С божьей помощью

В жизни каждого человека случается такой спорный момент, когда каждая клетка головного мозга переполнена мыслями о грядущем, а на деле всё оказывается…немного иначе. Чуя на самом деле не знал, чего ожидать от сегодняшней ночи, но эй, мы все не без греха, поэтому, конечно, стоило Дазаю обронить просьбу спать в кровати, а не на диване, как посыпались всевозможные идеи о том, чем это обернётся. Их новый статус странных недоотношений не предполагает, конечно, срывания одежды друг с друга на первом попавшемся полу или вроде того, но почему-то Чуя был уверен, что что-то должно произойти. Он для вида побесился на то, что ему придётся делить своё лежбище с кем-то ещё, после чего получил не одну и даже не десяток скабрёзных шуток о том, что он уже много лет буквально спит с божественной сущностью в его теле. Дазай, разбрасывающийся хохмами, казалось, даже не видит проблемы во всей ситуации, но по его косым взглядам и неопределённым смешкам всё было и так ясно. Им обоим уже за двадцать, они пережили кровавые бойни, стояли на лезвии ножа, отделяющим их от смерти, а сам Осаму и вовсе перепробовал такое количество способов покончить с собой, что по идее никого из них ничего не должно пугать. Но сейчас, понимает Чуя, он с гораздо большей бы готовностью вышел на тропу войны с Арахабаки в качестве партнёра, чем добровольно приблизился к своей же кровати. — Чаю? — интересуется он осторожно, искренне надеясь, что Дазай согласится. — Ага, — оправдывает доверие Осаму, и они заходят на третий круг питья кипятка. Боже, какое дерьмо. Странность окружающей обстановки в том, что сам Чуя, к примеру, вообще не уверен, требуется ли от него какое-то действие. Сам себе он честно ответил, что это будет как минимум интересно: перейти от поцелуев к чему-то большему. Тем более с Осаму, который объективно весьма привлекателен. Но неловкость просто переполняет каждую клеточку тела Накахары, стоит ему подумать о том, чтобы предложить хоть что-то. Дазай смеяться точно не станет, это очевидно, но как из себя-то выдавить хоть слово? Все предыдущие отношения Чуи складывались сами по себе. Во времена Агнцев это считалось нормально среди несчастных сирот — искать тепла и поддержки разными способами. И постигать своё естество, как назвал это однажды Арахабаки, чем напрочь отбил всякое желание приближаться хоть к кому-то на расстояние вытянутой руки. И вообще бог в то время не скупился на всякого рода комментарии, так что выветрить из головы его бубнёж, пока какая-нибудь милая леди неумело пыталась всунуть Чуе руку в штаны, было просто сложно. Потом было как-то не до этого, потому что вокруг крутился Осаму, забирающий всё внимание — как платоническое, так и не очень. После его знаменательного ухода Чуя научился жить с головными болями и вечным басом в мозгах, благодаря чему умудрился несколько раз довести разные свои знакомства до постели. Не так много опыта, надо признать, зато он весьма качественный и разнообразный. Опуская тот период, когда Накахара внезапно осознал влечение и к женскому, и к мужскому полу, в его интимной судьбе нашлось место и для одной забавной БДСМ-сессии, и даже ролевой игры с одной очаровательной мадам из Синдзюку. Однако это другое, абсолютно и полностью. Одно дело — быть раскованным, осознавать свою привлекательность и интересоваться этой стороной жизни. Совершенно другое — оказаться в близости с человеком, который вызывает у тебя противоречивые эмоции, желание поцеловать нагло ухмыляющееся губы, а потом… «Дерьмо» — ругается про себя Чуя, разливая по кружкам чай. Ему сейчас безумно интересно узнать, что испытывает Осаму. Особенно в свете того, что это он задвинул про кровать часом ранее, пока Катай дрожащими влажными пальцами держал за руку смущённую Гин. Имел ли в виду Дазай секс или