Time and Tide (Wait for No Man)

      После того майор отбросил всю свою сдержанность, и хотя только что получил помилование Его Величества под именем Стида Боннета, вновь всерьёз принялся за старое ремесло, именуясь отныне капитаном Томасом, и учинял откровенное пиратство, захватывая и грабя все суда, с коими встречался.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Судья Николас Тротт поправил свой парик и раскрыл кожаную папку с материалами дела. Несмотря на то, что близилась середина ноября, в зале стояла невыносимая духота августа. Любопытный народ разве что не сидел на люстре. Всем не терпелось поглазеть на галантнейшего морского разбойника в округе.       Заседание в отношении главного из обвиняемых переносилось уже раз в десятый. Пособники его всячески пытались запутать следствие на собственных слушаниях, сам же он умудрился сбежать из-под стражи вместе со своими квартирмейстером и штурманом, упокой Господь их грешные души. Подбивал он на то и своего боцмана, но тот проявил благоразумие и сдался на милость властям, выступая теперь свидетелем, единственным, оставшимся на сей момент в живых.       — Понедельник, 10 ноября 1718 года. После очередного перерыва открывается сессия суда Вице-Адмиралтейства города Чарлзтаун провинции Южная Каролина. Слушается дело пиратов, взятых на судне, называемом «Король Джеймс», в присутствии Николаса Тротта, эсквайра, судьи Вице-Адмиралтейства и председателя суда вышеназванной провинции Южная Каролина, а также других членов суда, кои неоднократно уже были приведены к присяге, — раздражённо объявил молоденький клерк, начав перечислять всех присяжных заседателей таким тоном, словно зачитывал школярам диктант.       Когда со вступительной речью было покончено, судья Тротт повелел привести подсудимого. Капитана «Короля Джеймса» Томаса Эдвардса ввели в зал судебных заседаний под аплодисменты толпы. Это был мужчина располагающей к себе наружности с золотистыми локонами, собранными в короткий хвост грязной лентой, что была когда-то небесно-голубой. Заметно было, что аккуратную бородку на своём лице сей джентльмен носит с превеликим удовольствием.       — К суду представлен Стид Боннет, прозываемый Эдвардс, прозываемый Томас, ранее житель Барбадоса, моряк…       — Да посмотрите вы на него, какой он вам моряк! — взвизгнул кто-то в толпе.       — Тишина в зале заседаний! — постучал молотком судья.       — Очень даже недурной, между прочим, приятель, — с ухмылкой вдруг обернулся к толпе и плутовато подмигнул подсудимый, но тут же осёкся: — Ох, прошу меня извинить, господин Тротт, сэр, я мешаю Вам делать Ваше доброе дело, пожалуйста, продолжайте!       Судья Тротт кашлянул.       — Присяжные заседатели господина нашего и повелителя короля Георга, действуя под присягою, вчиняют иск в том, что Стид Боннет, ранее житель Барбадоса, моряк, вместе со своею командою, призванной ранее к ответу, пиратски и умышленно напали, повредили, взяли на абордаж и захватили некий торговый шлюп, именуемый «Франция», коммандера Питера Мэнворинга; а также гружённый провизией шлюп, именуемый «Фортуна», шкипера Томаса Рида. Подсудимый, признаёте ли Вы свою вину в сих преступных деяниях?       — Не признаю своей вины ни в одном из них, — расплылся в отважной улыбке тот.       — Сегодня Вы должны предстать перед судом по первому обвинению, по коему Вы не признали себя виновным; надеюсь, что все имеющиеся у Вас тому доказательства готовы.       — Я не признаю себя виновным, потому что, возможно, мне есть что сказать в свою защиту, а посему я надеюсь, что никто из судей, равно как и прочих добрейших людей как в этом зале, так и вне его стен, не воспримет обвинения в мой адрес всерьёз, — капитан Эдвардс небрежно поправил рукава своей рубахи. В ответ на сие действие несколько женщин и пара мужчин в зале охнули с интонациями, близкими к непотребным.       — Тогда суд продолжает рассмотрение Вашего дела по обвинению в пиратском захвате шлюпа «Франция».       Мистер Хэпворт, эсквайр, мировой судья его величества от округа Беркли провинции Южная Каролина, встал с места и, широко зашагав по трибуне, с важным видом воскликнул:       — Уважаемый Суд и господа Присяжные! Заключённый, что сидит сейчас перед вами на скамье подсудимых, повинен во многих злодеяниях пиратского толка, учинил немало разбоев, разрушил множество семей и стал причиною бесчисленных жесточайших и бесчеловечнейших убийств — и всё это за очень короткое время. Ежели я начну погружать вас в подробности его бесчинств, то сам стану убийцей, поскольку отниму у вас столько часов, что не хватит и жизни.       — Миленько, — еле слышно заметил подсудимый, но тут же благовоспитанно замолчал. Все знали, что, будучи джентльменом, к церемониям он старался относиться с уважением. Суд тоже таковой являлся.       — Полагаю, суд знает, как знает каждый из вас, о неудачной его попытке скрыться от правосудия. Мало того, недовольный одним лишь собственным побегом, он взял на себя обязательство исказить улики и помешать следствию, дабы избежать казней своих пособников; а также упросил бежать вместе с ним двух своих подопечных, к нему приближённых, кои в результате сего деяния… погибли. — Мистер Хэпворт сделал особый акцент на «погибли», умолчав о том, что те были убиты, но подсудимый остался глух к его провокации и не нарушил тишины, что воцарилась на его скамье. — И я считаю, что, оглядываясь назад, заключённый не может отрицать, что повинен в смерти этих бедолаг.       Судья Тротт наконец бросил взгляд на подсудимого. Теперь тот слушал речь, прикрыв глаза и напряжённо сдвинув брови. Подробности поимки беглецов Николас Тротт слышал из первых уст: его зять, полковник Ретт, уже дважды изловил этого отчаянного капитана. С этим малым, не признающим полумер, жертвы были неизбежны.       — Помимо этого, некоторые отмечали особое поведение подсудимого, когда тот передал командование своим шлюпом «Месть» Тичу…       — Как же ловко Вы подбираете слова, господин мировой судья!.. — прошелестел-таки шёпот со скамьи.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Вот уже второй месяц «Месть королевы Анны» ходила по рекам залива Памлико, изредка бросая якорь в затонах да плавая от одной бухты к другой. «Месть королевы Анны» то была, безусловно, вторая, не первая; первую — фрегат лягушатников, который Чёрная Борода захватил, когда красовался перед этим псиной Боннетом и незнамо на кой чёрт учился использовать блядские ложки, — Эдвард благополучно посадил на мель у побережья Северной Каролины несколько недель назад, будучи в одном из своих настроений.       А таковых у него нынче прибавилось. Порою ему случалось быть в настроении давать подарки; тогда он продавал награбленное встреченным на пути шлюпам или же одаривал в ответ за взятые припасы и продовольствие, словно какой-то слабохарактерный нытик. В иные же времена он вёл себя, как и подобало легенде, дерзко и брал всё что душе его было угодно, не вставляя это учтивое боннетовское: «с вашего позволения», ибо прекрасно знал, что никто и не подумает прислать ему счёт. Словно и позабыв о море, всё чаще он стал развлекаться с плантаторами, сходя на берег, где кутил день и ночь. То заваливал их ромом и сахаром, то запугивал и требовал с них налога. И Иззи не знал, как к подобным (не вполне адекватным) перепадам относиться, а потому, как порядочный инструмент в крепкой хватке своего новоприобретённого хозяина, терпеливо старался об этом подолгу не думать. В конце концов, объяснял это Иззи себе самому, Чёрная Борода делал сие лишь для того, чтобы показать всем, что осмеливается таковое вообще делать. А сопли и странные грёзы все эти — дело прошлого. Стоит только подождать, и эта рана затянется — как затягивалась всякая на Чёрной-то Бороде.       Конечно, вполне допускал Иззи, делу тогда, перед посадкой на мель, совершенно не помогли новости, что прибыли вместе с бом-боутом за несколько часов до сего происшествия. Проклятый Боннет издох неудивительно комично. Про борьбу с дикой кошкой и пианино, ставшее финальным аккордом в жизни этого пижонишки с шилом в заднице, даже написали в паре газет, вот только никто из команды не мог разобрать ни слова, а Иззи читать вслух эти бредни не собирался. Впрочем, Эдвард всё понял и из тихих баек моряков, доставивших в тот день провизию на борт. Устроил перепалку сам с собой (или то были его демоны?), чуть не лишил попытавшегося его урезонить Иззи глаза, погубил первую «Анну» и из каюты не выходил потом неделю. А в море — и по сию пору.       Да, пожалуй, Иззи чуточку подбешивало, что даже с того света Боннет умудрялся отравлять Чёрной Бороде наконец-то вернувшийся на место разум. Но он хорошо знал своего капитана. Подобно тому, как самого Иззи вдохновлял Чёрная Борода, Чёрной Бороде тоже нужно было кем-то вдохновляться. Ещё недавно таковым для него был Хорниголд — пока не стал лизать сапоги губернатору Багам; какое-то время на него тлетворно влиял Калико Джек — впрочем, тот хотя бы был морским волком на деле, а не на словах, как один богатенький соплежуй. Иззи лишь нужно было найти Чёрной Бороде новый — и на этот раз разумный — пример достойного пирата. К сожалению, сам стать таковым для Чёрной Бороды он не смог бы никогда — в этом отношении иллюзий Иззи не питал. Иллюзии были не по его части.

