Затихнет ветер

Зелье не помогло и разве могло оно помочь так поздно? Теперь-то Рокэ понимал ясно, то была истерика измученного человека, теперь, даже если пить его каждый вечер... Он знал, что не сможет. Разумом еще искал выходы, но сердцем уже понимал, что не сделает этого. Навязчиво вертелось в голове подслушанное в детстве: жена дора Бласко упала с лошади и потеряла дитя. Рокэ слышал, как старый мориск рассказывал отцу. Еще обдумывая эту возможность - только подтолкнуть случай, в доме полно лестниц, высоких подоконников и карнизов (нет, в самом деле, взять в соучастники убийства лошадь он и не думал), лениво размышляя над возможностью, он уже знал, что не сделает подобного своими руками. Дважды ведь не казнят. А еще, приходит странная мысль. Каково ему? Или ей. Маленький человек будет не нужен никому, даже собственному родителю. Рокэ таится и не принимает гостей, разве что иногда разводит светские беседы с Окделлом, от которого таиться нет смыла и чтоб уж совсем не сидеть затворником. Но и эти редкие визиты по настоянию лекаря приходится прекратить, как назло все подряд хвори цепляются к Рокэ так, что даже Лаки приходится выгнать из постели и не пускать в комнату и кабинет - иначе никак не проходит зуд и слезы. Неожиданный гость все же появляется на пороге. Перед разговором с ним Рокэ вызывает Хуана и прямо при Валентине велит рэю Суавесу подготовить себе расчет. Ясно, чьих рук это дело. Даже если бы не аллергии, прочие хвори, чумовое поветрие или весенняя лихорадка... Этого человека быть здесь никак не должно. - Вы не помните? - Валентин смотрит пристально - Они решили, что... Это будет смешно. Ни я, ни вы не могли сопротивляться, пусть и по разным причинам... Рокэ останавливает его взмахом руки и Придд мгновенно замолкает. - Вы выгораживаете кого-то? - Рокэ возвращает взгляд. Он не верит, не хочет верить, - Мало ли, какие уродливые формы может принимать глупое, искаженное благородство. - У вас шрам на ключице и родинка над... Пощечина резкая и хлесткая, Валентин не торопится повернуть голову, но продолжает говорить, ровным голосом рассказывая о той ужасной ночи. Какое-то время Рокэ растерянный в самом деле слушает, не в силах прервать, но, взяв себя в руки, наконец шипит: "Хватит!" и, когда Валентин перестает его мучить, Рокэ последние силы тратит на то, чтобы не сесть прямо тут же на пол, сжимая голову руками, и просто ждет, пока его отпустит тошнота. Он помнит события, но ничего не чувствует от рассказа, он себе запретил чувствовать, но вот же тело, очевидно, помнит, раз мутит и холодеют руки. - Я могу... Как-то помочь?... - Так жалко звучит вопрос. Жалобные, нет, ничтожные, неуместные и наивные слова. Рокэ медленно поднимает руку, вновь призывая замолчать, а отдышавшись, берет Валентина за запястье и кладет его ладонь себе на живот. Глядя ему в глаза, он прижимает его руку к тому месту, где который день беспокойно пинается маленькими ножками несчастное дитя. Накрывает руку Валентина сверху своей, потому что пальцы мальчишки дрожат, он не смотрит Рокэ в лицо, он смотрит куда-то в пространство и хочет отдернуть руку, но Рокэ не позволяет этого. Подожди, подожди, вот сейчас. Маленькая ножка толкает почти там, где их руки и Рокэ перемещает обе ладони так, чтоб они оказались прямо над ней. Лицо Валентина непередаваемо и Рокэ, криво улыбаясь, отнимает руку. - Теперь я мучаю вас? Через мгновение Валентин, опомнившись, отнимает свою ладонь. Он молчит. Рокэ понимает. О чем тут говорить. - Хотите, если выживет, разумеется, отдам его вам? Воспитаете, как своего наследника или случайного бастарда. Как вам будет угодно. Валентин смотрит несчастным взглядом, куда растерял всю решительность и холодность, и что за кошки дергают Рокэ за язык, он просто хочет посмотреть может ли быть в этих холодных цвета северного льда глазах еще больше боли: - Или не отдам. Рокэ видит во взгляде Придда отражение своего же страха. Неизвестность, тяжкое чувство вины, которое не пережить и не загладить, но прорастающие на осколках боли и ужаса чудо сотворения. - Знаете, как в Багряных землях воспитывают побочных детей шады? У них, этих детей, есть все, что они только пожелают, но родителям они не нужны. Может и этого ребенка ждет нечто подобное? Рокэ ничего не обещает Валентину, а тот ничего и не просит. После его ухода Рокэ долго еще сидит у камина, бездумно глядя в огонь. О, и, конечно, успокоившись, сжигает подготовленные Хуаном бумаги, мучительно подбирая слова для не слишком витиеватого извинения... Куда же они без Хуана. А ребенок неожиданно замирает и перестает толкаться ногами. Рокэ кажется, что перестает. Он больше не чувствует эти беспокойные дерганья: эй! я есть! Рокэ все еще нехорошо, но больше от страха, он все больше времени