OurFlagMeansGetARoom

Снова попасть на борт «Мести» оказалось так легко, что Стид даже удивился. И немного расстроился. Он репетировал речь, обдумывал формулировки, немного волновался — а оказалось, что даже говорить ничего не надо! И куда девать аналогию с маяком, которую он бережно носил в себе столько времени? Рассказать Эду, что свет его глаз — не пугающее сияние маяка, но тёплый свет порта? Что к нему хочется вернуться, вернуться домой, в безопасность и тепло? Что только вернувшись в дом своей старой семьи, Стид узнал, что такое на самом деле «домой»? Не охране же рассказывать, в самом деле! Эд набрал совершенно ужасных, не вызывающих доверия типчиков — то есть, конечно, не Эд, а кое-кто, кого и называть не очень-то хочется. Стид вообще-то имел все основания надеяться, что с этой проблемой Эд уже разобрался сам. Мистер Хэндс предал его самым прямым образом, он подлец и омерзительный тип, и снова видеть его на борту «Мести» оказалось отвратительным опытом. Повторять не хотелось. С каждым часом Стид сердился все сильнее: это был его корабль, в конце концов! Что его Эд решил оставить на его корабле человека, который и устроил им все эти неприятности — это было ну самое меньшее непонятно. Демократический стиль управления, готовность выслушать и пойти навстречу, внимательность к своим людям —это прекрасно. Все эти замечательные вещи Стид в самом деле хотел принести в жизнь Эда, но как-то не думал, что и на мистера Хэндса они тоже будут распространяться. Ох уж этот Эд. Слишком добрый. И слишком капризный. Между прочим, мог бы уже и прийти... Джим пришли сразу же. Новенькие охранники уходить отказывались наотрез, но никому разговаривать не мешали. После первых радостей встречи — на удивление сдержанных, хотя Стид и не смог себе представить ещё больше способов коснуться кого-то через решётку — они немного выдохнули и перешли к делу. Дело не радовало. Выброшенная библиотека. Погубленный гардероб! Эду предстояло очень, очень долго объясняться. То есть, конечно, сначала Эду предстояло снова оказаться в руках Стида — в этот раз насовсем — и преодолеть свой кризис, но после этого ему предстояло очень долго объясняться! Не только гардероб, но даже упоминание о потопленном корабле и убитых людях не заставило Стида поверить, что все совсем безнадежно. Эд... У него тяжелый период. Он вернулся к прошлым привычкам. Это можно понять, Стид тоже пытался вернуться к прошлым привычкам, и они тоже включали в себя причинение боли людям. По крайней мере, одной конкретной, совершенно чудесной женщине. Мэри не заслуживала того, чтобы покидать её и возвращаться так, словно она — особенно ценное старинное кресло, но вдвойне она не заслуживала того, что он устроил на её выставке. И еще хорошо, что Стиду вовремя пришло в голову остановиться и даже не думать об истребовании супружеского долга. Сейчас, глядя на то, как Джим смотрят на своего любимого через решетку, вспоминая услышанные в семейном доме как-то ночью голоса, Стид искренне радовался, что уж он-то больше не там и никогда больше не обидит Мэри непристойными актами супружеского долга. Внутренний голос, почему-то с интонациями Дага, нашептывал, что ему предстоит делать все то же самое с Эдом, но Эд был, во-первых, мужчиной, а во-вторых, его Стид по-настоящему любил. Были все основания надеяться, что у них получится. И вообще, об этом он подумает после. Сейчас в голове немного гудело — после рассказа Джим о том, что Люциуса на корабле нет, тревога не давала покоя. Казалось, что в шуме волн и скрипе досок Стид слышит его голос. Не мог же Люциус умереть, это было бы с его стороны просто потрясающе невовремя. И неправильно. Да, Стид почти уверен был, что слышит его голос вот в эту самую минуту — но сладкое наваждение иссякло, перебитое ритмичным стуком трости. Можно было бы говорить себе, что это Иззи так влияет на окружающих, что рядом с ним и думать-то о хороших вещах, о дружбе и искренности не получается, но вот загвоздка: что Иззи теперь ходит с тростью, Стид узнал только когда посмотрел на него. А голос Люциуса пропал чуть раньше... — Какие приказы, сэр? — вот тут охрана зашевелилась. И Джим тоже, но в том, как топорщились их рукава и в том, как они закрыли плечом решетку, Стид неосознанно ощущал угрозу. А Иззи, кажется, ту же угрозу ощущал вполне себе осознанно — по крайней мере, обратился он явно к Джим, не к охранникам. — Выпускайте. Там пиздец. Уж или помогут, или сдохнут... Волосы у него были мокрые, липли ко лбу, да и