Благие завершения

— Ангел? — осторожно спросил Кроули. — Ты ничего... не хочешь сказать? — Хм? — Азирафаэль слегка вздрогнул. — О чем, дорогой мальчик? Кроули просто жестом указал на стол перед собой, где он расплачивался за суши-сет, используя кучу монет в одно пенни. Обычно Азирафаэль пресекал такое на первой же горсти, забирая счет и ворча «ну серьезно, дорогой мой» таким безмерно ласковым тоном, что сердце Кроули едва не разрывало ему дыхательные пути; но сейчас он выложил на стол примерную стоимость их обеда и даже дошел до того, что потребовал у бедной официантки сдачи, а Азирафаэль и слова не сказал. — О! — Азирафаэль удивленно раскрыл, а затем неодобрительно сузил глаза. О да, вот он — категоричный паинька-ангел, которого Кроули знает. — Мелочный старый змей, — проворчал Азирафаэль, доставая из кармана пальто несколько фунтовых банкнот, которых там, скорее всего, секунду назад еще не было. — Держите, дорогая девочка. — Он любезно улыбнулся официантке. — Сдачу оставьте себе. — Что ж, не судьба! — бодро заметил Кроули, запихивая пенни обратно в карманы, чтобы в следующий раз использовать их, проезжая мимо будки взимания дорожных сборов. Акико забрала деньги, раздраженно проворчала что-то по поводу английских геев и их странных прелюдий посреди ее ресторана, и ушла искать дедушкину книгу по выращиванию капусты.

***

На обратном пути Бентли включила «Один год любви», и Кроули всю дорогу так морщился, словно испытывал физическую боль, а Азирафаэль, казалось, ничего не замечал, глядя в окно с тем же нарочито отсутствующим видом, что и в ресторане. Кроули стоило бы радоваться. Меньше соблазнов сболтнуть что-то потенциально опасное. Но Кроули не радовался.

***

— Азирафаэль? — Кроули замешкался у дверей книжного магазина. — Знаешь, если тебе надоела моя компания, я могу просто... Я пойму, ангелы и демоны не созданы для того, чтобы проводить так много времени вместе, если со мной становится скучно, ты только скажи… — Нет! — выпалил Азирафаэль, и, по крайней мере, он снова уделял Кроули безраздельное внимание, это было приятно. — О, мой дорогой мальчик, я не хотел, чтобы ты подумал… мне вовсе не скучно, что ты, ни капельки! Я просто… задумался. Да. Ничего важного, так, ерунда, мне очень жаль, что ты почувствовал себя обделенным вниманием! (Кроули недовольно зашипел от того, что это выставило его каким-то капризным ребенком, но дело в том, что, в принципе, это было не так далеко от истины.) — Может, зайдешь? — спросил Азирафаэль немного умоляюще. Он никогда не мог ему отказать. («Это был твой шанс, глупец, — укорял Азирафаэля внутренний голос. — Ты мог согласиться и лет десять держать дистанцию, пока не сможешь снова находиться рядом с ним без необходимости зацикливаться на других вещах, чтобы не поддаться Соблазну. Он же сам предложил! Азирафаэль откровенно проигнорировал эту мысль и решил быть образцовым хозяином до конца вечера, проявив должное внимание к своему гостю, чтобы загладить прежнюю грубость.)

