Лес Лаокэсо

Сегодня Чжу Мао увидел во сне, как во внешнем мире проходит свадьба. Точнее, ее кульминационная часть — сиянь. Стол ломился от еды: двенадцать видов разнообразных блюд источали пряные ароматы и жар. Более всего в глаза бросалась тарелочка с цзяоцзы, от которых исходил молочно-белый пар. Даже стоящий поодаль Чжу Мао ощутил в животе тянущее чувство голода, а рот его совсем как в действительности наполнился сладкой слюной. Иногда его пугала подобная телесная чувствительность к происходящему в чужих снах. Создательница сна — та, которая грезила о собственной свадьбе — торопливо разливала призрачным гостям вино, низко пригибая голову. Ее красные одежды резко выделялись на фоне плохо обрисованных лиц и силуэтов. Чужое волнение (и с ним трепетная радость) передавалось неспособному укрыться от чужих чувств Чжу Мао. В этом сне он узнал, что пельмени — это пожелание множества детей и что по брачному договору девушку совсем скоро должна будет взять под покровительство чужая семья. Вот только лицо жениха было так же размыто, как и прочие, но невеста продолжала прятать слезы счастья в поклоне и улыбаться накрашенными губами, будто совсем не замечала отсутствия чужого лица. Чжу Мао наблюдал за сном незнакомой ему девушки из внешнего мира, как ему показалось, являвшейся ровесницей Тяо. Видимо, она очень сильно хотела замуж, вот только наяву пока что не получила ни от кого приглашение. После раздачи угощения сон смазался, предстал перед глазами единым белым пятном и выбросил Чжу Мао из себя. Тот некоторое время лежал, прислушиваясь к тишине, а после разомкнул глаза. Сквозь распахнутую дверь в пустую землянку просачивался утренний свет. Пусть Мао подобно паразиту проникал в чужие сны и питался трепетно оберегаемыми секретами своих жертв, по пробуждении он чувствовал усталость и опустошенность — будто с обретаемыми знаниями терял частичку себя. Потому и сейчас он бестолково смотрел в потолок, пытаясь вспомнить, что тревожило его прошедшим днем. А когда вспомнил, поежился. Переодевшись, Мао подкрался к двери, надеясь незаметно выскользнуть из землянки, и крупно вздрогнул от всплеска воды. — Мгм? — уставился на него Ванго. Так они глядели друг на друга с фэнь: Мао, привставший на носочках и сутулящийся, и Ванго, сидящий на лавке с ногами в тазу. Первым отмер Ванго. Бросив в таз щетку, которой соскребал со стоп налипшую грязь, он подпер рукой щеку и весело сощурился. — Рано поднялся. Так может, нарвешь отцу одуванчиков до завтрака? У меня суставы с часа тигра ломит. Чжу Мао не изменился в лице, терпеливо снося и воткнутый меж лопаток насмешливый взгляд, и густеющий во рту кислый вкус отвращения. Здороваясь по пути с другими жителями Лаокэсо и обрывая подножные одуванчики, Чжу Мао все сильнее ощущал нарастающее раздражение. Видимо, все местные дети, желающие попытать счастье на вступительных экзаменах в школе Юйлу, уже отправились в путь. Пятую ночь подряд Чжу Мао попадает в бесполезные сны глупых парней и девиц, чьи мечты ограничены лишь однообразной жизнью в деревне, мелочными обидами и страхами. Юноша присел на корточки, обрывая одуванчик с самым толстым стеблем. Солнце пригревало макушку, а сквозь сапоги просачивалась утренняя роса. Чжу Мао обкусил одуванчик у основания и с наслаждением втянул сладковатую каплю сока. Три года он по крупицам собирал сведения о мире заклинателей и небесных богов. Тринадцать лет — поздний, но все еще возможный срок для того, чтобы покинуть лесные владения демоницы и, может быть, навсегда избавиться от проклятия и Скверны. Но как упавший в тень корней сладкий плод постепенно покрывает плесень, так и каждое утро последних дней дерзкие планы и мечты Чжу Мао испытывались новым разочарованием. Времени оставалось все меньше, а взрослые как назло за две недели так и не покинули Лаокэсо. Бежать в их присутствии было самоубийством — Чжу Мао не пробовал, но отчего-то точно знал, что Тяо найдет его в ту же ночь. Сок