одежда, кажется, вымокла, даром что носил он кожу. — Ничего себе, — присвистнул Олу, пока Джим открывали дверь. — Это с чего такие щедрости? — Буря, — Иззи прислонился боком к стене, как будто стоять ему было тяжело. — Пиздец. Здесь такого еще месяц быть не должно. Или помогайте, или все равно ко дну вместе пойдем. — С хуя бы здесь?.. — Иззи даже не дал ему договорить, жестами поторапливая охрану наверх. — Да еще и так близко от берега? — Я ебу? Сколько тут ходим, первый раз такая херня. Пошел, пошел... — Не так быстро. Ты тут кое-кого забыл, — Олу ненавязчиво уперся кулаком в стену и кивнул на камеру Стида. — У этих ключа не было. И я осмеюсь предположить, что у тебя он есть. Я тебя, ублюдка, с капитаном наедине не оставляю. Иззи выдохнул. Сделал шаг: Стид не мог не заметить, что он в самом деле цепляется за трость, и что наверняка будет без нее совершенно беспомощен. Что-то невероятно интересное произошло, пока Стида здесь не было... — Делаю, делаю, — Иззи отпер замок и отступил в сторону от решетки. Мысль втолкнуть его в освободившуюся камеру явно мелькнула не только у Стида в голове, и явно была написана на лицах присутствующих слишком выразительно... Втолкнуть, запереть решетку, а там уж с Эдом будет легче договориться... — Херню не пори, — Иззи вернул ключи себе на пояс. — Сначала выжить. Потом все остальное. Ты ни хуя не готов к тому, с кем встретишься, Боннет, и я сейчас не про бурю говорю. — Ой бля ну хватит, — Джим оттолкнули его в сторону, совсем немного, но и этого хватило чтобы Иззи покачнулся. Хм. Возможно, это будет не так сложно, как Стид думал. — Хромой, не суйся туда, все равно толку с тебя как с козла молока. — Зато когда козла доишь. он улыбается, — ни к чему сказал Пуговка в пространство. Стид не сразу понял. Потом понял. Фу. Фу! Ладно, с козлами оставалось разобраться попозже. Корабль ходил ходуном, Иззи в сопровождении одного из охранников хромал в сторону оружейного отсека, а Стиду только и оставалось что идти наверх. Штормов у них за время плавания было буквально один-два, и с ними в основном справлялась команда, но Стид был готов. Ну, что будет очень скользко, что будет очень страшно и надо будет слушаться Эда. Или кого-то ещё, потому что сейчас вот у Стида способность думать немножко... отвлеклась. Потому что там наконец-то снова был Эд, его Эд, почему-то опять в этой потрясающей чёрной коже, почему-то с измазанным сажей лицом... Эд, с запавшими глазами, уставший и несчастный, любимый, ослепительно любимый... Балка рухнула в шаге перед Стидом, он отпрыгнул, наваждение схлынуло. Ветер бил в лицо, палуба сразу же ушла из-под ног, и он едва удержался, увидел стремительно укатывающийся канат и бросился за ним. Голос Эда — «Держи руль», «Да отъебись от этого говна, идем левым галсом, хер с бочками», «груз налево, держимся, держимся, вы там в трюме что, уснули?!» — оставался единственным ориентиром, но его хватало. Держались ведь. «Месть» шла вперед, Стид уже видел через сплошную стену воды, как где-то впереди светлеет небо. Как Эд понял, что идти надо было именно туда — что ж, не зря же он был легендарным пиратом. Самым мудрым, самым опытным... Самым смешным, потому что выглядел он как какой-то трубочист с этими пятнами на лице. Их нужно было стереть. Их обязательно нужно было стереть, его надо было умыть и переодеть, но пока что было хорошо и так. Пока что ветер кончался — так же внезапно, как и начался, и Эд смотрел вокруг дикими, безумными глазами, и Стид наконец-то сделал шаг ему навстречу. Улыбнулся, немного неуверенно. Позвал по имени. Кто-то сказал «мы тут разберемся, капитан», это было уже не важно, важно было — сделать шаг. Потом сделать еще шаг. Потом почувствовать руку в руке, сплести свои пальцы с его, не отпускать, ни за что в жизни никогда его больше не отпускать, провести свободной рукой по его мокрой щеке. — Эд, — это он успел, а больше не успел ничего, потому что губы Эда накрывали его губы, потому что руки Эда были в его волосах, на его спине, плечах, бедрах, как будто одновременно. Как будто он и в самом деле был проклятый кракен, и рук у него был миллион... Как будто он был везде и хотел заменить собой весь мир. Кто-то присвистнул, кто-то издал одобрительный возглас, Стид сам ухватил Эда за воротник и начал стратегическое отступление в сторону капитанской каюты: что бы ни было дальше, ему совсем не хотелось иметь пару десятков свидетелей. Сначала они врезались Стидом в какой-то ящик, потом Эдом — в стену каюты, но потом