речь правда шла просто о сне в одной постели? И самое главное: чего из этого хотелось бы больше самому Чуе? — Сигареты кончились, — тянет Осаму со своего стула за барной стойкой и уныло глядит в пепельницу. — Ага. Сгоняю сейчас, — кивает Накахара и, игнорируя предложение сходить вместе, спешно ретируется. Ему нужно подумать хотя бы эти несчастные десять минут по дороге до ближайшего магазина, потому что в противном случае он просто сорвётся и ляпнет какую-нибудь чушь. Или решит, что у Акутагавы прекрасная односпальная кровать в его квартире, где вполне себе поместятся они оба. Возможно, в этих треволнениях нет никакого смысла, потому что можно же действительно просто лечь спать и всё. Они даже делали так несколько раз в далёкие шестнадцать: было тепло, неловко и неудобно. Но загвоздка как раз в том, что хочется не просто спать. Чёртов Осаму заронил в и без того уставшие мозги Чуи мысли о том, что между ними возможно всё, и это будоражит, вдохновляет на необдуманные, но обязательно приятные поступки. Он и сам не замечает, как добирается до комбини в кратчайшие сроки. В поздние одиннадцать вечера здесь почти пусто, лишь пара покупателей да грустная девушка за стойкой. Настолько грустная, что Чуя делает круг по залу, прихватив с полки не самый дешёвый шоколад, и просит пачку сигарет, после чего кладёт перед девушкой оплаченную сладость. — Ох, не стоит, — зардевшись, просит она, на что Чуя отмахивается. — Просто возьмите, ладно? Кассир смотрит на него с неловкой улыбкой и откладывает шоколад под стойку, после чего произносит вдогонку удаляющемуся Накахаре: — Спасибо! Желаю прекрасной ночи! Чуя невольно спотыкается о порожек. Не в бровь, а в глаз, конечно, и он не верит во всякие там знаки и предсказания, однако хочется поверить незнакомой мисс и правда провести надвигающуюся ночь великолепно. Дазай остался сидеть на том же месте и, кажется, в той же позе. Он бездумно копается в телефоне, и Чуя, присаживаясь напротив, понимает, что заинтересовал Осаму калькулятор. — Сигареты, — говорит Накахара на всякий случай и подталкивает пачку к Дазаю. Они закуривают, и вновь воцаряется тишина, от которой сбежать не выходит. Чуя внимательно смотрит сквозь дымную завесу в карие глаза напротив и не моргает. Он даже не уверен, что пытается этим донести или понять: просто в этой молчаливой борьбе сейчас должно хоть что-то стать яснее. — Ты просверлишь во мне дыру, — говорит Дазай, выдохнув дым через нос. — Мне это не нужно, знаешь ли. — Лишняя дырка не повредит, — отзывается Чуя и сразу же закашливается от того, что ляпнул. — А у тебя интересные понятия о жизни, Чуя-кун, — Осаму преображается на глазах, когда его губы растягиваются в понимающей улыбке. — Хорошо, мы можем поговорить и об этом. Какое количество дырок тебе кажется приемлемым? — Одна, если она у тебя в башке, — хрипит в ответ Накахара, натужно сглатывает горькую от сигарет слюну и добавляет: — Ты не станешь пошло шутить. Дазай поднимает руки в знак капитуляции, но он всегда был хорош в том, чтобы дурачить других людей, поэтому почти сразу произносит: — Ладно, никаких пошлых шуток. Давай о сигаретах. Ты знал, что некоторые психологи прошлого века считали их сублимацией? Если ты куришь, значит, подсознательно хочешь кому-то отсосать. Окей, видимо, они сейчас на этом этапе, когда победителем из диалога выйдет тот, кто не спасует. В эту игру можно играть вдвоём, решает для себя Чуя, выдыхает длинно и спокойно и принимает самую расслабленную позу: откинувшись на короткую спинку стула, он одним махом закидывает ноги на столешницу, указывая голыми пальцами на Дазая. — Ты, — говорит он, — несёшь чушь. Мужчины курят намного чаще женщин, хочешь сказать, они все поголовно мечтают сделать кому-то минет? — Не исключено, — Осаму даже не смущается тыкающих в