***

      Вечер был густой и спокойный. Вот уж пару часов как Чёрная Борода сошёл на берег в обнимку с бутылкой рома, не дав никаких обещаний вернуться. Над рекой под аккомпанемент лягушек и поедаемых ими сверчков разносилась тихая мелодия, которую подбирал Французик.       Правду сказать, в свою смену Иззи не поощрял никакого искусства, кроме разве что искусства войны. Посему бренчалку, на которой бряцал Французик, тот получал в своё пользование исключительно тогда, когда заканчивал с положенной ему долей такелажных работ. Французик был малый смышлёный, этого не отнять, и без своей шайки под боком огрызался мало, пару раз лишь сказал поначалу, что с новым начальством чувствует себя как в Париже, что бы это ни значило. На этой бренчалке ему дозволялось петь только шанти для слаженной работы в тяжёлый час да изредка — и то исключительно после ужина — исполнять что-нибудь поучительное и грозное для скучающего народа.       — Такую ты, вроде, ещё не играл, — Клык, натирая до блеска два яблока, которые держал в руке, то и дело прислушивался.       — Новая, начал сочинять на днях. Плантаторы жалуются, что больно уж много нас развелось.       — Мы крышуем их реку, а они ещё и жалуются? — в голосе Айвана прозвучала обида. По реке ходить ему вообще нравилось мало, но его мнения не спрашивал никто.       — Они, типа, в принципе на пиратов жалуются. Про новенького такие страхи рассказывают, что я даже вдохновился. Говорят, он свой флаг полощет в крови своих жертв.       Иззи мало обращал внимание на их фамильярную болтовню, но за эти слова его слух уцепился. О пресловутом новеньком Хэндс был наслышан всякого. После весьма громкой смерти Боннета у особо бестолковых людей его круга вошло в моду подаваться в пиратство, но по итогу они лишь красовались своими грузными, не приспособленными к набегам судёнышками, напивались до беспамятства, падали в обморок от одного только вида крови и брезгливо отворачивались, когда кто-то у них на глазах разделывал рыбу. А после сами становились жертвами абордажей, пока нападавшие переманивали их матросов к себе в команду. Капитан Томас, поговаривали, тоже был человек с образованием, манерами и прочей чушью, но тот хотя бы не боялся замараться, да и работал чётко и аккуратно, как настоящий профессионал, словно у него учебник по пиратству имелся.       — Бред, — закатила глаза Джим и продолжила точить свои ножи, только на сей раз в такт музыке. Иззи чуял, что это какой-то их знак друг другу, что что-то они затевают, но доказательств тому у него не водилось.       — Религия — бред, а вот это-то дельце как раз вполне вероятное. Откуда-то же слухи берутся! Таракан мне однажды рассказывал, как свою рубаху купал подобным образом, когда ходил ещё под берб…       — Мне казалось, я тебе в этот час разрешал только выть, а не тявкать, пёс, — прервал-таки их пустые разговорчики Иззи.       — Да, сэр, конечно, сэр, — запричитал Французик и заголосил:

От страха дрожит всякий встречный моряк, Завидит когда грозный Эдвардса флаг, Флаг красный, как кровь, как багряный закат. «Не найду никак чёрный», сей шутит пират.