***

— Еще? — Азирафаэль выхватил пустой бокал из рук Кроули. — Ну, почему бы и нет. — Кроули потянулся, пытаясь поудобнее устроиться в кресле, которое было рассчитано на человека гораздо ниже и круглее него. (Он не осмелился присоединиться к Азирафаэлю на диване. Это точно было чревато последствиями.) — И налей побольше! — крикнул он вслед. Он был уверен, что скупость на спиртное считается грехом в каком-нибудь из священных писаний и просто заботился об Азирафаэлевой… что бы там ни было у ангелов вместо бессмертной души. Азирафаэль в ответ лишь пробормотал что-то совсем немилосердное, отчего Кроули не смог сдержать довольной улыбки. Оставив надежду с удобством устроиться в кресле, Кроули встал, чтобы немного размять ноги, и направился к углу с растениями. Рядом с Альбертой находились, если Кроули правильно помнил, Виктуар, Уилл и Оскар, и все они задрожали от ужаса, когда он приблизился. Наклонившись совсем близко, он вновь вселил в них страх перед Кроули, прошептав несколько особенно метких угроз в листья Оскара. Когда с этим было покончено, он перешел к граммофону. Он пролистал старые виниловые пластинки, сказал «буэ!» достаточно тихо, чтобы Азирафаэль не услышал, и, наконец, остановился на самой близкой к «бибопу» записи, которую смог найти в коллекции. Он запустил пластинку. Конечно, она была отвратительна, но выбирать не приходится. — Ой, Кроули! — Азирафаэль вернулся с двумя щедро наполненными бокалами в руках, а алкогольный румянец на его щеках указывал на то, что он отхлебнул немного из бутылки, пока наполнял их. — Ты выбрал мою любимую песню! — Серьезно?! — Кроули скорчил гримасу отвращения. — Эту? — Ой, прекрати, — фыркнул Азирафаэль. — Я выучился под нее гавоту. Чудесный танец, жаль, что он вышел из моды. (Кроули, в свою очередь, считал, что гавот стоило предать забвению сразу после придумывания, но счел благоразумным не высказывать это мнение вслух.) — У меня уже несколько десятилетий не было партнера по танцам… — вздохнул Азирафаэль, испуская волны тоскливой меланхолии. — Ах, иногда мне этого ужасно не хватает. Кроули задумался. Гавот вроде бы не особенно интимный танец, не так ли? Ни физически близким, ни откровенно развратным его не назовешь — два друга вполне могли бы танцевать его без того, чтобы один из них вдруг почувствовал необходимость признаться другому в вечной любви посреди танца. Верно? Верно. Верно… — Можешь научить ему меня! — предложил он, прежде чем успел передумать. — Научить тебя? — Азирафаэль поднял одну бровь, излучая сомнение, которое, с точки зрения Кроули, было совершенно необоснованным. — Научить меня, — подтвердил он. На лице Азирафаэля промелькнуло нечто, в чем кто-то посообразительнее Кроули — непонятливого, тупоголового идиота — мог бы распознать борьбу между желанием близости и боязнью последствий, Соблазн, вспыхивающий и вновь подавляемый, и все жарче разгорающееся желание уступить. Все, что Кроули смог вынести из этого короткого спазма, — это то, что любовь Азирафаэля к гавоту была явно глубже, чем он думал, и что его очевидно раздирало противоречие, танцевать его с демоном или не танцевать вовсе. — Ну? — Он протянул руку. (Это было немного похоже на тот раз на потрескавшемся асфальте авиабазы, и в то же время нечто совершенно иное.) Азирафаэль посмотрел на него, и в этом взгляде отразился весь вес тысячелетий знакомства. Что-то внутри Кроули — явно более проницательное, чем сам Кроули — при виде него одновременно вздрогнуло и обрадовалось. — Ох, ладно, — почти легкомысленно сказал Азирафаэль, отставляя вино и беря Кроули за руку. — Постарайся показать себя с лучшей стороны… с другой стороны, дорогой мальчик!

***

К тому моменту, когда мелодия оборвалась и Азирафаэль отправился переустанавливать иглу граммофона, Кроули шесть раз наступил на ногу Азирафаэлю и один раз, каким-то образом, на свою собственную; и, что еще хуже, очевидно, благословенный ангел не возражал против того, чтобы подправить осанку Кроули, положив твердую руку на любое место от его плеч до бедер, даже на поясницу. Решив, что для такого он еще недостаточно пьян, Кроули взял свой бокал, превратил вино в виски и мигом осушил его. Стало лучше. Кроули снова наполнил бокал и повторил алгоритм. Еще лучше.

