Воскрешая Анну К.

— Мог бы хоть раз сделать так, чтобы я тоже кончила! — очень разочарованно прокряхтела Маша, спихивая с себя ослабевшего Тимофея. — Твои рефераты столько не стоят! Съезжая с той самой прозрачной блондинки на бок и переворачиваясь потом на спину, Тимофей что-то неразборчиво пробормотал и, наверное, тут же забыл, что ответил. — Не спать! — резанул по ушам окрепший Машин голос. Даже удивительно, каким он может быть сильным у такой хрупкой и светлой девушки. Тима испуганно распахнул глаза — на этом вся активность, на которую он в данный момент был способен, закончилась. — Я в душ, — обиженно сообщила ему в глаза Маша. Ничуть не стесняясь наготы, поднялась с кровати и, уже покидая закуток, служащий ее «светелкой», обернулась: — Мать на сутках, не ссы, закажи лучше доставку. Новая реклама на столе! — Лучше бы ты придумала, куда девать старые презики, — то ли подумал, то ли произнес Тимофей вслед доставшей своими жалобами Маше. Избавившись от неприятной детали, Тима затолкал «мерзость» под неподъемный матрац старой кровати. Если этот раритет когда-нибудь поднимут, то Тима надеется в то время быть отсюда очень-очень далеко. В душ у Машки он тоже не пойдет. Во-первых, самодельный закуток в комнате смущает сам по себе, а во-вторых, ни Маша, ни ее мама не отличаются чистоплотностью. В этом душе скорее испачкаешься чем-нибудь неприятным, чем помоешься. Обретя часть сил, Тимофей поднялся с Машкиной кровати, натянул трусы и джинсы, нашел футболку. Запах от футболки смущал, но деваться некуда, и, морщась, Тимофей надел ее тоже. Затем застелил кровать цветастым пледом и повернулся поискать рекламу доставки. На столе «бомжи играли свадьбу» — так назвала бы Ульянкина бабушка в далеком детстве бардак, который творился здесь, а потом еще бы подзатыльников навешала. Она, впрочем, и Машке регулярно отмеряла нагоняев в том же самом детстве, но, видимо, недостаточно. Осторожно, чтобы не обрушить нагромождение книг, вещей и старых коробок из-под конфет, Тима поснимал лежащие сверху рекламные буклеты из «Ашана», «Пятерочки» и «Подружки», пока не наткнулся на раскрытый скетчбук, а в нем на знакомое лицо. Анна Юрьевна тоже с легким удивлением взирала с рисунка на своего потерявшего дар речи студента. Не обращая теперь внимания на попа́давшие на пол буклеты и коробки, Тимофей полистал скетчбук. Толстенная тетрадь средних размеров с плотными желтоватыми страницами до половины была заполнена кадрами из жизни преподавательницы: Анна Юрьевна читала лекции, пила кофе, водила машину и даже поправляла чулочки, когда никто не видит. — Что это? — возмутился Тимофей, когда Маша вернулась из душа. Он потряс открытым скетчбуком перед по-прежнему голой девушкой с чалмой из полотенца на голове. От Маши пахло шампунем и немного канализацией. Или этот последний запах сам пришел. — Ты че, в моих вещах рылся?! — возмутилась в ответ Маша, вперяя в Тимофея горящий презрением взгляд. — Ты сама сказала — доставку! — продолжая трясти скетчами, громко ответил Тимофей. — А это что? — А это не доставка, дебил! — еще громче ответила Маша. — Зачем ты ее рисуешь? — Тима придержал громкость голоса. Зато Маша выкрутила на полную: — Не твое дело! Или ты и правда в нее втырился? Ты идиот! Голая грудь Маши казалась существующими отдельно живыми мячиками. Когда Маша кричала и размахивала руками, они будто пытались отвязаться от нее и ускакать. Тимофей ничего не мог с собой поделать, пялясь на эти мячи. — Куда ты смотришь, придурок?! — окончательно взбесилась она. — Твои рефераты столько не стоят! — И, приправив слово действием, запустила в Тимофея мокрым полотенцем. — Вали отсюда! Уебан! — Толстовку отдай! — Защищаясь от Маши ее же скетчбуком, Тима кое-как наклонился на пол за теплой вещью и, прихватив к ней кроссовки, бегом