Непростая и непостижимая цель у каждого своя

104 года назад, 1918 год, 6 января       «Дорогой дядюшка, это письмо можетъ быть и не дойдётъ до тебя, но я постараюсь приложить усилія, чтобы оно пришло къ тебѣ. Здѣсь я кратко опишу тебѣ всѣ своѣ положеніе, а также прощаніе.       Во-первыхъ, мои союзники — полная туфта! Ничего не умѣютъ эти хвалёные «боги». Всё-таки отецъ правъ, они настоящіе мошенники.       Во-вторыхъ, можетъ быть ты слышалъ про революцію? Короче, я проигрываю, и это мой конецъ. Я сомнѣваюсь, что выживу. Въ прямомъ смыслѣ не выживу! Поэтому, прошу: не связывайся съ Западомъ; сохрани отношенія съ отцомъ, хотя я знаю твою нелюбовь къ намъ, къ русскимъ, однако постарайся и, самое главное, прости, что былъ тебѣ непріятенъ. Я старался съ тобой подружиться, понять тебя и твою нелюбовь, даже въ какой-то степени ненависть, къ россіянамъ и, темъ болѣе, къ дѣду, отцу, и ко мнѣ. Теперь я тебя понялъ. Не волнуйся, я давно замѣтилъ, какъ ты меня избѣгаешь, косишь взглядъ и пристально слѣдишь за каждымъ моимъ вздохомъ. Однимъ русскимъ больше, однимъ русскимъ меньше — какая разница? ты въ любомъ случаѣ будешь радъ. Прощай навсегда, милый дядюшка.

Твой, пока что, единственный племянникъ».

      После прочтения письма на глазах страны появляются кристаллики слёз. В бронзовых глазах читается ужас и капли истинного гнева. Недолго думая, с полной решительностью двуцветный встаёт с рабочего места, письмо складывает пополам и убирает к себе в нагрудный карман белой рубашки. Быстрым шагом направляется к деревянной вешалке и срывает с неё верхнюю одежду. Перед зеркалом Польша надевает свою чёрную шинель. Поправив свою прядь волос, он оглядывает волосы и поудобнее надевает свои очки. Оторвавшись от зеркала, страна берёт в руку связку ключей, а второй проверяет карман шинели. Достав из кармана пистолет, убрав обратно, он грозно выходит из кабинета с громким хлопком двери. Навстречу к нему и его кабинету спешно идёт полностью белый человек в брюках карамельного цвета и белой рубашке. Прижав к груди стопку пожелтевших и свежих бумаг, он резко тормозит и открывает рот, чтобы кое-что сказать, но в его сторону летит связка ключей. Неуклюже поймав, он с удивлением слушает страну. — Варшава, занеси документы и закрой дверь на ключъ. Я, скорѣе всего, вернусь нескоро. — Л-ладно?..       Польша покидает свою территорию и оказывается в Петрограде. В центре Сенатской площади оказывается двуцветная страна. Он оглядывается по сторонам и глубоко в душе изумляется. Бывшую столицу Российской Империи просто не узнать. Трупы, революционеры и частичная разруха. Вспомнив свою цель, поляк, не обращая на округу внимания, с холодным и злым выражением лица направляется твёрдой походкой в Зимний Дворец. Подходит, видит выбитую дверь. Без стука входит.       Внутри тоже разруха. Двуцветного это не удивляет, он успел предположить, что в главном здании города точно пронеслись восставшие. Поляк направляется в сторону ближайшей лестнице. Поднявшись на три ступеньки, он замечает другого белого человека, уносившего свои вещи в чемоданчике. — Петроградъ, — узнав город, страна спокойно и холодно произносит, — ты куда? Что произошло?       Город поднимает свои голубые и печально-отрешённые глаза. Он слизывает каплю крови с разбитой верхней губы и прокашливается. — Я въ отставку, — хрипло и тихо произносит. — Въ смыслѣ? Ты жъ недавно былъ избранъ на мѣсто Санктъ-Петербурга. — Другая власть — моя замѣна. — Петроградъ!       