OurFlagMeansGetARoom

Капитан сказал — пусти их на дно, Из, и не трахай мне мозги своей ерундой. Сказал — не хочу их видеть, не хочу даже помнить, что они существовали, я давал им шанс жить. Говорил уверенно, и даже голос не дрожал— только почему-то отвернулся, смотрел в стену. Стена была, видимо, жесть какая интересная. Не оторваться. Формально говоря, теперь ничего и не мешало. Пустить с хорошей дистанции пару ядер чуть ниже ватерлинии — забава детская, а смотреть потом, как эта падаль тонет — забава для тех, кто постарше. Можно просто полюбоваться, а можно развлечься охотой: из людей в холодной воде выходят неплохие мишени. Нет, этих надо было топить сразу, чтобы не успели начать орать. Чтобы покой капитана не нарушал предсмертный вой ебаного Стида Боннета, его мольбы и крики ужаса. Этих надо было топить, чтобы никогда больше не повторились те мерзкие недели, чтобы больше никогда не бояться называть капитана по имени, чтобы жизнь была прежней, размеренной и понятно. Любой утопленник оставляет круги на воде, но любые круги на воде со временем утихают. Сейчас капитан все ещё проводит вечера в одиночестве, воет от тоски и пытается собрать по кускам своё разбитое сердце — бессмысленный шматок вялой плоти, который ещё никому не принёс ничего, кроме проблем. Но это и хорошо, нельзя сломать то, что уже сломано, и нужно просто явиться к нему с новостями: Стид Боннет и его команда уже на дне. Все кончено, Эд, теперь ты снова целый, и этот вор, что украл у тебя тебя самого, больше никогда не потревожит твои сны. А потом боль потери станет яростью, которая легко переплавится в страсть, гнев и вожделение. Эд будет ненавидеть — но не себя за этот приказ, нет. Он будет ненавидеть Иззи, за то, что этот приказ был исполнен. Будет ненавидеть слова, которыми ему сообщат об исполнении. Будет ненавидеть — но уже не сможет отпустить, потому что если Эд останется один, то эту ненависть, всепоглощающую, тёмную, рвущую на части, он сможет обратить только на себя. Ебаный Стид Боннет чуть ли с борта не свисал, и Иззи сдержанно облизнулся, представляя себе как прямо в это лицо войдёт пуля. Конечно, лучше бы ножом, перерезать горло, пробить сердце, а потом быть рядом, пока жизнь покидает тело, пока кончается этот кошмар, что чуть не украл Эда... Кошмар улыбнулся. Иззи представил себе, как пробивает ножом его подбородок, язык, доходит до носа, как в глазах Боннета плещется паника — но почему-то глаза Боннета становились глазами Эда, пустыми и погасшими. Почему-то даже в фантазии предсмертные хрипы этой твари мешались с всхлипами Эда — звуком, который Иззи не желал слышать никогда и был готов отдать все на свете, чтобы не услышать снова. — Медленно, — Иззи как со стороны услышал свой голос, слова опережали разум. — Дадим им сдаться. Продадим в рабство. Команде нужны деньги. С этим спорить было бы сложно. Под ебаным Стидом прибыль была никакая, но он был богач сам по себе. До сих пор не прижимало, остатки еще грели брюхо — но хороший старпом думает на полгода вперёд, хоть и живет сегодняшним днём. Их можно продать. Их совершенно невыгодно убивать, и плевать что их больше, и плевать, что они знают корабль. Дым от первого выстрела уже рассеялся, в ушах почти перестало звенеть, ебаный Стид лежал на палубе обмякшей сломанной куклой... Идеальное зрелище. И пугающее. Почти четверть часа прошла после выстрела, Иззи ждал — ждал, не сводя взгляда с бесчувственного тела Боннета — пока корыто медленно опускалось в воду, а команда перебиралась на борт «Мести» по одному. Лицом в палубу, руки за спину, остальных держать на прицеле. Повторить. Повторить. Почти четверть часа Эд где-то там у себя знал, что все кончено. Он не вышел из капитанской каюты, не позвал Иззи к себе, он просто был там, наедине с собой и своими мыслями... Последние предсмертные конвульсии этих недель кошмара, перетерпеть ещё немного и Эд окончательно станет собой прежним. Боннета на палубу опустили аккуратно. Для этого ублюдка Иззи даже подошёл ближе: жив. Дышит. Жаль, жаль. Ничего не может с первого раза сделать. — Что стоим? Связать и в трюм, в отдельную. Аристократ же... Понимать надо. За аристократов больше дают. Если бы не было в команде нескольких новых человек с Окракока, тащить на борт всю эту падаль было бы самоубийством. Интересно, но что они надеялись? Что капитан просто позволит им подняться на борт? Решит поговорить? Вот уж воистину, если Господь решает кого-то покарать, первым делом отбирает разум. Проверить охрану в трюме. Каждый шаг по лестницам все ещё отзывается чудовищной болью, но это правильная боль, от неё легче думать, от неё уходят сомнения. Израэль Хэндс принадлежит Чёрной бороде всецело, не оставляет