него обнажённых ступней и улыбается шире прежнего. — Ты как человек, который начал курить раньше моего, ответь: как часто хотелось сделать это? — О, так вот как мы заговорили, — ухмыляется Чуя. — Думал смутить этим вопросом? Ты, может, и выше, но в плане таких вещей просто не дорос до меня. Нечасто, если тебе так интересно, но случай всё же был. — Ну и как оно? — заинтересованно склоняет голову на бок Дазай. — Это был кто-то из наших общих знакомых? — Боже упаси, — качает головой Накахара. — Оно странно, но ничего особенного. Почему тебя это так интересует, готовишься к первому опыту? — А что, если так? Чуя силится не закашляться вновь от попавшего не туда дыма. Дазай выглядит абсолютно так же, как и раньше, но его прищуренные сверкающие глаза кажутся отчего-то хитрее. Словно он и правда сейчас выстраивает в вихрастой голове какой-то план. — А если так, — вздохнув, отвечает Чуя, — то у тебя всё обязательно получится. С тем количеством таблеток, что ты сожрал за свою жизнь, должен был атрофироваться рвотный рефлекс. Там, кстати, в холодильнике бананы лежат, если есть желание попрактиковаться. — Предпочитаю иметь учителей, — замечает Дазай, и боже его упаси, если это не был двойной намёк. Поморщившись от попавшего в глаз дыма, Чуя тушит сигарету, тянется за ещё одной из пачки и щёлкает зажигалкой. Та предательски высекает искру, но даже после нескольких нажатий на колесо отказывается выдать пламя, вместо этого подпаливая целый костёр на душе у Накахары. Нервно. По изменившейся тени на столешнице Чуя понимает, что Дазай придвинулся к нему ближе. Лицо обдаёт выдохнутым Осаму дымом, и его тёплые пальцы приподнимают лицо Накахары за подбородок. Он пристально смотрит в голубые глаза напротив и чуть шевелит губами, прислоняя кончик своей зажжённой сигареты к той, что зажата в зубах Чуи. На автомате затянувшись, Исполнитель напряжённо глядит в ответ и понимает, что теперь его нога упирается Дазаю куда-то в грудь. Эта странная напряжённая поза ощущается внезапно настолько нецеломудрено, когда Чуя улавливает жар чужого тела даже через слой одежды. — Ты имеешь мне мозг, — честно признаётся Накахара. — Я не фанат изнасилования. — Прекрасно, — кивает ему Дазай, чуть отстраняясь. — Иначе у нас с тобой были бы проблемы. «Можно подумать, их нет сейчас» — хочется огрызнуться Чуе, но Осаму не даёт это сделать. Он молча подхватывает чужую тонкую лодыжку и устраивает её назад на стол, тушит окурок о ребристое дно пепельницы и коротко взмахивает рукой. — Я в душ. Чуя может только смотреть ему сейчас вслед и катать на языке влажный измочаленный фильтр. Говорят, что курение успокаивает, и это вроде бы даже доказано научно. Как и то, что оно в противовес работает стимулятором. Этот второй эффект ощущается сейчас намного сильнее: от произошедшего заклинивает мозг настолько, что в нём на повторе крутится всего одна мысль. «Это будет тяжело» Чтобы притупить немного разбушевавшиеся эмоции, Чуя хватается за всё, что попало под руку. Попали в итоге чашки из-под чая, которые он намывает под холодной водой, мстительно думая, что в ванной сейчас должно шпарить из-за этого сплошным кипятком. Мысли скручиваются в спираль, в центре которой оказывается факт: Дазай и правда сейчас в его душе. Раньше это бы не вызвало ничего, кроме раздражения: тратить ещё на эту воблу пересушенную драгоценную воду. Сейчас это провоцирует невнятный трепет где-то на уровне живота. Осаму полощется в ванной так долго, что Чуя успевает покурить ещё разок, отписаться Акутагаве, похвалив его за смелость по отношению к Ацуши, получить кучку вопросительных знаков в ответ и проигнорировать такой явный всплеск испуга. Когда Дазай всё же показывает голову из душа, на нём всё та же футболка с принтом Ice Nine Kills и бельё. Впрочем, как и во все предыдущие