Звонкий и довольный голос окликает Город Петра. Собеседники поднимают головы наверх, откуда доносился голос. Другой белый парень на середине лестницы второго этажа держится левой рукой за перила, улыбаясь, своими алыми глазами смотрит на город и страну. — Тебѣ помочь уйти отсюда? — после десятисекундного молчания опять говорит Петрограду. — Нѣтъ, спасибо. Я самъ. — Тогда вали быстрѣе, — грубее и злее произносит. — Ну, былъ радъ пообщаться. Мнѣ пора. — Погоди. Кто онъ? — Эхъ, это Ленинградъ — моя замѣна.       Словно хищник, город Ленина смотрит на эту парочку и с нетерпением ждёт ухода Петра. Тот под пристальным взглядом скукоживается и, шаркая, быстро покидает дворец.       Польша переводит взгляд на незнакомого ему человека и решительно к нему поднимается. Встав с ним на одну ступеньку, он смотрит тому прямо в глаза. Город кивает, таким образом спрашивая, что двуцветному надо. — РСФСР здѣсь? — не церемонясь, прямо спрашивает. — Второй этажъ. Третья дверь направо.       Быстрым шагом поднимается по лестнице на второй этаж. Поворачивает вправо и считает в коридоре двери. Найдя третью, страна открывает её. Громко захлопнув за собой, он громко топает, идёт на Республику, сидящего на диване. — РСФСР! Объяснись.       Встаёт перед носом революционера. Тот лениво поднимает голову и свои карие глаза. Совсем молодой, восемнадцатилетний РСФСР, будущий СССР, сидит, развалившись и держа в руке ружьё, на диване в порванной бурой шинели. Криво усмехнувшись, Россия устало и победно улыбается. — Ты опоздалъ, — сухо смеётся, — всѣ веселье пропустилъ.       Схватив за воротник шинели, он притягивает революционера ближе к себе и смотрит тому прямо в карие наглые глаза. Такое действие ничего Республике не говорит. — Гдѣ твой сынъ? — Сынъ? Второсортный РИ?       Трясёт РСФСР изо всех сил. — Не шути и отвѣчай!       Очень плавно, но быстро выражение лица коммуниста из смешливого становится серьёзным и немного злым. — Сгинулъ онъ. — Какъ? сгинулъ?! — резко отпускает, и РСФСР обратно падает на диван. — Въ прямомъ. Сгинулъ навсегда, его больше не вернёшь. — Ты его убилъ…       Польша медленно, осторожно маленькими шажочками отходит от сводного «брата». Тот поднимает голову с безумным взглядом и широкой улыбкой от уха до уха. — Что? Родственные чувства проснулись, дядюшка? — Я не могу повѣрить. Ты не могъ убить собственнаго сына! Онъ вѣдь твой единственный наслѣдникъ! — Ну и что! — вскакивает с дивана и сверху вниз глядит на поляка, тот подпрыгивает на месте, однако строго, исподлобья продолжает сверлить РСФСР. — Да, онъ мой сынъ! но мы бились другъ съ другомъ за власть. Мы оба были готовы къ любому исходу событій, и онъ мнѣ проигралъ. Теперь это мои земли! Мои люди! Мой мiръ безъ конкурентовъ! Я всѣмъ докажу, что моя форма правленія будетъ лучше, особенно вамъ! родственничкамъ. — Ты звѣрь.       Коммунист сводит брови к переносице. — Что ты сказалъ? Повтори! — Ты звѣрь! Жалкое животное, — злее и смелее произносит. — Да что бъ твоя власть не продлилась и ста лѣтъ! Нѣтъ! Что бъ она до двадцать перваго вѣка не дожила! — Ой, мечтай, мечтай. — Ещё посмотримъ, братецъ.       Польша покидает коммуниста, оставив того в полупустой, полуразрушенной комнате совсем одного. Вслед двуцветному революционер громко смеётся. Шагая ровно и твёрдо, слышит поляк, как смех сменяется лёгкой отдышкой, мягко переходя в тяжёлое дыхание. Звук порвавшейся кожи и крик младшего «брата» заставляет остановиться Польшу. Однако он даже не думает оборачиваться и дальше идёт по коридору, покинув дворец с помощью своей телепортации. Спустя одиннадцать месяцев, декабрь 1918 год       Стоя у сухого, старого и рассыпающегося дерева, Польша с бутылкой водки смотрит на первый снег. Он, подносимый сильным ветром, укладывается на широко поле и тут же вздымается ввысь к небу, вновь опускаясь на поле, сухие ветви одинокого дерева и волосы поляка. Посмотрев на снежинки, из горла залпом допивает