одуванчика так и не смог перебить во рту кислый привкус. Мао сплюнул, поднялся на ноги и направился обратно к Ванго. В дверях он столкнулся с сестрой. Чжу Мао посторонился, давая Тяо проход, но та странно окаменела, смотря перед собой. — Сяо Мао, — улыбнулась она, и в ее глазах блеснула осмысленность. Пригнув голову, дабы не удариться о дверной проем, она встала подле Чжу Мао. — Одуванчики? Ступу… Я как раз недавно у лао Чжэнву брала. Посмотри на моей полке. И верни потом бабушке, хорошо? У нее в руках был узелок с одеждой. Но для стирки приходилось набирать воду в притоке реки, лежащем в ста чжанах от поселения, потому стирка проводилась организованно, по определенным дням. И сейчас было не в пору. — Чжэнву уже на посту? — крикнул из хижины Ванго. Тяо откликнулась: — Еще рано. Я как раз зайду к ней. Спрошу, надо ли чего. — Так даже лучше. Этой весной утренние часы обманчиво солнечные. Лучше ей поберечь себя! Погруженная в себя, Тяо улыбнулась лишь уголками губ и направилась к хижине Чжэнву. Сквозь проем двери до Чжу Мао донеслось покряхтывание. Чжу Мао зашел внутрь землянки, тут же выхватывая из полутьмы фигуру Ванго. Он уже сидел, подбоченившись о подушку, набитую сушеными травами, и с нескрываемым любопытством смотрел на копошащегося в противоположном углу Чжу Мао. Тот разложил одуванчики на тряпице, а затем вынес их сушиться на солнце. Вернувшись, Чжу Мао с порога быстро посмотрел на Ванго и спросил: — Тебе больше ничего не нужно? — Тяо напоила меня ягодным отваром, но нагружать ее еще большими заботами о старике… Посмотри в погребе, вроде та спиртовая настойка еще не кончилась. Суставы нужно растереть — и в тепло… Ох… Голова у меня тяжелая, шестой шичэнь от боли мучаюсь. И Ванго застонал, пытаясь устроить голову на подушке. Если даже отец взаправду чувствовал себя плохо, Чжу Мао помнил дни, когда Ванго упрямо молчал, терзаемый Скверной. А потому даже при наличии весомых доводов Чжу Мао не мог отделаться от ощущения, будто Ванго пытается вывести его из равновесия. Но все же Чжу Мао послушно подошел к накрытой доской дыре в полу, служившей им погребом, и вытащил оттуда горшочек с терпко пахнущей настойкой. Он сел перед Ванго, задрал его свободные штаны, обнажая колени. Облив спиртовой настойкой тряпицу, он начал втирать ее в чужую бледную кожу. Затхлый воздух быстро напитался горечью, а сам Ванго будто тоже оживился, перестав притворяться немощным старцем. — Ты чего такой смурной? До сих пор витаешь в чужих снах, А-Мао? Движения мальчика ускорились, а губы в напряжении сжались. Слова старика внешне не несли никакой угрозы, вот только Ванго пару месяцев назад проникнул в его собственный сон. Тогда Чжу Мао под впечатлением от волнений и мечт незнакомых ему мальчишек видел сон про подвиги и быт светлых заклинателей, представляя себя на месте одного из благородных юношей в белом. Ванго позволил его уязвимому сознанию некоторое время показывать все более и более абсурдные сцены. А после на самом сладком моменте несбыточного сновидения Ванго вышел из полумрака и засмеялся, тяня противное «А-Мао». С тех пор Чжу Мао будто нарастил на своем теле иголки, выпуская их каждый раз в присутствии с Ванго. Сам же Ванго лишь принялся находить еще больше поводов напомнить о себе и озадачить своего младшего воспитанника. Кожа на колене Ванго начала алеть, и Чжу Мао принялся за другую ногу. Ванго, не дождавшись ответной реакции, лишь вздохнул, закладывая за голову руки. — А помнится, пару лет назад А-Мао просил своего болезного отца о помощи и внимательно внимал его наставлениям. Теперь же этому Ванго уже нечему тебя учить. Хотя Чжэнву жаловалась, что ты отлыниваешь от занятий с Тяо. Чжу Мао неприязненно поморщился и обтер высокий лоб тыльной стороной ладони. — Мне гораздо ближе заклинательство снов. Если бы Хранительница рассказала об этом способе раньше, мама сейчас была бы жива. Пожалуй, Чжу Мао хотелось загнать Ванго в угол, заставить его пристыженно