ночи, которые он здесь провёл, но опять же, теперь это ощущается иначе. — Ты снял бинты, — замечает Чуя, и Осаму почти удивлённо оглядывает свои обнажённые исполосованные руки. — Ну да, — подтверждает он и коротко дёргает плечами. — Всё равно пришлось бы их сменить. Почему-то то, что Дазай просто забыл затянуть себя в марлю обратно, вызывает гораздо больше странных чувств. Словно он настолько погрузился в атмосферу этой ночи и не сосредоточен теперь даже на своём обязательном атрибуте. Чуя стойко игнорирует собственную дрожь из-за этого и, больше не глядя в сторону Осаму, проскальзывает мимо него во влажный плен ванной комнаты. Посеревшие ленты бинтов и правда валяются прямо здесь, на полу, вместе с чужой верхней одеждой. Наверное, стоит её постирать сейчас же, иначе завтра Дазай до вечера проходит в своём домашнем аутфите. «Ну и к чёрту» — мотает головой Чуя, отправляя к лежащим комком вещам свои. Набат в голове нарастает, когда Накахара на полном серьёзе задаётся вопросом: а готовиться ли ему к чему-либо? В смысле, базовая гигиена — это одно, а та, что обычно следует перед сексом — совершенно иное. Следом за этой роскошной мыслью следует ещё одна, не менее тревожащая: если что-то сегодня случится, кто из них будет сверху? Парадоксальность ситуации на лицо: сам Чуя не видит для себя проблемы в любой из позиций, но опыта у него всё же побольше, чем у Дазая. Осаму же вряд ли улавливает степень серьёзности, несмотря на то, что мозги у него просто космически гениальные. Это не мешает ему, конечно, быть при этом профаном во всём, что касается чувств. Собственное волнение от происходящего в итоге настолько одолевает голову Накахары, что он почти зло крутит вентиль горячей воды и долгих пять минут просто стоит под душем, ловя лицом обжигающие капли. Что ж, это всё бред. Нет смысла на самом деле готовиться к чему-либо, потому что если что-то и произойдёт, то он просто всё будет решать для себя по ходу дела. Если нет, то нет смысла сейчас вытрясать из себя же душу. Арахабаки бы сейчас точно пошутил, да только его за этими мыслями не слышно. Парадоксально весёлым кажется мимолётный образ того, что сейчас древнее божество разрушений может видеть в черепной коробке своего носителя. Ох, там просто филиал Содома и Гоморры. К которым Арахабаки тоже приложил в своё время руку, но явно он не в восторге от того, что подобные ужасы вызваны сейчас не им. Все свои водные процедуры Чуя заканчивает тем, что убеждает себя же самого в идиотизме бесконечных блужданий в интимных теориях. Он наспех натягивает на бёдра бельё, хватает со стиральной машины брошенную домашнюю футболку и как есть — с мокрыми волосами и не вытертым телом — бредёт в сторону спальни. В ней почти полная темнота, которую разбавляет только свет луны из окна и сияние экрана мобильника Дазая, в котором тот снова копается. Осаму укрылся почти по самую грудь краем одеяла, оставив половину, на которой обычно спит Чуя, нетронутой. — Закончил? — уточняет Дазай, не отрываясь от телефона. — Тупой вопрос, — бурчит Накахара и совершает для себя самое смелое за сегодня действие: проходит к кровати, откидывает край одеяла и закапывается под него почти с головой, отвернувшись к Осаму спиной. — Спокойной ночи. Не смей меня пинать или типа того — ударю. — Ага, — рассеянно отвечает Дазай и, судя по короткому щелчку, откладывает телефон на прикроватную тумбу. Какое-то время он шуршит пододеяльником, и Чуя уже хочет рявкнуть, чтобы Осаму всё же валил дрыхнуть на диван, но тот наконец затихает. В спальне мгновенно повисает напряжение, которое, кажется, можно ножом резать: настолько оно сильно и тяжело ощущается. Чуя честно старается уснуть, но из этого мало что выходит. Сначала ему становится жарко в руку, и он меняет позу, оказываясь на спине. Потом его