треть содержимого. Со всей дури и злобы ударяет бутылкой по дереву. Ствол разлетается в щепки и вместе с ними стекло с каплями алкоголя. Остатки более-менее целого дерева падают на тонкий слой снега. Озлобленно-пьяным взглядом страна смотрит в пустоту. Будто перед ним кто-то стоит, а поляк хочет его ударить, кричит изо всех сил: — Ненавижу тебя, РСФСР! «Наши» дни, 2022 год, декабрь       Лёжа на полу в одних труханах в компании десяти бутылок, поляк смотрит в сторону окна, прямо на первый снег. Лениво встаёт на ноги и десятую бутылку с спиртным держит мёртвой хваткой. Он допивает коньяк и швыряет к себе на кровать. Пройдясь не самой ровной походкой, останавливается у полки с чёрно-белой фотографией.       На ней стоит пятеро стран. Самый крайний левый «человек» — молодой Финляндия. Здесь его волосы подстрижены под ёжик, а сам он в мундире с строгим выражением лица и в очках. Рядом с ним, правее, стоит молодой СССР, бывший РСФСР. На этой фотографии ему можно дать восемнадцать лет, тогда он имел довольно длинные волосы, из-за чего заплетал косу и делал из неё пучок. Изображён тоже в мундире, перчаток нет, поэтому видно, что две руки на месте. По правую руку стоит Российская Империя. У него волосы подстрижены точно так же, как и сейчас, да в остальном такой же, как в настоящее время, безглазый. В самом крайнем правом углу стоит Польша. Выглядит на фото ровно таким же молодым, но без шрама поперёк лица и в других очках. Тоже стоит в мундире с зализанными влево волосами. И эта четвёрка будто бы окружает пятого человека, стоящего в центре чуть-чуть впереди остальных. Это мальчишка лет тринадцати, волосы зализаны в правую сторону, тоже одет в мундир, а лицо у него по-детски суровое, но не смешное. Его полуопущенные веки создают ощущение хитрого и таинственного взгляда, но это всего лишь ощущения. На самом деле никто не знает правды.       Двуцветный большим пальцем левой руки начинает легонько гладить изображение паренька. Его бронзовые глаза перемещаются с мальчишки в угол фото, где чёрный тушью написано «1913 год». — Столько лет прошло… — говорит страна вслух в пустоту немного заплетающийся языком. — Я тебя до сих пор помню, мой старший племянник. Жаль, что не хватило смелости и развязности тебе сказать, как сильно я тебя любил и люблю. Благословил бы нас РИ, и жили б спокойно, а не так, как я сейчас. Одинокий… немного пьяница, особенно зимой. Да просто западная марионетка! Прошу, племяш! прости меня ради Бога! Я не выполнил твою просьбу: рассорился с Союзом и связался по-крупному с Западом, — падает на колени. — Но и ты меня пойми! Это моя жизнь! И я в ней хозяин. Эх… — садится на пол. — Мне надо столько тебе рассказать! Несмотря, что продолжаю тебя любить, я влюбился ещё в кое-кого. Его зовут Российская Федерация, и он правит нынешними землями Союза. Ну, большей частью. Знаешь, я никак не мог понять, почему я вдруг запал на него. И-и-и… Неделю назад я осознал, что ты, племяш, и он, РФ, так различаетесь, но не противоположности… Вы!.. Вы!       Вдруг раздаётся звонок телефона. Зная, что мобила в противоположном углу комнаты, еле встаёт на ноги. Замечает спокойно стоящую бутылку чешского пива, берёт, открывает и делает глоток. Подходит и снимает телефон с зарядки. Не смотря на номер абонента, прислоняет телефон к уху. — Ало?.. — заплетающимся языком молвит. — Поль, собирайся! Скоро собрание ООН… Ты уже пьян? — Угу, Совок… — спокойно произносит, но далее переходит на агрессию. — А нафига позвонил мне?! Мне вообще насрать на это долбанное собрание! У меня поминки в который год, и всё из-за тебя! — Эх, Польш… — Чё?! — Ты попросил напомнить, что после собрания у тебя переговоры с РФ, поэтому собирайся. — А-а-а-а… Да?! — смягчается и по-настоящему изумляется. — Ты точно не врёшь? — Нет. Ежели не веришь, то позвони РФ и спроси. — Не, не, не! Он поймёт, что я пьян, а… Я понял. Ты хочешь меня отстранить, как жалкого, слабого конкурента! Как назло приду на собрание и после узнаю, будут ли переговоры у меня с РФ или нет.       