замолчать и всерьез задуматься над словами того, над кем постоянно потешался. Но манипулировать тем, кто однажды уже пробрался в твое подсознание, было тщетным занятием. — На твое счастье Хранительница не столь деспотична, какой рисует ее в детских страшилках Чжэнву, и не станет наказывать ребенка за глупости. Значит, ты многое познал из чужих снов? Не подумай, что я над тобой насмехаюсь. Так уж получилось, что я достаточно пожил, прежде чем Хранительница наделила меня знанием. И все то из чужих снов, что не помогает нашему племени охотиться и прятаться, уже было мне известно. Что же нашел ты? Чжу Мао прекратил втирание и быстро обмотал ноги Ванго теплой лисьей шкурой. Вопрос Ванго не звучал никак иначе, кроме как прямолинейное требование признаться. Чжу Мао вдохнул в легкие чуть больше воздуха и нехотя ответил: — Сегодня я видел во сне, как у селян проходит свадьба. Совсем иначе, чем было у Сян-цзе. Это я и нашел сегодня. Ванго, будто только настроившийся на серьезный разговор, вновь развеселился. — Ты захотел так же? Думаешь, если светлая заклинательница возьмет тебя в мужья, она также окажет покровительство всему нашему роду? На это Чжу Мао мог лишь, прикрыв веки, закатить глаза. Шутки Ванго хоть были абсурдны, не смешны, но опасно близки к действительности. Чжу Мао вышел из землянки на свежий воздух, оставляя Ванго внизу, накрытого тряпками и мехом. Солнце как всегда резануло ослепительным светом привыкшие к темени глаза, а затем перед ним появился Сяолун. — Не знаешь, где Тяо-цзе?.. — не здороваясь буркнул он. Чжу Мао все еще щурился на солнце, но даже по голосу тут же смог различить волнение в чужом голосе. Сяолун неровно дышал к его сестре Тяо, и Чжу Мао давно понял это, хоть никак не показывал свое отношение ни ему, ни ей. Потому что Сяолун был ему совсем не приятен. — Здравствуй, Сяолун-гэ. Четверть шичэня назад А-Тяо собиралась к лао Чжэнву. Судя по взгляду, которым Сяолун наградил Чжу Мао, он уже искал Тяо там. На миг на его лице отразилось смущение и борьба, после чего он оттеснил Чжу Мао плечом и вошел в хижину. — О, Сяолун! — по тому, как Ванго называл мальчика, невозможно было понять, зовет ли он его по полному имени или уменьшительно-ласкательно. Наверняка Ванго готовился воспользоваться этим, когда Сяолун повзрослеет. — Давненько ты не заходил. Чжу Мао уже хотел улизнуть, предоставив Ванго возможность упражняться в остроумии над соседским мальчонкой, когда что-то в хижине рухнуло на пол. Чжу Мао подкрался к дверям. Сяолун, упавший на колени, опустил голову к самому полу, а Ванго, существенно обездвиженный слоями накинутых на него шкур, сначала безуспешно сверлил взглядом подставленную макушку, а потом бросил недоуменный взгляд на Чжу Мао. То, что бормотал Сяолун вначале, было неразборчиво и понятно разве что Ванго, однако, когда со спины к Чжу Мао подошла нашедшаяся Тяо, ничего не видящий Сяолун зачем-то решился возвысить голос: — … поэтому, прошу, позвольте этому Сяолуну взять Чжу Тяо в жены. Сяолун выпрямился. Теперь в его позе читалось совершенное спокойствие. Наконец исполнив то, к чему так долго готовился, он обрел решимость принять ответ, каким бы он ни был. Однако Сяолун ожидал услышать его от Ванго. Малодушие пошатнуло решимость юноши, как только Ванго многозначительно раскашлялся. Они все оглянулись на Тяо, что безмолвно приникла плечом к косяку двери. Ни радость, ни раздражение не отразились на ее лице. Только когда она заговорила, на лбу пролегла морщинка усталости. — У этой Тяо есть обязанности, и она помнит о них. Поэтому Чжу Тяо отправляется сегодня на охоту. Она и впредь обязуется следовать правилам нашего племени. Однако у Чжу нет закона, обязующего Чжу Тяо выходить замуж. Поэтому, Сяолун, впредь не спрашивай разрешения у моего отца. Она сняла с гвоздя шерстяной платок и, укутавшись, покинула хижину. Фэнь спустя Сяолун поднялся и последовал за ней, пытаясь нагнать. Ванго лежал лицом к стене и молчал.