выскочил из квартиры. Обувался в подъезде, удивляясь, как на Машины вопли не сбежались все легальные и нелегальные жители старой общаги. — И не звони мне больше! И не пиши! — неслось вслед, когда Тимка с трофейным буком сбегал по лестнице. Не спасла даже подъездная дверь, с громким стуком захлопнувшаяся за беглецом. Видимо, теперь звук Машкиного голоса распространялся через открытые или разбитые сегменты подъездных окон. Но скоро Тима свернул за угол, и общага осталась только точкой на карте в памяти. А потом и она стерлась. «Определенно, с Машкой нужно завязывать, — решительно настраивал себя Тимофей, широко шагая в сторону родного дома, — не стоят ее сиськи моих рефератов! Сама-то, дура, вообще ничего не сдаст и не напишет. Орать только умеет и…» — но даже мысленно не договорил «и ноги раздвигать», потому что Тимофей все-таки не Машка. «Да она вообще дура, и Верка правильно говорит — не такая, как мы, хоть и выросли вместе. Только прикидывается добренькой, а на самом деле завистливая, жадная тварь». Мысленно перечисляя Машины недостатки и свои достоинства, к тому времени, как добрался до дома, Тима уже считал себя счастливчиком, спасшимся от мерзкого оборотня. Дорогой, знакомой с самого сопливого детства, нырнул во двор, предвкушая, как сейчас сходит в душ (смыть с себя Машку), утащит что-нибудь с кухни (наверняка мать что-нибудь вкусное припрятала для него), и с досадой замедлил шаг, увидев каршеринговый автомобиль, припаркованный между его и соседним подъездами. «Улька? — тюкнула неприятная мысль в темечко. — Ей-то чего опять?» Хоть и медленнее, но ноги несли вперед — не на улице же ночевать. Тима задрал голову и нашел свои окна среди светящихся на шестом этаже. В их квартире свет горел только в кухне. Впрочем, окно комнаты Тимофея выходит на другую сторону, и если Ульяна там, то отсюда не увидеть. Гипотетическая Ульяна надежно выгнала Машу из Тимкиной головы. Поднимаясь на шестой этаж по лестнице, он прикидывал, зачем Свиридовой понадобился в такое время лично. Иначе она б просто написала. Последнее поручение ее он выполнил — нужно было найти клад, которым оказался не самый новый макбук, завернутый в пятнадцать слоев пупырчатой пленки. И даже отдал уже этот дурацкий клад, когда встретились вечером на лекции в арте. Открыв дверь своим ключом, Тима нырнул в теплый запах квартиры, тихо закрыл за собой и прислушался, походя адаптируя зрение к темному миру прихожей после яркого света в подъезде. Два из двух проголосовали за удачу — из кухни неслись приглушенные голоса матери и двоюродной сестры Верки, и в прихожей стояли только Веркины кеды. Никакой Ульяны не было и в помине! «Иногда банан — это просто банан! — мысленно возликовал Тимофей свиридовской же фразочкой. — Просто какой-то дурак тоже ездит на каршеринге». Стянув кроссовки, Тима неслышно прошел в квартиру. Невидимый, издали заглянул в кухню, убедился, что так и есть — Тамара с Верой одни, сидят за столом, разговаривают. На столе вино, сыр и что-то в тарелках. Должно быть, очень вкусное, потому что мать по-другому готовить не умеет. Тима голодно сглотнул. Сложный аромат, имеющий не менее сложное название грузинского происхождения, усилил ощущение голода, которое и так никогда не опаздывало, вскипая сразу после секса. Будто так специально в природе устроено — что-то обязательно должно сообщать тебе, что ты жив, путем терзания, будь то голод сексуальный, или гастрономический, или какой-либо другой. Тимофей отступил в свою комнату. «Лучше все-таки сначала помыться, — резонно заметил ему внутренний голос, — а то мало ли, чем от тебя сейчас несет после Машкиной общаги. Мать не заметит или не скажет, так Верка не промолчит!» Оставив на столе трофейный скетчбук под включенной настольной лампой, Тима отправился в ванную.