На этом Поля бросает трубку и отключает. Быстрой, но немного неуклюжей походкой, громко топая, направляется в ванную комнату и насмех умывается ледяной водой. Он поднимает свои глаза и смотрится в зеркало. Его же отражение выглядит лучше, чем он сам. Глаза больше, чем наполовину, закрыты, волосы взъерошенные и «помытые» алкогольным коктейлем, правая рука, точнее ладонь, перевязана бинтом. Ещё вчера двуцветный разбил бутылку и осколками порезался, рана глубокая, но начала заживать. Дав себе пару пощёчин, он больше напоминает человека. Поняв, что это положение ничего не исправит, ещё раз умывается, поправляет через пень-колоду причёску и направляется к себе в комнату. Увидев кучу разбросанных бутылок по всей комнате, уходит за пакетом, возвращается и убирает все десять бутылок. Собрав мусор, он начинает собираться. По традиции хочет одеться насмех, но-о-о в этот раз через силу более-менее по-человечески собирается. Белая рубашка, чёрные штаны и пиджак не создают такого отталкивающего впечатления, как до этого. Проверяет свою кожаную сумку и наличие в ней документов. Вот берёт телефон и ключи, собирается выходить из квартиры, однако останавливается на месте. Он идёт на кухню и открывает холодильник. Осматривает его с верху до низу и находит две железные баночки с крымским пивом. Кладёт баночки тоже в сумку, закрывает холодильник и выходит из квартиры.       Оказывается в небоскрёбе в Вашингтоне. Понимает: ошибся этажом, но сил переместиться в пространстве нет. Лениво и слегка неуклюже отправляется к лифту. Около пяти минут ждёт и заходит в лифт, нажимает на кнопку и отправляется на нужный этаж. Выходит в коридор, там практически никого нет. Прибавив шагу, он направляется к залу. Заходит, громко хлопнув дверью. Все, а может быть многие, поворачивают головы к поляку. Он быстренько проходит к своему месту, положив сумку на стол, садится за стол и кладёт на неё голову, как на подушку. К нему наклоняется сосед справа и шепчет: — Что с тобой? — чует от него запах. — Ты пил? — Да, Чехия. Сегодня у меня поминки. — Помню, помню, — хлопает того по плечу. — Слышь, по-братски сгоняй за стаканчиком, пожалуйста. — С кофе? — Нет, пустым. Прошу! — Ладно, ладно! — Чехия покидает зал, не смотря на то, что через три минуты придётся сидеть на собрании. — Вот, — придя вовремя, кладёт пустой стаканчик. — Спасибо, — почему-то на немецком произносит Поля.       Тихонько опускает стакан под стол. Пока идёт шумиха, двуцветный опускает сумку, достаёт банку пива и переливает в стаканчик пластиковый алкоголь, закрывая его пластиковой крышкой. Чехия всё видит и выпучивает глаза. Его изумление поляк замечает и спокойно объясняет: — Алкоголь нельзя проносить, за исключением в праздники. Только вот кофе на столе можно держать. — Польша, от тебя я такого не ожидал. — Мы, славяне, всегда найдём способ выпить. — И то верно.       Громкий хлопок по столу привлекает внимание присутствующих. Не скрывающий своё плохое настроение, ООН всех окидывает с неописуемым раздражением. Поняв, что все успокоились и готовы его слушать, смягчает строгое выражение лица и, как следует прокашлявшись, как можно спокойнее произносит: — Уважаемые, пора нам обсудить список стран-террористов по желанию многих европейских, некоторых азиатских, американских и тихоокеанских государств.       