***

Оказалось, что Азирафаэль не только ужасно давно не практиковался, так еще и был кошмарным учителем, но в тот момент они оба были слишком пьяны, чтобы об этом заботиться, поэтому спотыкались, смеялись и издевались над гавотом так, что прежний преподаватель Азирафаэля из неприметного джентльменского клуба плакал бы горькими слезами. — Ты ве-ик! великолепен, дорогой мой! — наконец со смехом выдохнул Азирафаэль, и Кроули с трудом мог поверить, что в какой-то момент всерьез думал от этого воздержаться. Слегка пошатываясь, он вернулся на исходную, предлагая Азирафаэлю еще один танец. Или два, если ему захочется. Да сколько угодно.

***

Когда Кроули далеко за полночь наконец вышел из книжного магазина, все еще напевая эту небесную, трижды помазанную мелодию, а Азирафаэль пьяно хихикал и махал ему вслед, он был в лучшем расположении духа, чем когда-либо за долгое-долгое время. Алкоголь заглушал жгучую боль неутоленных желаний, и, ну правда, Кроули должен просто перестать быть жадным демоном, который хочет больше, чем ему положено, и начать довольствоваться тем, что у него есть. Потому что у него действительно был Азирафаэль, в том скромном, обманчиво личном смысле, что он хранил каждый его вздох и улыбку, знал его до мельчайших деталей с самой зари времен и мог определить, когда он хочет какао, еще раньше, чем это поймет сам Азирафаэль. Все это должно чего-то да стоить, решил Кроули, и позволил этой мысли метаться в голове, пока она не заглушила все глупые частички, без умолку требующие «БОЛЬШЕ-БОЛЬШЕ-БОЛЬШЕ». Со всей твердой убежденностью основательно пьяного человека Кроули поклялся отбросить все это. Любовь, тоску, надежду. Пусть все исчезнет по щелчку. Останутся только дружба, платоническая привязанность и чистая неразбавленная радость наблюдать счастье Азирафаэля. Да. Он мог это сделать. — Я полн-стью мьняю св-ю жизнь! — гордо объявил Кроули, опускаясь в Бентли на водительское сиденье. — Сколько можно чахнуть? — торжественно вопросил он. — Я д-волен тем... тем, что имею. Даааа! Всервно любовь — эт тупо. Кроули широко и гордо улыбнулся. Ну вот, и почему трезвый Кроули с этим так мучился? Все ведь очень просто. Щелкнул проигрыватель. И впервые за много-много лет Бентли заиграла песню, не выпущенную группой "Queen" в полном составе. — Любовь убивает, — пел Фредди Меркьюри в своей первой сольной записи. — Длится всю жизнь, не отпускает тебя, потому что любовь не оставит тебя... — В покое, — прошептал Кроули и, несмотря на свое впечатляюще пьяное состояние, внезапно почувствовал себя очень трезвым. Все метафорические ящики и шкафы, которые он небрежно заколотил, вновь с грохотом распахнулись, и любое твердое решение, которое он мог принять, вылетело в окно, обернулось дымом, исчезло. Пуф. — Ну что ты, рай возьми, вытворяешь?! — прорычал Кроули, распахивая дверь машины и неустойчиво вылезая наружу. — Не думай, что я н-не заметил! Думаешь, это смешно, да? Издеваешься надо мной! Он указал дрожащим пальцем на лобовое стекло Бентли. — Предательница, — холодно припечатал он. — Я думал, что ты, уж ТЫ-то всегда будешь на моей стороне! — Я оглянусь назад и скажу, — защищалась Бентли словами Фредди, — что сделал это ради любви! — Любви!? — выплюнул Кроули. — Любовь мне ничего хорошего не принесет! Я, черт возьми… просто несчастен, понимаешь ты это? Да лучше мне… и не задумываться о любви. Он сглотнул. — Зачем ты меня мучишь? — хрипло спросил Кроули, в его голосе слышалась такая боль, что бензонасос Бентли чуть не разорвало пополам прямо под капотом. Она сменила пластинку — вполне буквально, правда в этом случае речь идет скорее о пленке. — Я виноват, я должен извиниться, — нерешительно попыталась она. — О, нет-нет, завела себе гараж, вот в нем и паркуйся! — зашипел Кроули, пытаясь скрестить руки, но не обладая для этого достаточной координацией. — Между нами все кончено! Бентли потрясенно замолкла. — Правильно, вот и молчи. — Кроули сердито зыркнул на нее и потопал прочь. — Я поеду на общественном транспорте, — бросил он через плечо. — Посмотрим, как тебе ЭТО понравится! Бентли это не понравилось. Ни капельки не понравилось! О, черт побери, она же не хотела, чтобы… чтобы… — Впусти меня вновь в свое сердце, — отчаянно умоляла Бентли. — О, любовь моя, прошу, останься! Кроули проигнорировал ее, превратив крайне изумленную порцию воздуха во флягу, наполненную алкоголем, и тут же опустошил ее. Алкоголю удавалось изгнать эту душевную боль прежде, получится и сейчас, решил Кроули.