      Пленник заиграл мягче, отчего звук ножа девчонки стал отчётливее:

Он храбр, на поясе — сабля и нож, Но судачат, что с волком морским он не схож, В прошлой жизни, слух ходит, майором он был, На что он отвечает: «О ней — позабыл.

Боле не дворянин я, несдержан и дик, Источник я смерти, видал её лик. И пусть туфель моих не смущает дамаст — Я акулам на корм Вас отправить горазд».

Томас выставит доску, глаза Вам завяжет, Идти над водою по ней он прикажет, Сотворите Вы если что не по нему, — И врагу не желаю такую судьбу!

      — Странная, однако, практика. Но звучит недурно. На мой вкус несколько драматично, но может, стоит опробовать и на вас, чертях ленивых, когда необходимость появится вас приструнить? — одобрительно просипел Иззи. Французик сбился с ритма, нервно сглатывая.       — Мне кажется, всё это выдумка: и капитан этот, и доска эта, — заявил Айван. — Да и вообще, раз уж он такой жестокий, чего ж его ни разу у Джеки не видали?       — На эту тему у меня тоже куплетик имелся, один момент! — поспешил объявить Французик, сменив тональность:

Захватил как-то раз капитан Эдвардс шхуну, Поживилась команда телячьими шкурами, Связали матросов, а те говорят им: «Отпустите к Испанке, её мы ребята».

На добычу взглянув, пожевав марципан, Покрутив свой задумчиво ус, капитан Говорит: «Мне Испанка давненько не рада: Стычку с ней пережил я, мой нос — мне награда.

Ходу нет мне теперь в её заведенье, Коль не пересмотрю я своё поведенье». Вдруг матрос один вякнет: «Всё это ложь, Хлюпик, ты с Джеки стычки не переживёшь»…

      — Ну и, короче, я не успел пока срифмовать дальше, но тема такая, что он тому парню сказал, мол, будешь так дерзить — не к Джеки отправлю, а сделаю тебя губернатором следующего же необитаемого острова, который встречу.       — Ауч, — хором сказали Клык и Айван.       — Ага, ауч.       — Мне кажется, о подобной потасовке мы бы слыхали. Не каждый день Испанка Джеки оставляет кого-то с носом… буквально, — продолжил-таки Айван гнуть свою линию.       — Как потом рассказывали те матросы, — словоохотливый шантимен подключил свой знаменитый конспирологический тон, — капитан обмолвился, что из свидетелей той стычки, ходивших под его началом, теперь в его команде остался один лишь квартирмейстер. Боюсь представить, что сталось с остальными.       Раздался треск дерева — это Джим метнула заточенный только что кинжал в мачту.       — Во-о-о-от, — покосился на неё Французик. — Ещё там, говорят, у него какая-то тема с китами-спасителями, но это я мало понял. В счастливые спасения я с некоторых пор не верю, возможно, дело в этом…       Тут к истории подключился Клык:       — А я, кажется, знаю. Байка есть такая, что своего первого неприятеля он победил благодаря киту. Ну знаете, будто он им управлял, а сам при этом, получается, рук не марал.       — Блин, рифма — класс, ты не против, если я её подправлю и потом куда-нибудь впихну?       — Это очень мило, спасибо!       — Ну а вот это уж точно бред, — как-то странно ухмыльнулась Джим.       — А может, и факты, — опять воспротивился Французик. — Я имею в виду, парень за полтора месяца своего пиратства грабанул одиннадцать кораблей. Такая продуктивность — определённо тут дело нечисто! Не удивлюсь, если он с морскими чудовищами контрактом каким повязан…       По трапу неровной походкой застучали сапоги.       — Ваш капитан вернулся, лодыри, заткнитесь и поприветствуйте его! — тут же рявкнул Иззи.       — Так нам заткнуться или поприветствовать? — не удержался Французик.       — Будешь так умничать — повторишь судьбу своих дружков, псина! Слыхал, делил ты как-то угол с одним таким шутником, ну и где…       — Да что ж ты развизжался-то так, Иззи! Заткни пасть сам, а не то я скормлю тебе твой же чёртов язык. И вот надо было тебе так орать? У меня ж в башке словно пороховая бочка, — ввалился на палубу Чёрная Борода. На сей раз он даже приковылял ночевать на собственный шлюп.       Иззи цыкнул, раскрасневшись при попытке прогнать сомнительное виденье, но замолчал и посеменил за своим нетрезвым капитаном. Джим одним ловким движением выдернула кинжал из крепкого дерева, Клык плеснул себе в кружку воды и ускользнул в трюм, а Айван с Французиком завыли на пару:

Что нам поделать с пьяным матросом, Что нам поделать с пьяным матросом, Что нам поделать с пьяным матросом С утреца пораньше?