***

*** После обеда, прихватив с собой плошку с супом, Чжу Мао направился к зарослям орешника. В овраге, пронизанном сетью корней, он нашел Тяо. Она забрала плошку из его рук и даже начала есть, когда Чжу Мао устроился рядом, втиснувшись меж сестрой и выпирающем из земли корнем. Чжу Мао пропустил меж пальцев гибкую молодую веточку, которая тут же с тихим свистом вернулась в первоначальное положение. На нечаянно порезанном пальце выступила капля крови цвета спелых ягод. — Неужели для нас недостаточно их снов? Слова Чжу Мао были наполнены тихой печалью, хотя душа его трепетала от мысли, что уже этой ночью Лаокэсо опустеет. Тяо сохраняла на лице застывшую маску глубокой задумчивости. Ее челюсти медленно двигались, проталкивая в горло очередной кусок, и только с усилием проглотив она ответила: — Многим не нравится положение дел в последние годы. Мы сами себя заперли в Лаокэсо. Научились заклинательству снов, но будто позабыли все то, чему издревле были научены Хранительницей. Если наши ноги и руки ослабеют, а тело и рассудок будут изнежены безопасностью, покоем и сном, то кто защитит Лаокэсо, когда заклинатели вновь вторгнутся в пределы леса? Вопрос Тяо повис в пустоте. Если бы Чжу Мао не собирался бежать завтрашним утром, он бы обнял Тяо и уткнулся влажной щекой в ее острые скулы. Он бы вспомнил про маму и смочил чужое лицо своими слезами. Тяо бы вновь улыбнулась с грустной нежностью, и ее взгляд бы наполнили тепло и любовь. Но Чжу Мао хотел, чтобы этой ночью Тяо ушла. И поэтому молча накрыл сжатые на коленях ладони своими. — Интересно, вспыльчивость — это в нашей с тобой крови? — горько улыбнулась Тяо, выпуская подол и переплетая свои пальцы с чужими. — Я хотела провести этот день в поселении. Знаю, выглядит так, будто я хочу проститься, но это не так! Я не боюсь, меня мучает… отвращение. У нас с тобой разница в пять лет, а самому младшему ребенку в поселении три года. Может, это случится не в этот раз. Лао Чжэнву говорила, что мама всегда неожиданно… приносила нас. Мама всегда полагалась на чутье, она знала, как будет лучше для племени. Но мне… Сяо Мао, если бы снов было действительно достаточно! Во рту Чжу Мао стало кисло. Он помнил, как пару лет назад, когда похищение людей уже стало редкостью, Сян вместе с Дэмином притащили какого-то большого мужчину феноменально высокого роста. Обычно крали детей или молоденьких сельских девушек и парней. Тогда же Мао удивился, насколько сильны могут быть заклинания Чжу, раз в течение часа они могли удерживать его одновременно обездвиженным и в полном сознании. А спустя полгода живот Сян вздулся, обозначая скорые роды, и Дэмин начал выходить на охоту один. Все шептались и гадали, будет ли ребенок Сян таким же большим, как тот мужчина. Чжу Мао даже завидовал ему — мать была жива, а Дэмин ждал его как родного. Вот только Сян так и не родила его, пораженная во время сна Скверной. Дэмин был рядом, а после плакал в землянке, источавшей знакомый для Чжу Мао гнилой запах концетрированной темной ци. Как бы это ни было странно, но у тех, кому роднее было скитаться по чужим деревням в поиске жертв, чаще всего гораздо хуже давалось заклинательство снов. С тех пор для обремененных плодом женщин лао Чжэнву поставила эту практику под запрет, наравне с охотой. — А-Тяо, тебе лучше не думать о ребенке пока что, — поспешно уверил ее Чжу Мао. — А-Тяо еще очень молода! Тяо посмотрела на него и печально улыбнулась той самой теплой улыбкой. В груди Чжу Мао полыхнул стыд, и он быстро отвел глаза. — Спасибо, — Тяо притянула руку Чжу Мао к груди, прижимаясь из-под задравшегося рукава кожа к коже. — Мне достаточно просто слов поддержки. Только твоих.