начинает раздражать лунный свет, рассеянный по комнате, и шум чьей-то машины за окном. Следом он начинает улавливать звук чужого дыхания рядом с собой и поворачивает голову, наблюдая, как медленно поднимается и опускается бок дремлющего Осаму. Бесит почему-то, как скомкалось в гармошку одеяло на нём. Раздражает тишина между ними. Какого чёрта он весь вечер проходил с мыслями о том, что между ними может случиться, а в итоге всё вот так? Какого чёрта придурок Дазай, заваривший всю эту кашу, сейчас преспокойно дремлет и… — Ты не можешь уснуть, если в помещении не полная темнота, — озвучивает пришедший на ум факт Чуя и отворачивается от вздрогнувшего Осаму, вновь глядя в потолок. — Ты никогда не мог. Постоянно задёргивал шторы в моей комнате, если оставался спать там. — Проницательный Чуя-кун, — отзывается Дазай абсолютно бодрым голосом. Судя по движению матраца и сдвинувшемуся в бок одеялу, он тоже откидывается на спину и замирает. — Не думал, что ты это помнишь. — Только что вспомнил. — Понятно. Они лежат так какое-то время, после чего почти синхронно поворачивают головы друг к другу. — Тебе тоже кажется, что это всё хрень собачья? — сипло спрашивает Чуя, глядя в сверкающие в почти полной темноте глаза. В них сейчас отблеском отражается лунный луч, который забавными полосами ложится на тёмные волосы Дазая, делая его почти призрачным. — Не так грубо, — тихо отзывается он. — Совру, если скажу, что ожидал чего-то другого, но… — Мысли были, — заканчивает за него Накахара, и они коротко кивают друг другу. — Ты ведь это специально всё, да? Все эти подначки, провокации, тупые шуточки про минеты. — Хотел посмотреть на твою реакцию, — в голосе Осаму слышится смешок. — Но ты стойко держался, не поспоришь. — Стойко, а? Заканчивай уже с этим. — Я даже не пытался сейчас на что-то намекать, Чу, это всё твой дурацкий извращённый мозг. Чуя коротко вздыхает на это, прикрыв глаза, после чего приподнимается на локтях и подвигается ближе к чужому тёплому телу. — Мой извращённый мозг устал это всё обдумывать, — говорит он и ловит на полпути потянувшегося к нему Дазая в поцелуй. Прикосновение губ ощущается так же хорошо, как до этого, но всё в сегодняшнем дне немного отличается. Удивительно, как то, что они сейчас делают, успокаивает разбушевавшуюся прежде фантазию. Мысли выветриваются с огромной скоростью из головы, телу становится намного легче: где-то на уровне груди будто лопается натянутая непозволительно сильно струна, и от её звонкого удара по сердцу становится проще дышать. А дышать приходится, хватая приоткрытым ртом воздух, потому что поцелуй чуть углубляется, когда Дазай раздвигает чужие мягкие губы языком и ощущает ответное движение. Чуя отстранённо понимает, что эти скользящие касания сейчас вызывают в нём гораздо больше эмоций, чем даже то, что происходило утром в душе. Дело ли в том, что сейчас вокруг них тихо и темно и вся ночь ещё впереди, или всё из-за того, к чему они пришли в своих разговорах и размышлениях, но целовать Дазая в ответ, сплетаясь с ним кончиком языка, прикасаясь им к упругой изнанке чужого влажного рта, кажется сейчас абсолютно верным шагом. Чуя настолько погружается в эти медленные, почти дразнящие действия, что едва не пропускает момент, когда его обхватывают за плечи и притягивают ближе к груди с быстро бьющимся в ней сердцем. Дазай умеет контролировать его стук и сознательно этого не делает сейчас, позволяя услышать, как на него влияет то, что происходит. От такой открытости кружит голову ещё сильнее, и Чуе хочется погрузиться в этот омут с головой, но… Романтика всего момента никогда не бывает такой, как описывают её в книгах. Потому что как бы он ни был захвачен поцелуем, это всё равно не мешает ему ощутить, что одеяло между ним и Дазаем скрутилось в ком, мешающий