***

Покрутив вино в бокале, Тамара вдохнула аромат. Прикрыв глаза, вспомнила вечер в Италии, где последний раз были аж два года назад. Только с Антоном. И даже вроде с любовью. Пригубила. Ее личный вечер в Москве замедлялся. Все дела на сегодня уже закончены, и даже Тимка вернулся. Тамара мысленно улыбнулась: «Голодный, наверное». «Глупенький, прячется», — чувствуя тайный взгляд сына, постаралась ничем не выдать знание. Вера рассказывала о том, что никак не может в последнее время поймать Ульяну. В универ та не ходит и дома не бывает. Ульяна ушла из этой квартиры незаметно. Обрела свой собственный дом в наследной квартире родной бабушки. «Невозможной карги, смолившей до самой смерти крепкие папиросы и глушившей коньяк вместо чая!» — Тамара сделала большой глоток вина. Нельзя так об умерших, но это Антон до сих пор считает мать бывшей жены своей второй матерью, а для Томы она сначала была «жуткой теткой, режущей трупы», а потом стала «жуткой бабкой со всеми болячками мира». — Заходила сегодня, — сказала Тамара. Заметив непонимающий взгляд племяшки, пояснила: — Ульяна. Сегодня утром. — А-а, — на полуслове остановила та свой монолог. Вера не пила вина. Ее рюмка так и осталась нетронутой. — Ульяна в последнее время сама не своя, — пьяно улыбнулась Тамара, думая, что ее опьянения еще не видно, — мне кажется, она влюблена. Вера лишь скептически усмехнулась и потянулась за кусочком сыра. — И Тимка в последнее время сам не свой, — продолжила Тамара, перехватив инициативу в разговоре. — Весна — время любви. — Время — да. — Надкусив сыр, Вера с сомнением посмотрела на оставшийся кусочек, будто он оказался совсем не тем, за который себя выдавал. — Но Улька — нет. Не представляю ее. Тамара улыбнулась. — Ульяна сама себя такой не представляет, — слишком тепло прозвучал ее голос, — поэтому походит на человека, который прислушивается к болезни или новой жизни в себе. Вера скептически усмехнулась, но не ответила. Потому что есть вещи, которые можно понимать или подозревать, но не озвучивать ни при каких обстоятельствах. Где не догадывалась, Вера чувствовала то, что произошло и не произошло между некровными женщинами под крышей этого дома. И молчала. Из любви к той же Тамаре. Только — исключительно из кровнородственной любви. — Не ревнуй, — Тамара по-своему расшифровала Верину усмешку, — любовь к женщине — это прекрасно. И это я, глупая, пыталась научить Ульяну быть женственной, показывая ей, что значит быть женственной, пока не поняла, что она и так все прекрасно знает, только… с другой стороны. — Хочешь, я поговорю с Тимкой? — немного резко спросила Вера, уводя разговор в другое русло. — Узнаю, что с ним происходит. Резкость была присуща ее характеру и манерам, поэтому Тамара не удивилась и не обиделась. — А поговори! — пьяно рассмеялась она и поднялась. — Я ему поесть соберу, а ты отнесешь. Он сейчас постоянно голоден. Наверное, девушку нашел.

***

Вера заглянула в комнату. В комнате стоял полумрак, а сам Тимка сидел за компьютером. — Тебе тут передали, — не очень дружелюбно произнесла Вера, входя и закрывая за собой дверь. В руках держала тарелку с фасолью, салатом и кусочками тушеного мяса в соусе. — Не знал, что ты прибухиваешь с моей матерью. — Задав команду свернуть все окна, Тима повернулся в крутящемся кресле и протянул руку за тарелкой, когда Вера приблизилась. — А ты знаешь, что у нее разборки на работе? — укоризненно ответила Вера. — Опять кто-то наснимал на уроке на телефон всякого, что без контекста тянет на увольнение. Тимофей аккуратно устроил тарелку с едой на столе, отодвинул подальше клавиатуру. — Давно бы бросила свою дурацкую школу. Кому эти ее порисульки нужны? — ответил, оглядываясь, не принесла ли Вера еще и запить чего. — А чая или воды? — Сам сходишь, — отрезала Вера. — Иди, пока Тамара сестре звонит. Тимка убежал, а Вера, пользуясь случаем, полистала бумаги на столе, где среди книг по микробиологии, генетике и иже с ними неожиданно обнаружился Машкин скетчбук. Эту вещь Вера точно ни с чем не перепутала бы, но откуда он у Тимофея? Когда Тима вернулся с полной до краев большой кружкой, Вера посмотрела на него зверем. — Ты чего? — В первый момент он даже опешил. Вера была одногодкой Ульяны, то есть тоже старше на четыре года, и характером не уступала. Внешне только выглядела иначе — суше и чернее за счет более тонкого телосложения, более смуглой кожи и густых черных волос. — Что это? — мрачно спросила Вера, предъявив Тимофею Анну Юрьевну. — Ты че, копалась в моих вещах?! — совсем как Маша, возмутился Тимофей. Не замечая его возмущения и вообще считая себя правой, Вера прошипела, становясь похожей на огромную черную кошку: — Ты реально в нее влюблен? Ты мне врал? Еще немного, и искры из глаз посыплются. У Тимофея. От страха. — С ума сошла? — огрызнулся он, обойдя Верку и, несмотря на страх, устраиваясь за стол с едой (голод что угодно притупит). — Это же Машкин альбом. Я тут при чем? — Почему он у тебя? — глядя сверху вниз, строго спросила Вера. — Весь универ шепчется о твоей любви к Анне. Тима пожал плечами. — Я не знаю, почему они так решили. Я им просто подыгрываю. А Машка забыла в моей сумке. Мы на лекции были вместе в арте. — Ты Ковалевой проходу не даешь своими вопросами, вот и шепчутся, — ответила Вера. Прихватив скетчбук, села на стул, входящий в круг света настольной лампы, и погрузилась в разглядывание набросков. Воспользовавшись паузой, Тима с удовольствием напихал полный рот фасоли с мясом. Салат было уже не впихнуть. Вера шелестела страницами. Анна Юрьевна жила в набросках подсмотренной жизнью. Что ни говори, а рисовала Машка Левчина талантливо. — А может быть, мне на самом деле просто очень нужна ее тема? — прожевав, спросил Тимофей. — Ты об этом не думала? Закрыв скетчи, Вера тяжело вздохнула и, посмотрев на кузена, неожиданно согласилась: — Может быть. — И добавила низким, грудным голосом, так удивительно не сочетающимся с ее сухой фигурой: — Что мне-то делать со всей этой… биологией? — Только не говори, что тоже в нее того. — Тимка помотал вилкой в воздухе. Видимо, этот странный жест должен был как-то обозначить любовь или интерес. — Я знаю, что про нас трындят, но мне на самом деле с самого начала только биология нужна была, а она хорошо дает. И вообще, может, это она мной интересуется? — Размечтался! — усмехнулась Вера. Помолчав, покачала головой: — Я не знаю, что я чувствую. Просто она из головы не идет. — Ты ее хочешь? — игриво произнес Тимофей. — Я тебе Улька, что ли? — возмутилась Вера. — Между прочим, любовь — это не про потрахаться. Скрыв усмешку под аппетит и продолжая освобождать тарелку, Тимка пожал плечами. — Пообщайся тогда поближе, и поймешь, что она совсем не то, что ты о ней думаешь. Скажи, что подозреваешь, что кто-то по ночам работает в лаборатории, — наверняка зацепится. Вера удивленно поджала губы. — Странная причина. — И, вернувшись взглядом к буку, спросила: — Машке она зачем? Эти рисунки значат, что она чего-то от нее хочет. — Левчина от всех хочет денег, — отмахнулся Тимофей, — ну или, может, еще балл по тестам. Я же не все за нее делаю. — Я вообще поражаюсь этой твоей братской любви. — В голосе Веры звучало нескрываемое презрение. Никогда она не сможет относиться к бедной Маше по-другому, а если, не дай бог, узнает о небратской стороне отношений Тимы с Машей, то его возненавидит еще больше, чем презирает Машу. — Отстань! Люби вон свою Анну, — ответил Тимка. — Почему ты сказал про лабу ночью? — спросила Вера. Тима подобрал последние фасолинки и с облегчением констатировал: — Наелся. Блаженно глядя на Веру, он прошелся языком по зубам и даже ногтем помог языку достать застрявший кусочек. — Фу! — немедленно отреагировала Вера. — Так что с лабой? — Не знаю, — Тимка пожал плечами, — просто к слову пришлось. Причина — пушка. Нет разве? — Просто я думаю, что как раз что-то такое происходит, — ответила Вера. — Я поэтому Свиридову ищу, никак поймать не могу. Тимка кивнул: вот оно что! — А не проще ей позвонить или написать? — спросил он, не улавливая проблемы. — Нет, мне ее видеть нужно, — все равно непонятно ответила Вера. — В глаза мне смотри! — неожиданно передразнил Тимка отчима. — У этого урода научилась? Вера не ответила ничего, кроме: — Улька завтра придет в универ? — Она всегда игнорировала Тимкины выпады в сторону Антона Семеновича. — Не знаю, — грубо ответил тот, и оба заметили сообщение, тынькнувшее смартфон Тимофея оповещалкой. — Все, Вер, давай, я спать хочу, — тут же соврал Тимофей, и даже голос его пустил петуха. — Спать? — усмехнулась Вера откровенной лжи. — Нет, блядь, о биологии разговаривать! — передразнил ее Тима. — Отдай мне Машкин альбом, — потребовала Вера, поднимаясь. — Обойдешься, — отозвался Тимка. Вера криво усмехнулась: — Тогда я скажу Тамаре, что ты вкрашился в преподшу. — Забирай уже! — едва не крикнул он. — И… иди! Получив желаемое, Вера покинула комнату. Все поставленные цели были закрыты, и даже с бонусом в виде тетради набросков. Тамаре можно подтвердить, что у Тимочки действительно завелась девушка — вон как заистерил, получив сообщение! Анна его не интересует и им не интересуется. А в лаборатории действительно что-то происходит, раз оно звучит в подсознательном инфопространстве. «Ты здесь? Нам нужно поторопиться, — прочел Тима сообщение от абонента «Биотянка», едва за Верой закрылась дверь. — Не могу найти одну запись». «Все, что хочешь», — ответил Тима, прибавив к ответу занятное, по его мнению, эмодзи. «Перестань и сосредоточься! — сердито отписала Биотянка. — Не будет в ближайшее время формулы — ничего не будет!» Тимофей расплылся в улыбке, представив себе полуанимешную девушку в обтягивающей одежде из черного латекса, но ответил серьезно: «Говори, что за запись. Сейчас найду. Все будет».