ни мысли, ни вздоха для сомнений. Защитит своего капитана даже от него самого. Отдаст себя, не задумываясь, только этому единственному человеку. Например, сейчас возьмёт пистолет и разрядит его... Ебаный Стид не пришел в себя в тот самый момент, чтобы увидеть лицо своего убийцы. Он прижимался щекой к полу, дрых, и во сне его губы шевельнулись — беззвучно, но слишком, сука, понятно. ты не имеешь права на его имя — Присмотрите чтобы не орал, — Иззи кивнул охране. Убедился, что у пленников остаются только новенькие. И пошел, сука, наверх. Капитан — конечно же — был у себя. И когда Иззи открыл дверь, в него не прилетел выстрел, нож, разбитая бутылка... Уже неплохо. Ничего неожиданного. Он сидел в своем кресле, повернув его боком к двери. Рука мягко держала трубку, волосы частично закрывали лицо, ебаный Стид не заслуживал даже смотреть на этого человека, касаться его рук, думать о нем. Никто не заслуживал. — Капитан. — Сделано? — Эд поднял голову, посмотрел Иззи в глаза. Хорошо. Сейчас, сейчас кончится это безумие, сейчас все станет на свои места... — Сделано, — Иззи кивнул. Ничего не изменилось. Эд не расправил плечи, не вскочил. Не улыбнулся. Пустота в его глазах осталась пустотой. Он коротко, безразлично отмахнулся. За годы рядом с Черной бородой Иззи видел лица тех, кого убивал, сотни раз. Видел лица тех, кто оставался в живых — кто стоял и смотрел, как их близких насилуют, пытают, режут на куски. Видел лица людей, которые как будто неосознанно пытались стряхнуть со своих лиц и одежды кровь и ошметки плоти. Они никогда не казались ему приятными, но нужно было посматривать, чтобы беспомощное отчаяние не перешло в бунт. Чтобы они не навредили Эду, даже не думали. Это лицо — лицо человека на коленях, у которого от близкого осталось только кровавое пятно на тонущем корабле — Иззи видел не в первый раз. Этот не встанет. Хотелось закрыться, спрятаться, сбежать, но он смотрел, жадно смотрел и понимал: этот — не встанет. Эд, его Эд, этого не перенесет? Чего-то в мире не перенесет? Что за бред? — Они в трюме, — сказал Иззи, не меняя интонацию, продолжая разговор, словно не смотрел сейчас как его капитан умирает — и словно не видел теперь, как единым ударом в него возвращается жизнь. В тот день, когда Эд серел и умирал у него на руках от рваной раны в бедро, было легче. В тот день Иззи мог выть, проклинать всех богов, звать на помощь, и помощь пришла. Сегодня никто не придет. — Я приказал... — Грохнуть десяток крепких рабов. Не везти их во Фрипорт, не продавать там, не получить за это денег. Отличный план, капитан, у нас же все заебись с абордажами, в золоте купаемся, жратвы завались, — он закатил глаза. Как каждый раз, когда Эду приходило в голову что-то тупое. Как столько раз раньше. — Из, — Эд начал что-то говорить. Ничего хорошего. Ничего хорошего он не может сказать вот этим своим незнакомым, чужим голосом, голосом, который у него для ебаного Стида. Нет. Нет, нахуй такие радости не нужны Израэлю Хэндсу, просто нахуй... — Они в трюме, — он перебил, самым грубым образом нарушая субординацию. Черная борода наказал бы его за это. Черной бороды здесь не было. Или?.. — Борзеешь, Хэндс, — сказал тот, а потом усмехнулся. — Иди. Они там под твою ответственность. И не еби мне этим мозги. Он верил — пару часов верил, долбоеб херов, что принял правильное решение, что капитану нужно еще немного времени, что когда на горизонте покажется Фрипорт, капитан уже грохнет Боннета сам. Он что-то делал, с кем-то разговаривал, а потом увидел капитана снова. У стены, что отделяла пленников от большей части трюма. У драной стены, в которой щелей было больше, чем досок. Эд стоял, прижавшись к ней лбом и ладонью. И смотрел. Смотрел, а Иззи смотрел на его профиль, на его губы, на его глаза. Эд не услышал его трость, когда Иззи подходил, но сейчас рисковать не хотелось. Пока лучше было на нее не опираться. Он развернулся. Он пошел вперед. Через пару шагов в ботинке мерзко хлюпнула кровь, но это было уже неважно. Забиться в каморку, запереть за собой дверь, спиной её подпереть — и прямо там и сползти на пол. Дышать хотелось пиздец, но воздух остался где-то за дверью, а смысл потерялся где-то по дороге, и все, что получилось — накрыть руками свои же губы и горло, чтобы не издать ни звука, не привлечь внимания. Сухие, беспомощные рыдания не отпускали, беспомощность выкручивала ребра, он не хотел вставать, не хотел помнить, не хотел быть. Мимо кто-то ходил — или ему казалось. Даже в самой каморке кто-то хмыкал и дышал — бред, никого там не было. Она и одного-то человека с трудом вмещала. И если это было чем-то, что называлось сердцем, Иззи Хэндс не желал иметь с этой дрянью ничего общего.