***

      — Завтра днём у меня встреча с губернатором, — безмятежно вымолвил Чёрная Борода, непонятно как развалившись на том, что осталось от кровати, и царапая ножиком оконные витражи. Свет ночи падал на его лицо, делая похожим на каменное изваяние.       — Ты слишком часто с ним видишься, босс. А если не с ним, то с секретарём его этим. Тот ещё скользкий типчик. Могут поползти слухи, что ты свернул на ту же кривую дорожку, что и Хо…       — А не похуй ли мне, Иззи? Я, блядь, Чёрная Борода, и у нас с этими ребятками общее дельце. Хожу по их речке, устрашаю народ, кнут и пряник, всё такое, а ещё в нашем трюме всегда имеется пара дюжин хогсхедов рому. Или ты что же, приятель, уже передумал, чтобы я был парнем деловым и пиратствовал как надо? Ты уж определись.       Тяжёлый взгляд из-под век пригвоздил Иззи к полу, а усилившийся скрип стекла оседал у него в ушах, как оседал дым в его лёгких, когда Чёрная Борода изволил курить.       — Мы давно не выходили в море. Если так будет и дальше, люди начнут забывать о Чёрной Бороде. Кто он такой и как выглядит. Вполне допускаю, что уже начали. Всё чаще я слышу о новых лицах — и ни одного рассказа о тебе.       — Здесь меня все прекрасно знают, не понимаю, о чём ты. А как я выгляжу, знает чуть ли не вся Атлантика. — Голос Чёрной Бороды был тягуч и вкрадчив: — Скажи-ка, Из, разве одного лишь рисунка в книжке не достаточно, чтобы меня опознать?       Всё, и вправду, было как на гравюрах. Те же ножи и пистоли, та же грозная и жестокая аура морского разбойника, даже небрежно отраставшая щетина под слоями угля пускай и была ещё далека от той бороды, коей он славился раньше, но постепенно ею становилась. Всё было тем же или почти тем же, кроме взгляда. Говоря о Чёрной Бороде, каждый уважающий себя рассказчик упоминал его взгляд. Как его только не называли: свирепый, дикий, горящий. Шутили даже, что Чёрная Борода специально вставлял за уши спички, чтобы его глаза от их света мерцали. Но сейчас взгляд его был зловещий, тёмный, как бездна морская, и мертвенно-пристальный… Осьминожий.       — О Чёрной Бороде в самом деле ни одного рассказа, Иззи? — в ответ на его затянувшееся молчание тряхнул головой капитан.       — Одни лишь байки местных о том, как ты попортил очередную девку.       Чёрная Борода вдруг перестал изводить Иззи этим осьминожьим взглядом и залип на то немногое на корабле, что оставил от предыдущего владельца. Давно уже нужно было вышвырнуть за борт эту мазню, но теперь в разгромленную капитанскую каюту заявиться без спросу было невозможно.       — Впрочем, твоя правда, Иззи, к дьяволу и всем его чертям губернатора, давай выйдем, почему бы нет? — Губы Чёрной Бороды исказила мрачная улыбка: — Погоняем пару судёнышек по Внешним отмелям.       Иззи сжал ладони в кулаки. Его капитан всегда ценил Внешние отмели. Природа словно создала их с одной лишь целью: чтобы сам Чёрная Борода придумывал всё новые и новые способы грабить суда в их суровых и бурных водах. Капитану также было прекрасно известно, как сильно ненавидел Внешние отмели Хэндс. От местной качки ему хотелось вывернуть себя наизнанку. Да, всё же и у стоянки на реке имелись свои плюсы.       А ещё именно там, на Внешних отмелях, догнивала свой век старая «Анна».       Замолчавший Чёрная Борода ждал ответа. А может, и не ждал. Очень даже вероятно, что не ждал. Тем не менее, Иззи спросил:       — Когда снимаемся с якоря?       — Прямо сейчас. А теперь вон, — под скрип кожи своих штанов Чёрная Борода отвернулся к окну.       — Как прикажешь, капитан.