Польша на это заявление выдавливает ехидный смешок и делает глоток пива. — Сейчас я прочитываю нынешний список и скажу, кого и кто хочет добавить. — Извините, Организация Объединённых Наций, — с места встаёт КНР, и некоторые начинают между собой шептаться, — мы не можем начать собрание… — Где третья сверхдержава? — встаёт с места США. — Где Российская Федерация? — Че-о-о?.. — тихо, но протяжно произносит поляк и смотрит на пустующее место россиянина. — А где он? — Польш, — двуцветный поворачивает голову в сторону Чехии, — ты серьёзно? Так зациклился на этом чёртовом русском, что даже не заметил, как преобразился КНР. — А что с ним не так? — решив не начинать скандал из-за слов «этот чёртов русский», задаёт не особо заинтересованно вопрос по поводу китайца. — Только посмотри на него…       Чеху резко затыкают рот рукой. Поля грозит ему пальчиком вяленько, но угрожающе. Он прислушивается с трудом к словам Организации: — …короче, я точно не знаю, почему Российская Федерация придёт позже, но он предупредил, чтобы мы начинали без него, а итоги и отчёты ему дам прочесть, если что, оспорит, и пересмотрим решения. — Блядь… прослушал… — шепчет на своём языке поляк. — Так что там с китаёзой? — отпускает рот Чехии и делает глоток пива. — У дракона зрелый возраст. Вся его сущность раскрылась и выползла наружу. Все её только и обсуждают.       Поперхнувшись пивом, поляк начинает кашлять, привлекая внимание стран на себя. Быстренько останавливает назойливый кашель и поднимает свои помутневшие глаза на миролюба. Строго и недовольно косится на страну и через секунд пять после тишины, заикнувшись, спрашивает: — Республика Польша, с Вами всё хорошо? — Безусловно, — стараясь скрыть своё нетрезвое состояние, как можно увереннее и серьёзнее молвит. — Я просто кофею поперхнулся. — Ясно. Продолжайте, Португалия.       Чех и поляк не слушают западного европейца и продолжают сплетничать. Двуцветный продолжает тихо выпивать и подливать себе в стаканчик крымское пиво. Жалко, что «собутыльник» не имел своей выпивки, а делиться своим не хочется, но и без этого полтора часа для Польши пролетают незаметно. Только слышит слово «перерыв», так славянин сразу встаёт и направляется в коридор, где свежо, и нет духоты. Он отходит подальше от зала и останавливается у окошка. Затуманенным взглядом смотрит на мелкие машины и на ещё более мелких людишек, сравнимых с муравьями. Здесь нету снега, из-за чего душа Польши находит временный покой. — Долго будешь горевать?       Этот голос. Как же его страна ненавидим. Такой родной, но и чужой одновременно. Владельца данного голоса поляк ненавидит искренне всем своим не самым чистым сердцем, даже Третий Рейх не так ему противен, как он. — Оставь меня одного. — С пивом? — Нет, блядь, с водкой!       Двуцветный резко, неуклюже, чуть не упав, поворачивается к собеседнику. Пьяный и раздражённый пялится прямо в злато-карий глаз своего сводного брата. Укоризненно смотрит в ответ Союз. — Может бросишь свою пагубную привычку? — Кто бы говорил! Сам каждый год месяц через месяц пьёшь, вспоминая смерть РСФСР, жалкого отпрыска! Гнусной копии тебя, отца и его… Ты!.. Ты!!! — Тебе повезло, что мы далеко находимся от зала с странами и говорим на русском, а то не хочется, что бы наши семейные разборки услышали другие… особенно мои дети, твои племянники! — У меня был племянник. Настоящий! А ты убил его. Животное. — Забери слова обратно! — угрожающе и неприятно тычет указательным пальцем левой руки в грудь двуцветного. — И не подумаю. Тогда не забрал и сейчас не заберу. Твоя медвежья натура сама о себе всё говорит! Был зверем беспощадным, так остался им навсегда.       