притиснуться к чужому телу ближе. — Стой, — отстраняясь, произносит Чуя и машинально облизывает собственные губы. — Стою, — хрипит в ответ Осаму, и чёрт его разберёт, шутка это или в ней есть своя интимная правда. Она и правда есть, понимает Накахара, когда вытягивает одеяло из-под себя и укладывается всем весом сверху. Разница в росте ощущается сейчас безумно забавно, почти до истерики, когда Чуя улавливает давящую ему между бёдер чужую эрекцию. — Окей, стоишь, — кивает он и издаёт невольный смешок. — Как мы вообще дошли до этого? — Какая уже разница. Дазай вновь притягивает его к себе за плечи и целует улыбающиеся губы, одновременно с этим проникая пальцами другой руки под край футболки. Их кончики щекотно движутся по всё ещё влажной после душа пояснице, цепляют короткими ногтями кожу на ней, перебираются к рёбрам и оглаживают острые лопатки. — Снимай, — хрипло просит Осаму, когда их губы ненадолго размыкаются. Чую уговаривать не нужно: в его голове сейчас так блаженно тихо и пусто, наконец-то спокойно и при этом восхитительно тепло, что он даже ничего не отвечает. Приподнявшись на колени, он стаскивает через голову майку и швыряет себе куда-то за спину. С такой позы он смотрит сверху вниз на Дазая и ведёт плечами с ухмылкой. — Неравное положение, — говорит он и хватает в кулак смятый на вздымающейся тяжело груди принт. — Вперёд. Осаму тянется за этим движением. Чуя едва заметно дрожащими руками помогает ему снять футболку, притягивает к себе Дазая за шею и вновь приникает к нему с поцелуем. Больше не хочется просто прикасаться: почти жизненно необходимо вновь и вновь проходиться кончиком языка по влажным губам, прикусывать их всё сильнее, жмуриться от того, как обнажённые руки без бинтов хватают за талию, сжимая кожу едва ли не до синяков. В какое-то мгновение даже этого становится мало, и то восторженно дрожащее где-то в горле заставляет Чую коротко лизнуть чужой приоткрытый рот и потянуть Осаму за встрёпанные мягкие волосы на затылке, заставляя его запрокинуть голову. Он прикусывает кожу над нервно бьющейся артерией на шее, проходится по оставшемуся следу языком, ощущая, как пальцы на его теле стискиваются всё сильнее. Когда над ухом у Чуи раздаётся тихий, едва различимый стон, это становится для него почти маленькой победой. Осаму, который всегда себе на уме, всегда уверенный в своих действиях и планах, не выдерживает собственного удовольствия. Насколько же в этом осознании много прекрасного. Это захватывает Чую настоящим восторгом, который сменяется предвкушением в тот момент, когда Дазай, удерживая его за плечи, одним мягким движением скидывает Накахару со своих бёдер и меняет положение их тел в пространстве. Опустившийся спиной на простыни Чуя с непрошенной улыбкой на губах чуть запрокидывает голову и позволяет чужим острым зубам пройтись вдоль его подбородка, к шее, на ключицы и вплоть до мягких сосков, которые Дазай несильно, но ощутимо прикусывает. Если до этой секунды Чуе казалось, что он плывёт через бесконечно тёплый кисель, в котором каждое движение было плавным и мягким, то короткая вспышка приятной боли практически мгновенно разгоняет его внутренние ощущения до стадии полыхнувшей страсти. Он сразу перестаёт расслабленно лежать на постели: от прикосновений языка и губ к его груди уже ставший твёрдым член слабо дёргает, и бельё мгновенно кажется лишним, даже неприятным препятствием. Отвлекать Осаму от того, что он сейчас делает, — просто кощунство, и Чуя находит для себя другой способ справиться с проблемой. Он обхватывает сильными бёдрами Дазая, сжимает коленями его бока и притирается к чужому телу одним плавным движением. — Ох чёрт… — невольно выдыхает он от того, как туго скручивает восхитительно приятным чувством низ живота. — Погоди, дай я… Дазай не заканчивает фразу, вновь