умудрились каким-то невероятным усилием открыть дверь. На палубе кто-то посмеивался, это было уже совсем не важно. То, в каком состоянии была каюта, было важно, и Стид даже нашел в себе силы отвлечься от поцелуев чтобы издать возмущенный возглас. Эд имел все основания сердиться, но ткани-то были ни в чем не виноваты! — Тихо, — Эд почти рычал, и от этого звука у Стида подогнулись колени. Это было страшно... И хорошо... Потрясающе. Восхитительно. Но почему-то страшно. — Эд... — он закинул руки Эду на шею, пытаясь собраться с мыслями и с чего-то начать. «Прости»? «Я люблю тебя»? «Давай не медлить»? Выбор был внезапно тяжелым, а Эд был тем же самым, но и другим — почему-то память так невовремя подсунула смех Калико Джека, презрительную ухмылку Иззи Хэндса, почему-то вспомнилось эдовское «Это и есть я, я такой» над трупом ни в чем не повинной белой чайки. Вспомнились все речи о том, как страшен Черная борода — он был страшен сейчас, но он был Эд, родной, любимый, драгоценный Эд, и сейчас не было времени бояться. Стид прильнул к нему в жадном, неуверенном, открытом поцелуе. Словно вышел в море — на простой лодке, в одной рубахе, в безжалостный шторм. *** Он пиздец устал. Серьезно, просто хотелось лечь и отрубиться, ногу дергало болью до бедра — без всякой романтики, просто тупой, монотонной, дергающей болью. Глаза горели от соленой воды и прилетевшего по лицу каната, и хотя в целом все было хорошо, что-то слишком много сил он в это «хорошо» вложил. Хромой мало пользы принесет на палубе, но в трюме, где катающиеся грузы и бочки могут существенно сместить центр тяжести корабля, он бы сориентировался и вовсе без ног. Достаточно возможностей опереться, достаточно веревок. Главной задачей было спасти «Месть» — и это удалось. Теперь он хромал наверх, надеялся что все как-то само собой разберется... Загнать пленников в трюм сейчас шансы может и были, но надо было осмотреться очень хорошо. Они знали корабль. У них были все возможности вооружиться. Дерьмо. Зато живы... Боннет упал перед ним на палубу, растрепанный, без рубашки, со странным незнакомым выражением на лице, и Иззи не пришлось долго гадать, что случилось: рык капитана накрыл палубу, так что слышно было бы и в трюме тоже. Черная борода требовал присутствия своего первого помощника, и это не было моментом, где можно спорить. Иззи посмотрел Боннету в глаза, криво усмехнулся — ногу опять прошибло болью, все тело состояло только из усталости, больше в нем не было ничего — и пошел. Такой уж была их жизнь. Черная борода желал, Иззи Хэндс подчинялся, и какая разница что он устал. Отдохнуть всегда можно в гробу. Закрыть за собой дверь, не успеть ничего сказать, получить пощечину — мощную, у кракена тяжелая рука. Это было бы хорошо, могло бы быть хорошо, если бы были силы, если бы хоть один из них первым сейчас посмотрел в глаза... — Молчи, — Эд швырнул его лицом вниз прямо на пол, раздевал его сам — ну как раздевал, спустить штаны и вперед. Голос у него был чужой, незнакомый и полный боли. — Молчи, пожалуйста, ничего не говори, или я убью тебя... Иззи был готов на все для своего капитана. Подставиться, заткнуться, получить шрамы, ожоги, еще и еще, все что нужно, чтобы успокоить, унять эту боль внутри Эда. Все, что ему приходилось делать за эти годы — все, что он с удовольствием делал, что позволял, все казалось сейчас сном, потому что пока Эд вколачивался в него, боль, и без того выматывающая, не становилась слабее. Раньше в его руках все остальное теряло смысл, оставались только желания Эдварда, его взгляд, его руки, его воля. Любые наказания, любая жестокость выворачивали наизнанку мир, позволяли перестать быть собой, забыть все, потерять свои желания, потерять свои цели, не чувствовать ничего, кроме приказа своего капитана и быть — единственно, полно, всецело — только для него. В этом был смысл. Каждого дня. Каждого вздоха. Эд тяжело дышал и всхлипывал над ним, вколачивался резко, но боль не приносила единения: он был как будто где-то далеко. Его рука тянула за волосы, его здоровенный член без смазки таранил задницу — возможно, порвал, в симфонии боли сложно было разобрать отдельные ноты — но мысли его были не здесь, и мысли Иззи тоже были не здесь, он расплывались туманом, ускользали, и он хотел злиться хотя бы на себя за эту слабость, но не мог. Боль накрывала сознание мягким туманом. Эд двигался рваными, неритмичными движениями, и близость его разрядки впервые не вызывала никаких чувств, кроме саднящей тупой усталости.