***

Ночью в метро царила определенная совершенно уникальная атмосфера. Как будто в полночь метро оглядывало себя и решало, что не желает оставаться нормальным даже в самых сомнительных смыслах, приглашая в себя всевозможные странности. Категория необычного потеряла всякий смысл, и даже самые нелепые происшествия были классифицированы как «ничего необычного, у вас тут не занято?» Это было поистине волшебно, если вам нравятся подобные вещи. Кроули никогда не сталкивался с этой неуловимой особенностью ночного общественного транспорта — в принципе, он и с обычным транспортом был очень мало знаком — и, к своему удивлению, обнаружил, что ему это нравится. Даже очень. Просто в этом было что-то такое… человеческое. Кроули часами мог развалившись сидеть и смотреть, насколько странно, своеобразно и восхитительно беспорядочно ведут себя эти в высшей степени изумительные создания. Он уже видел здесь молодую женщину с унициклом и готическим макияжем; беззубого старика с гоночными полосами на колесных ходунках; девушку, связавшую уже больше двух метров шарфа Тома Бейкера; и слишком много людей, которые не считали нужным носить обувь — впрочем, один из них хотя бы надел носки. Кроули даже удалось в некоторой степени разделить пассажиров на классы, один-два представителя которых было в каждом вагоне. Тусовщики, появляющиеся группами минимум из пяти человек и накачанные таким ядреным коктейлем из чистого, неразбавленного порока, что у Кроули еще больше плыла голова — хотя это могло быть вызвано и странной сигаретой, которую курил один из них. Слишком хорошо одетые мужчины и женщины, старательно пытающиеся скрыть свои драгоценности и вздрагивающие от каждого шороха, изо всех сил притворяющиеся, что не смогут несколько лет прожить в роскоши, продав одну только верхнюю одежду. Обязательно — молодая пара в конце вагона, уже далеко вышедшая за рамки приличий и совершенно не заботящаяся о том, кто их видит. И, конечно же, группа, к которой Кроули причислял себя: деловые люди в костюмах, которые казались слегка не в пору, даже если на самом деле были как раз, помятые от долгого дня и нескольких пинт пива и с несчастным видом глядящие в пустоту. Кроули был уверен, что в этом последнем отношении он их всех превзошел. Он угрюмо наблюдал за тем, как свет старых слегка желтоватых ламп освещает других пассажиров, и пытался наслаждаться абсурдностью всего этого, не думая о том, как бы ему хотелось когда-нибудь привести сюда Азирафаэля — посмотреть на людей. Ему бы это понравилось, Кроули был уверен. В одном вагоне было больше человеческой изобретательности и креативности, больше случайности, чем в Раю и Аду когда-либо появится, даже если дать им еще шесть тысяч лет и несколько полезных советов в придачу. На следующей остановке вагон покинул молодой человек, приговаривающий своей розовой собаке: «Шире шаг, шире шаг!» — И Кроули подумал, что он, возможно, уже очень близок к тому, чтобы по-настоящему понять, почему эти чуть улучшенные обезьяны понравились Богу больше всех остальных творений. Но как раз перед тем, как он это осознал, полный танцев вечер взял свое, и он тотчас уснул.