приникая губами к уже влажным соскам. Вместо того, чтобы договорить, он просовывает одну руку между их телами, тянется всё ниже вдоль чужого поджавшегося пресса и стягивает резинку белья, мазнув подушечками пальцев по головке с выступившими на ней каплями смазки. Никакой прошлый опыт Чуи не мог бы сравниться с тем, что он чувствует от этого касания. Настолько лёгкого, почти незаметного, но оно отзывается по всему телу тяжёлым импульсом, заставляя его стиснуть ноги вокруг Осаму сильнее. — Ещё раз… — хрипит он, и Дазай следует этой просьбе, на этот раз надавливая на скользкую головку. Он прижимает большой палец к её кончику, обхватывает ладонью ствол и ведёт по нему вниз, размазывая сочащуюся смазку. С каждым таким движением он делает это чуть быстрее, заставляя Чую вскидывать в ответном движении бёдра. Ему одновременно хочется посмотреть на то, как это выглядит, но вместе с тем он не может: настолько великолепной дрожью охватывает его тело. — Твою мать… Откинув на простыни голову, Чуя сильнее прогибается в пояснице, чтобы прижаться ближе, и закрывает глаза. Под веками — полная темнота, которая делает творящееся внизу безумие только ярче. Он наощупь находит пальцами влажные от пота и воды волосы Дазая, обхватывает его за шею и тянет наверх, надеясь, что Осаму без слов поймёт, чего от него хотят. Когда губы Чуи накрывают поцелуем, он не сдерживается и блаженно стонет в него. Дазай умудряется сделать это всё ещё более прекрасным, когда он каким-то образом синхронизирует движения собственных пальцев на чужом члене и то, как он проникает влажным языком в рот Чуи. Это ощущается абсолютно полноценно, так, словно по-другому и быть не могло, и понимание этого заставляет Накахару острее ощущать происходящее. Он даже невольно задаётся мимолётным вопросом: почему всего этого не случилось раньше? Много причин для этого, на самом деле, понимает он, и отзывается толчком всего тела навстречу Дазаю, когда тот издаёт стон, прокатывающийся вибрацией между их телами. Так много причин, и чёрт с ними. Сейчас всё наконец-то становится правильным между ними. — Подожди, — оборвав поцелуй, шепчет Чуя, и позволяет Осаму чуть отстраниться. — Подожди, я хочу… Чёрт. — Ну делай уже, что ты там хочешь, — Дазай дышит тяжело и неровно, и его короткий смешок звучит совсем тихо, от чего его можно различить только по теплу на губах Чуи. — Ты можешь сейчас делать всё, Чу. Это почему-то кажется важным — сами по себе эти слова. Они заставляют расслабиться ещё сильнее, как будто Накахаре это позволение было важным. Он пользуется выданной возможностью сполна: мягко отталкивает от себя Осаму, упираясь в его плечи, заставляет его вновь улечься на спину и прижимается сбоку, захватывая чужие губы в новый поцелуй. То, как они двигаются навстречу друг другу, почти заставляет его отвлечься: настолько жарким и возбуждающе восхитительным ощущается соприкосновение языков. Однако он не может на этом остановиться для себя, не сейчас. Его ладонь оглаживает чужую грудь, пальцы коротко давят на напряжённые соски, сползают ниже, описывая круг возле пупка, и в противовес этим мягким касаниям сжимаются на горячем члене под влажной тканью белья. Дазай, кажется, даже не осознаёт, как резко вскидывает навстречу этому бёдра. Его стон заглушает всё длящийся глубокий поцелуй, который он не смог бы прервать, даже если бы захотел. Наконец Чуя позволяет себе новое движение: он цепляет пальцами резинку, тащит её вниз и обхватывает ладонью оба члена, сжимая пальцами влажные от смазки стволы. — Так лучше, — хрипит он на выдохе во влажные губы. — Тебе ведь лучше?.. Дазай ему не отвечает, лишь с тяжёлым грудным стоном выпускает из лёгких сжавшийся воздух и обхватывает пальцами затылок Чуи, вцепляясь пальцами в его волосы. Сейчас их взгляды, сосредоточенные