***

Чжу Мао поднял голову, и левую половину его тела, на которой он лежал, кольнул озноб. В безветренном воздухе стояла тишь. Чжу Мао встал, приминая ломкую луговую траву, и побрел к дереву на холме. Лишь его ветви можно было разглядеть в пепельных облаках, затянувших ночное небо. Сильнее запахло влажной землей. Чем ближе он подходил, тем яснее угадывал сгорбленный силуэт. Женщина сидела спиной к Чжу Мао и, придерживая на коленях длинную яблоневую ветвь, обрывала по одному цветки. Лишь подойдя вплотную, Чжу Мао проследил за движением ее руки, ссыпающей растрепанные лепестки в продолговатую яму. Сквозь цветочное покрывало нельзя было разглядеть дна. Однако впадина, описывающая лежащее в могиле тело… была пуста. Чжу Мао жадно втянул воздух, и вместо сладости трав почувствовал саднящую затхлость. Кошмар разбудил его в час тигра. Ванго спал, отвернувшись к стене. Он лежал так с вечера, как только проводил Тяо в дорогу. Тогда его глаза остекленели в знакомом равнодушии. Чжу Мао решил, что безопаснее бежать утром. Его сородичи всегда уходили за шичэнь до сумерек, чтобы успеть выйти из лесу раньше, чем ночь пропитает дыхание демонов. Идти вслед за ними было гибельным безрассудством. Чжу Мао рассудил, что рассветные часы, когда воздух еще сер, но зло уже притомилось, лучше всего подойдут для побега. До обеда о нем не схватятся: утренние часы слишком насыщенны, а Ванго будет слишком подавлен, чтобы искать своего потешного отпрыска. Охотники уйдут уже слишком далеко, некому будет догнать их. И так, если Чжу Мао хорошенько выспится в свою прощальную ночь, то до следующего вечера сможет без продыху дойти до самого устья реки Лао. Чжу Мао лежал и вслушивался в дыхание Ванго в противоположном углу. Оно было тихим и совсем не напоминало те болезненные хрипы, издаваемым им в ночи до того, как ему неожиданно стало лучше. Лежа на нагретой соломенной подстилке, Чжу Мао не мог с уверенностью сказать, что готов бежать. Чжу Мао мечтал о жизни из чужих снов и планировал избавиться от прошлого. Но как оказалось, он никогда до конца не представлял, что в действительности покинет этот дом, бросит Ванго, лежащего в углу, и не сумеет проститься с Тяо, в этот миг скитающуюся в десятках ли от него. В этот предрассветный час трава под ногами отливала синевой. Чжу Мао не бежал, а лишь поспешно шел мимо знакомых кустов и полянок, стараясь не смотреть на них. Над его головой ухали еще не уснувшие ночные птицы, а грудь наполнялась тревожным и вместе с тем знакомым запахом холода и звезд. Чжу Мао ничего не взял с собой, всецело полагаясь на свойственную Чжу неприхотливость. Он знал, что люди вовне питаются и живут гораздо лучше их, а значит, мидии, сверчки и пророщенное зерно с их полей для Чжу Мао всегда найдутся. Дорога вдоль реки Лао была долгой, но спокойной для Чжу Мао. Он не покидал родного леса, хоть и неуклонно приближался к его самой дальней границе — так, ему казалось, будет наименее очевидным путь его побега. Но отчего-то тревога и мысли о том, что его поймают и вернут, все еще не тревожили рассудок Чжу Мао. До того, как вечером следующего дня он пересек границу леса, Чжу Мао не ощущал себя беглецом. А после пустился бегом по склону вниз. Огибая рисовые поля, тянущиеся вокруг устья реки Лао, он бежал вперед, точно зная, что где-то рядом должно быть поселение. Чжу Мао был так голоден, что почуял аромат горячей пищи прежде, чем разглядел в высокотравье огни постоялого двора. Он влез в окно постройки, сладко пахнущей сеном, и пошатнулся от раздавшегося над головой храпа. Лошадь мягко боднула его в бок, заставляя перелезть через ограждающий стойло брус, после чего вновь запустила морду в соседние ясли. Чжу Мао разглядел во тьме вход в конюшню и ушел в противоположный угол, где в кучу были свалены снопы сена. От душного животного запаха тело Чжу Мао сковала сонливость. Чтобы солома не колола бока, Чжу Мао постелил ханьфу. Травяная подушка податливо провалилась под весом его тела, обволакивая припрятанным теплом. Храпящее дыхание напоминало человеческое, убаюкивало. Чжу