***

Ведется довольно много споров о том, могут ли демоны, с их отсутствием надежды и воображения, видеть сны. Неудивительно, что, как правило, им это не удавалось, даже при должном старании; но Кроули гордился тем, что был единственным демоном, который порой становился исключением. И в ту ночь он вновь оказался таким исключением, хотя это был очень необычный сон, и он быстро забыл все самые интересные подробности. (Для интересующихся: Он смутно помнил, как Азирафаэль караулил его сон и объявил, что ему надоело ждать — чего, недоумевал Кроули, — так что он договорился с кем-то, страдающим от похожей проблемы. В следующий миг он уже сидел на диване Азирафаэля и напивался, с ним был мальчишка Пульцифер — хотя Кроули мог поклясться, что краем глаза видел, как тот продолжал превращаться в животных, — но когда он огляделся, оказалось, что диван стоит посреди часовни поместья Тадфилда, а монахини проводят какую-то свадебную церемонию. Пара у алтаря обернулась, и Кроули почувствовал себя так, словно его окатили ледяной водой. Может, и правда окатили, это все-таки был сон. Анафема, одетая в строгий костюм, стояла под руку с Азирафаэлем в самом прекрасном свадебном платье, которое Кроули когда-либо видел, и они смеялись, счастливые и явно только что поженившиеся. Кроули смутно помнил, как застонал «Нет!», и Ньют рядом с ним жалобно согласился. А потом, совершенно неожиданно, там оказался Адам, занимавший в его поле зрения неоправданно много места, склонил голову набок и сказал, весь такой невинный, ужасный и древний: хочешь, я начну все сначала? Я ведь могу, знаешь ли. Кроули не запомнил, что он ответил, только то, что в следующее мгновение он уже сидел в объятой пламенем Бентли, а рядом с ним пустовало обгоревшее и почерневшее тело Азирафаэля. — О, мой дорогой мальчик, — прохрипело оно мертвым голосом, полностью лишенным чего-либо характерного для Азирафаэля. — Тебе стоило сказать мне. Его челюсть рассыпалась в прах, но оно продолжало говорить. — Теперь уже слишком поздно. Кроули закричал во сне.) Также было немало споров о том, какое значение следует придавать толкованию снов, демонических или нет. Мы лично считаем, что они совершенно бессмысленны и не имеют абсолютно никакой связи с событиями ни прошлого, ни будущего, а посему могут быть радостно проигнорированы.

***

Когда Кроули на следующее утро пришел в себя — очевидно, он источал достаточно злобную ауру, так что люди стеснялись его будить, — на нем не то что лица не было. Нет, он был начисто лишен не только лица, но и вообще каких-либо индивидуальных особенностей, их словно с хирургической тщательностью срезал какой-то безумный маньяк, напрочь позабыв сшить то, что осталось, в хоть сколько-нибудь жизнеспособную форму, что, как можно представить, было бесконечно хуже. Кроули поблагодарил Кого бы то ни было за то, что на нем уже были солнцезащитные очки, когда он выполз на... какой-то станции, он не обратил внимания на название, но все равно старался даже не смотреть на пасмурное лондонское небо, чтобы оно не пронзило агонией его мозг. Кроули вошел в ближайшее кафе, слегка застонав от резкого звона колокольчика над дверью. Протиснувшись мимо детской коляски, неудачно поставленной между столиками, и рюкзака какого-то студента, Кроули буркнул в сторону стойки что-то, что в общих чертах можно перевести как «кофеин, в любой форме», и опустился на ближайший стул. Похмелье, размышлял он, было не просто злополучной химической реакцией в мозгу. Это было состояние души, личное убеждение, целое умонастроение, и Кроули не мог от него избавиться, даже протрезвев. Он обратился в похмельеизм; теперь он сам стал похмельем. Погрузившись в пучину страданий, он уронил голову на руки. Где-то на стойке стояло портативное радио, праздно играющее какую-то музыку, которую Азир… нет-нет, он не будет сейчас думать об ангеле, — музыку, которую некоторые могли бы насмешливо назвать «бибоп». Песня только-только начала нравиться Кроули, взойдя на этот типичный для песни с радио путь в стиле «кошмар» — «ме» — «ну, ничего так» — «восторг!», когда переключилась на какую-то кошмарную американскую проповедь. — Друзья, это время настало вновь! — прогрохотал Марвин О. Бэгмен. — Время пообещать пожертвования и отдать силы Иисусу Христу! Итак, готовы ли вы, братья и сестры? Я спрашиваю, ГОТОВЫ ЛИ ВЫ? Потому что, позвольте мне сказать вам, Вознесение уже близко! Оно настигает нас, так что молитесь со мной, молитесь, чтобы Он судил нас справедливо, как верующих, коими мы и являемся, молитесь! Кроули закатил бы глаза, если бы не чувствовал, что они могут выпасть из черепа, если он попытается это сделать. — Соедините свои сердца со мной, соедините свои сердца с ИИСУСОМ, и давайте петь вместе, пока нас возносят! Он угрюмо посмотрел на свои ладони. Если это снова будет «Когда меня захлестнет Вознесение, садись за руль моего пикапа» — Кроули проявлял интерес к религиозным фанатикам и, да, регулярно проверял их прогресс, — то он Кем Угодно клянется… Тишина. Ну, не совсем тишина, все еще были слышны слабые помехи радио, но никакой пародии на музыку кантри с зашоренными текстами не последовало. Никаких жалких просьб о пожертвованиях. Никаких разговоров. Ничего. Кроули поднял голову. Радиоприемник, стоявший на стойке — пустой стойке — все еще зловеще молчал, и Кроули вдруг понял, что в кафе он остался один. Вокруг него были повешенные на спинки стульев пиджаки и забытые сумочки, наполовину полные стаканы и недоеденные пирожные, даже блокнот официанта лежал между столиками, как будто его владелец просто уронил его там, где стоял. Кроули сглотнул, поднимаясь на почти дрожащие ноги. Коляска. Пустая, внутри — только одеяло и маленький плюшевый зайчик. Разбитая чашка в луже остывающего чая за стойкой. Мириады признаков жизни, но ни единой души в округе. Это невозможно. У Кроули закружилась голова. Невозможно. Он попятился назад, схватил портативное радио и стал перебирать частоты, спотыкаясь, проходя мимо столиков. Тишина, автоматический плейлист, тишина, помехи, тестовый звук… Он выскочил из кафе на пустую улицу, где было полно машин без водителей и растерянная собака бегала кругами, волоча за собой поводок. — Нет, — простонал Кроули, охваченный ужасом. — Нет… Радио в его руке внезапно взревело всплеском помех и заговорило ужасным, искаженным шепотом: Внизу, под громом верхней глубины, Там, далеко, под пропастями моря… Теннисон, «Кракен», машинально подумал Кроули. А потом, вспышкой паники, — Азирафаэль! Что, если он… что, если… Кроули заставил себя подавить ужас, сковавший вены, и уже собирался бежать к книжному магазину — слава Кому бы то ни было, он был недалеко, — когда яркая полоса пронзила воздух перед ним. Кроули попятился. Прямо перед ним на тротуаре горела маленькая лужица огня. На его глазах метром левее расплылась еще одна. Чувствуя, как в нем снова поднимается весь старательно сдерживаемый ужас, Кроули очень медленно поднял голову. Угольные тучи клубились и завихрялись над Лондоном, кроваво-красные молнии вспыхивали на гротескных призрачных лицах, которые появлялись и исчезали в небесах, обрушивая на город огненный дождь. Кроули видел вдалеке огненные шары, огромные, как кометы, что ползли по воздуху, врезаясь в здания, и небоскребы прогибались под их силой и рушились, как песчаные замки. Хаос. Суматоха. Армагеддон. — Пока огонь последний бездны моря не раскалит дыханием в КОНЦЕ, в КОНЦЕ, в КОНЦЕ, — мрачно протрещало радио, и Кроули выпустил его из онемевших пальцев, как очередной покинутый на улице предмет, и побежал. Его мысли были полны огня и Азирафаэля, и «неужели-опять-неужели-опять-неужели-опять», и ни разу за свои шесть тысяч лет — даже на авиабазе — Кроули не испытывал такого чистого, смертельного ужаса.