***

Вообще это же была отличная идея. Стид пришёл в себя, и теперь что-то рассказывал своим людям через две решётки. Кажется, опять сказку. Эд не очень хорошо слышал, немного шумело в ушах. Иззи нашёл отличное решение. Довезти их до Фрипорта и продать. Намного лучше, чем бесплатно, быстро и просто обрывать десяток жизней. Рабство, тяжелый труд и болезни сделают это куда более надёжно, а Чёрная борода закатит пирушку для своих людей. Стид говорил мягко, и хотя отдельных слов разобрать не получалось, звук его голоса успокаивал. Можно было немного побыть тем долбоебом Эдом, который дождался. Запомнить ощущение. Запомнить и помнить каждый день, каждый час своей оставшейся жизни: вот такая на вкус самая большая опасность. Вот так из тебя вынимают сердце, вот так тебя ставят на колени, Эдвард Тич. Тихий голос, восторженный взгляд, мягкие тряпки и много, много слов одобрения. Вот так тебя можно пустить ко дну, а ты и будешь пузыри пускать, как счастливый в своём безумии идиот. Сколько до Фрипорта по этой погоде? Неделя? Чуть больше? Что, если велеть привести к себе Стида... И пусть рассказывает свои сказки? У него много сказок, некоторые начинаются с «жил-был мальчик», другие — с «встретимся на причале», а результат один, слова на ветер, но слушать приятно. Интересно, будет ли приятно слушать его стоны? Так-то мало кто раньше мог его выдержать, слишком уж просто было для Чёрной бороды прижать, ударить, причинить боль. Ну не умел он иначе, не понимал — а когда доходило до дела, память в самый неудачный момент подсовывала мерзкий смех отца, крики матери... Потом появился Из и все встало на места, гребаный висельник нарывался снова и снова, пока Эд не смирился, что с ним так можно. Жестоко, ломая, не пытаясь даже думать об удовольствии. Конечно, со Стидом о такой мерзости и думать не хотелось, Стид был из другого мира, его если касаться — то кончиками пальцев, шелком, есть у него с рук и облизывать пальцы как ручной пёс. С ним хотелось того, что Эд сам и назвать-то не мог, но вот, случился первый же поцелуй, Стид все понял и сбежал. Мир пиратов жесток. Тебя искалечат, выебут, ограбят и повезёт, если не прирежут — такова цена потери бдительности. Эд бдительность потерял, а у Стида её и не было никогда. Стид не поймет — может, даже обрадуется — если приказать притащить его в капитанскую каюту и запереть дверь. Да блядь, как будто сам Эд понимал, что дальше-то будет... Слышал голос Стида — знал, что возьмет его за руки, что выслушает, что простит все на свете. А потом голова начинала кружиться, и так же знал: убьет своими руками. Изобьет, искалечит, не простит, гнев возьмет свое. Нельзя делать мне так больно, нельзя предавать. Никто из тех, кто предал Черную бороду, не выжил, и даже если кому-то из них было даровано право извиниться, то только чтобы уйти на тот свет с чистой совестью. А Эд — просто Эд, тот самый долбоеб Эд — сдох нахер от первого же предательства, потому что он слабак и тряпка, и нечего теперь скулить внутри, нечего наружу проситься, нахуй пошел... Надо бы найти Иза и велеть, чтобы проследил. Пусть псом у дверей спит, пусть про сон забудет вовсе, пусть что хочет делает, но не даст вытащить Боннета из трюма. Ни для долбоеба Эда, чтобы извиняться и скулить, ни для Черной бороды на потеху. Это же его был — отличный, сука — план. Странно, что на палубе его нет. Странно, что на своем собственном корабле Черная борода окликает своего старпома, но тот не появляется сразу же слева и на шаг позади. На наказание нарывается. И знает, что нарвется. Черная борода ухмыляется: вот уж кому будет только в радость его гнев, его бешенство. О нежности, мягкости и шелке не хочется даже помнить, с ними всегда придется сдерживаться, всегда придется останавливать себя, лгать себе. А зачем? Надо найти Иззи. Может быть, чтобы развлечься прямо сейчас — пусть сам раскурит трубку, а потом держит угли в ладонях, ммм — но еще и затем, чтобы он подтвердил: вот это крайне херовое облако к юго-юго-востоку, оно ведь не становится ближе?