проводит в постели, гладит живот, в попытке вновь почувствовать движение маленьких ножек и ругает себя за неосторожные слова. Врут лекари будто не рожденные еще дети чувствуют настроение родителя или не врут? Рокэ шепчет ему или ей едва слышно: - Я так не сделаю, ниньо, не сделаю, малыш. Не отдам тебя, никому не отдам. По настоянию Хуана Рокэ возвращается домой в Кэналлоа, в родные стены старого замка, а лекари и знахари всех мастей поят его всяческими отварами и в один голос велят больше лежать и меньше беспокойств, но куда уж больше и меньше? Между ним и юным Приддом нет ни клятв, ни обетов, даже договоренностей на словах нет, но Рокэ зачем-то пишет ему, когда от бремени разрешается. Сообщает всякие ненужные никому подробности о его дочери и просит, нет требует, присутствовать на наречении имени и, кстати, выбор оного тоже оставляет за Валентином. Два месяца, что письма ходят туда-сюда, дитя живет без имени и даже без какого бы то ни было ласкового прозвища. Рокэ хочет отдать ее на попечение нянек и выбросить из головы, но все равно то и дело приходит смотреть. На такую маленькую, такую красивую, улыбчивую, подвижную, живую, столько уже пережившую вместе с ним. Кормилица дочки кладет ее Рокэ на колени и показывает, как говорить с ней, чтобы она слышала, как "играть", чтобы поняла ласковый тон, улыбалась в ответ на улыбку. Когда, через два года, Лизабетт впервые вылетает к нему из детской с криком "Матушка!", произнося по-детски не четко, Рокэ останавливается, как пораженный громом, замерев, а она жмется к ногам, не понимая почему ее не берут на руки и не целуют розовые нежные щечки, как обычно. Он сдается и берет ее на руки и слушает невнятные еще слова, о ее маленьких детских делах и позволяет маленьким ручкам цепляться за воротник и путаться в волосах. Ему хочется отодвинуться, не чувствовать прикосновений, но не хочется ее обижать. Рокэ меняет всех до одной нянек настрого запретив им учить ребенка подобному, но она уже запомнила и никак не может перестать. "Матушка, матушка..." и тогда он сам уезжает, возвращается в ненавистную Олларию, в которой давно уже ничего ему не нравится и не держит, но поняв, что трусливо спасается бегством из своего же дома, решает все по-другому. Он отсылает Лизабетт к Валентину, а тот с готовностью забирает и принимает маленькую герцогиню Алва у себя в Придде. Впрочем, выдержки Рокэ хватает еще на два с половиной года, не больше. Мучительно долгое время неясной тоски и неосознанного желания узнать как она там без него. Говорит ли на кэналли или уже забыла то немногое, что успела узнать, умеет ли читать, носит ли голубое, предпочитает ли ему фиолетовое, встает ли на рассвете, как прежде, или в темном утре северного замка стала совсем совенком?... Он не выдерживает и пишет Придду о том, что хочет видеть свое дитя и будет в столице под зимний Излом. Маленькая Лизетт, к удивлению Рокэ, помнит его, она скучала и, несмотря на то, что у Спрутов ее любят и на взгляд Рокэ даже слишком балуют, все это время ждала. Ждала, когда ее заберут домой. Весь вечер она ходит за Рокэ хвостом и нянька отчаивается призвать девочку к порядку. Рокэ тоже сдается и гладит по волосам подлезающего под руку ребенка, с трепетом касаясь не длинных темных локонов с голубыми бантами. После ужина, пока присутствующие взрослые изображают видимость светской беседы, Лизетт засыпает у Рокэ на руках, пусть и не помещается уже как раньше. Ножки и ручки длинные, она напоминает теперь не прелестную живую куклу, а паучка или багряноземельскую обезьянку. Рокэ понимает сейчас ясно, что поступает с ней хуже, чем поступала его мать, Долорес Алва, с ним, становясь отстранено-холодной, иной раз вовсе не замечая, но если Рокэ приходил к ней с трудностями или детскими своими проблемами - всегда слушала и готова была, в меру сил, помочь. И если сейчас он снова оставит Лизетт, если просто уйдет, это окончательно сломает что-то хрупкое между ними. Рокэ не хочет, чтобы она запомнила его холодным и далеким, запомнила эту тоску, так, как он запомнил Долорес Алва. А еще некстати вспоминает, как обещал: "Я не отдам тебя, только выживи" и вот же, как легко оказалось забыть собственное обещание, как затмила одна душевная боль другую. Рокэ остается в особняке Приддов на ночь, а за завтраком с тщательно скрываемым замиранием сердца, наблюдает сияющие глаза Лизетты, когда она понимает, что так любимый, пусть и непутевый, родитель не привиделся во сне. - Поедем домой, ниньо? - спрашивает Рокэ, уже зная, что она простила его. Может быть, она даже не поняла, что он намеренно хотел ее оставить, и просто ждала, когда все станет по-прежнему. Когда-то он думал, что у нее будет все, кроме родительской любви, теперь он точно знает: у нее будет все.