друг на друге, не видят почти ничего не из-за темноты, а от того, какая мутная пелена между ними повисла. Чуя ни на секунду не прерывает движений: длины его пальцев не хватает, чтобы действительно сжимать оба члена, и вместо бесполезных попыток он полностью сосредотачивается на том, чтобы выбить из Осаму ещё один стон. Размазывает по горячей набухшей головке влагу, ведёт кончиками пальцев по кромке, ласкает нежную кожу под ней, скользит ниже в крепком обхвате до самых яиц и возвращается наверх, чтобы повторить всё заново. Меняющийся темп и бесконечный цикл таких движений заставляют Дазая задышать ещё тяжелее, и ему наверняка безумно неудобно удерживать шею в этом положении, но он упорно ни на секунду не отводит взгляда мерцающих карих глаз. В какое-то мгновение Чуя полностью теряется в этом омуте. Его безумно кроет от ощущения вседозволенности, полыхающего жара в груди и животе, страшной шумящей в ушах бури и того, как колотится сердце, пытаясь качать по венам кровь: кипящую от всего, что он ощущает. Ему хорошо настолько, что от этого почти больно, и он сам перестаёт понимать, что творит. Возможно, он даже слышит собственный шёпот: вяло двигающийся от высохшей слюны язык несёт какую-то чушь о том, насколько сильно Чуе хочется остаться в этом мгновении. Дазай коротко целует его, нежно и почти эфемерно, от чего весь горячечный сумбур между ними становится ещё интимнее, важнее. Когда Осаму в дрожащем порыве обхватывает чужую поясницу и скользит пальцами ниже, к влажной от пота ложбинке, Чуя прижимается к нему ещё ближе, двигает рукой по напряжённому пульсирующему члену последний раз и чувствует вскинувшиеся навстречу горячие бёдра, а вместе с ними — тёплую влагу на пальцах. Дазай первым разрывает их зрительный контакт, когда выгибает шею, упираясь затылком в намокшую от их тел ткань простыней, и издаёт длинный стон, отдающийся эхом в голове Чуи. Это лучше всяких шедевров на миллион долларов и прочей чуши: потерянный в собственном наслаждении Осаму хмурит тонкие тёмные брови, прикусывает припухшую от поцелуев губу, и по его телу прокатывается мелкая дрожь, когда он наконец расслабляется и выдыхает. — Это… Обалдеть, — сипит он невнятно, всё ещё не открывая глаз. Чуе сейчас буквально плевать на то, насколько болезненно ощущается его же не схлынувшее возбуждение: он готов себе признаться абсолютно честно и на века, насколько сильно кайфует от забывшегося Дазая. — Ага… — соглашается он негромко и соприкасается влажными лбами с Осаму. — Обалдеть. Дазай едва ли приходит в себя, когда всё же размыкает веки, несколько мгновений незряче смотрит на Чую, а следом сжимает пальцы на его бёдрах, вновь сбрасывая с себя на постель. Движение настолько резкое и внезапное, что Накахара на секунду теряет контроль над собственным дыханием и издаёт задушенный стон, который ловят в новый поцелуй. Ему не так много нужно сейчас: Осаму в несколько быстрых движений рукой по его члену заставляет Чую до почти слышного хруста вцепиться в чужое плечо зубами в попытке сдержать рвущийся из груди стон, а потом в темноте под зажмуренными глазами будто вспыхивает сверхновая. Обжигающая волна наслаждения скручивает живот в спазме, и Чуя теряет связь с реальностью почти полностью. Это длится совсем недолго, буквально секунды, но за них он успевает прочувствовать весь абсолютный спектр того, что люди называют удовольствием. — Эй, Чу. Чуя слабо понимает, как после такого можно различать не то что слова — звуки. Но он честно старается: возможно, Осаму пытается сказать сейчас что-то важное, это нужно услышать. В голове всё ещё пульсирует, давит изнутри, а тело настолько ослабевшее и наполненное при этом теплом, что это похоже на близкое ко сну состояние. — А? — спрашивает он, едва ворочая языком. — С тобой хорошо. Лучше всего.