Мао прикрыл глаза. Следовало попробовать прокрасться в сны хозяев, прознать их привычки и склонности. Может, наутро удастся выпросить у них похлебку или узнать дорогу до города. Чжу Мао успокоил мысли и глубоко выдохнул, продавливая живот, как вдруг ощутил на груди тяжесть. В его распахнувшиеся глаза глянула бездонная тьма. В горло впилось острие, но маленькое существо не торопилось выпускать кровь. Оно затаилось, пристально всматриваясь в лицо пойманного им мальчика, ловя страх, источаемый колотящимся сердцем. Грудь Чжу Мао стеснил жар окружившего его дыхания, и он ждал, когда в легкие вольется знакомый затхлый запах — запах Скверны. Но вместо этого почуял молочную кислинку. А в следующий миг мгла растворилась за взмахом ресниц, являя взору два покойно мерцающих блюдца. Будто гладь озера, обновленная рябью, Чжу Мао явилось пытливое детское лицо. — Ты очень красивый, гэгэ. Прости меня! И незнакомый ребенок сполз с его груди, послушно сложив руки на коленях. В его пальцах блестел срезом глиняный черепок. Не обманываясь мнимой позой покорности, которую принял ребенок, Чжу Мао спешно отполз от него. Скопившаяся за день усталость растворилась под давлением чужого внимательного взгляда, и забитые мышцы ног совершенно перестали болеть, будто и не было этих долгих ли бесконечных скитаний. Он вытянул губы в тонкую улыбку, ответно неотрывно смотря в чужие глаза, будто перед ним сидел дикий зверь, а не мальчик несколькими цунями ниже его. — Прости, что занял твое место. Я не заметил тебя и сейчас уйду. Ночь за пределами конюшни не пугала его. Чжу Мао хотел убраться отсюда да побыстрее. Мальчик мотнул головой, так просто отвечая на все отговорки Чжу Мао. При этом из его спутанных волос выпала соломинка. — Гэгэ может остаться. Ой! — неожиданно вспомнил ребенок и оживился, будто торопясь рассказать нечто очень важное: — Если бы гэгэ не задержался в дороге, то наверняка бы спрыгнул из окна прямо на хозяина двора. Этот демон заподозрил что-то и почти сцапал меня! Если бы не богатый господин, что попросил поставить в стойло свою лошадь, спать мне сегодня в поле. Слышал бы ты, что этот господин говорил! «Хорошо, что этой ночью ни один постоялец не оставил лошади в вашей конюшне. Дайте моей овса и воды и до утра не входите. Она так строптива, что перебудит весь двор, коли ее потревожить». И сунул хозяину в руку мешочек! — тут из темноты показалась лошадиная морда и ткнула мальчишку в плечо. Тот покачнулся от силы ее напора и, подхватив охапку сена, бросил ей в стойло. — Эта лошадь такая прожорливая! Переворошила соседние ясли, весь бок моей кровати объела, а до сих пор молчит. Чудная, как и ее хозяин! Чжу Мао внимательно слушал лепет мальчишки, но как будто не понимал ни слова. Сколь бы долго он ни привыкал к чужому быту, видя бесчисленные сны про сбор урожай и топление новорожденных щенят, мальчик рассказывал историю об этой лошади столь быстро и сумбурно, что Чжу Мао в конце концов не понял ни слова. Как только мальчик замолк, Чжу Мао ощутил незаметно пришедшие изменения в окружающем их пространстве. Чжу Мао интуитивно чувствовал течение ци, хотя из-за жизни в Лаокэсо не знал даже основ заклинательского искусства. Отвернувшись от мальчика, Чжу Мао уставился в дощатую дверь с широкими прорезями, служившей входом в конюшню. Клубок чьей-то невероятно тревожной темной ци словно язык скользнул внутрь. Чжу Мао не успел ни цыкнуть, ни предупредить мальчишку, с головой зарываясь в сено и тяня его за руку вслед за собой. Мальчишка и сам быстро осознал близкую опасность, поэтому послушно последовал примеру старшего и не пытался выглянуть наружу, даже когда Чжу Мао сам отнял от него руку, пытаясь установить как можно большее расстояние между ними. Сердце Чжу Мао билось болезненно сильно. Он был готов поклясться, что за дверью в конюшню стояла именно Чжу Тяо — настолько сильна была ее ци и узнаваемы только присущие ей отличия. Чжу Мао подавил в себе любую жизненную силу и практически не дышал, когда дверь со скрипом открылась, пропуская внутрь конюшни заклинательницу.