Союз ударяет поляка в челюсть. Тот хватается за больное место, сплёвывает сгусток крови вместе с осколком зуба. Шипя, гневно восклицает: — Ты, блять ахуел! От тебя спиг’тягой воняет, пиздец! — из губы разбитой и изо рта идёт кровь, букву «р» не может чётко произнести. — Сколько спиг’та выпил?! Пг’изнавайся! — Ну уж поменьше тебя.       Трясёт левой рукой. Неудачно врезав поляку, сломал себе на левой руке мизинец. Перелом закрытый. Резко Польша разворачивается и ударяет СССР по паховому месту. Тот скрючивается от невыносимой боли и получает тут же в свой единственный глаз. Ослепив противника, поляк с левой врезает прямо в незащищённое место, живот. Локтем ударяет в грудь, где за грудной клеткой располагается сердце. Отойдя на пару-тройку шагов назад, с дьявольской и ненормальной улыбкой громко шепчет Совет: — Ты стал слабее, даже руку сломать мне не смог! Я же говорил, что со мною ты был намного сильнее! — Ой, завали ебальник! Вообще… Иди нахег’!       Союз опять наносит удар в челюсть поляку, но тот еле как уворачивается. Опять Польша нападает, а коммунист принимает удар. Их перепалка может длится вечно. Оба уверены, что никто не придёт и не помешает каждому доказать свою правоту. — Что вы делаете? — говорит посторонний голос.       Оба окровавленные, побитые и пьяные «братья» еле как останавливаются. Поворачиваются к источнику голоса.       Как нетрудно догадаться, перед ними стоит их объект обожания. Российская Федерация собственной персоной встречает их в нетипичном для триколора образе. Маска, разумеется, заменяет ему лицо, а остальное заменено на тёплую солдатскую форму. Сапоги, камуфляжная тёмно-зелёная одежда и рост по два метра прекрасно сочетаются друг с другом. Безусловно, удивляет всех вокруг. — Господи, от вас разит алкоголем! Зачем вы напились перед собранием?       «Братья» будто воды в рот набрали — молчат, сказать ничего не могу. Кинув друг на друга недовольный взгляд, опять смотрят на пришедшего. — Это только между нами. Тебя это не касается.       Триколор не на шутку удивляется. Он почему-то был уверен, что Союз без проблем расскажет ему всё, но он ошибся. Правая рука у триколора сжимается с хрустом костяшек и ослабляет хватку. Такой странный и нетипичный жест просто несвойственен Федерации. Совет вопросительно сводит брови.       Двуцветная страна озлобленно смотрит на младшего «брата». Как маленький, стеснительный мальчик, поляк смотрит то на СССР, то на РФ, то в пол. Алкоголь открывает границы эмоциям, и в уголках бронзовых глаз скапливаются слезинки. Он слышит, как тихие шаги с звонкими стуками невысоких каблуков приближаются к нему. — Польша, что с тобой? Ты сильно пьян, пойдём, отпрошу отпустить у ООН тебя. Сегодня отменим переговоры.       Он кладёт руку на его левое плечо, отвернувшись от коммуниста, уходит с поляком по коридору в зал. Польша поворачивает голову и через правое плечо украдкой, с хитрым прищуром и полуулыбкой победно скалится Союзу. В единственном глазу всплывает ярость, и раздаётся нечеловеческий рык. У двуцветного мурашки пробегают по всему телу, а РФ как шёл прямо и спокойно, так и продолжает, будто бы и нет звериного рёва.       Вот оживлённая часть коридора появляется, оба проходят, не обращая внимания на присутствующих. Подходят к двери и останавливаются. Склонившись над ухом Польши, он тихо говорит: — Постой-ка здесь, я попрошу ООН, — заходит и прикрывает за собой дверь.       Двуцветный стоит, ждёт, переминается с ноги на ногу, старясь не грохнуться с громким шлепком. Скучно ему, секунды превращаются в минуты, не давая спокойно дождаться РФ. Вот тянет руку, тянет за ручку двери на себя и приоткрывает щёлку. Полоска света проходит прямо по шраму, делающий лицо на пополам. Поляк вглядывается, пытаясь хоть что-то увидеть. Нет, не видит. Без очков он просто крот беспомощный. