой незнакомец, видимо, случайно, позабыл. — Стойте! — вновь пытается привлечь внимание Чону, который решает спешно проследовать за ушедшим человеком. Однако парень выбегает на тот же перекрёсток, где последний раз видел неизвестного, и осознаёт: тот необъяснимым образом скрылся за пятнадцать секунд, словно сильно куда-то спешил, что заставило преодолеть десятки метров всего за пару мгновений и оказаться совсем далеко. Понимая, что незнакомец, скорее всего, уже не вернётся за какой-то бумажкой, Ю из чистого любопытства разворачивает её и читает про себя, с каждым последующим словом ощущая искренний, неподдельный, выбивающий до конца мелкие крупицы спокойствия ужас:

Я знаю, кто ты, и готов помочь. Встретимся в заброшенном продуктовом в трёх кварталах отсюда завтра, в два часа дня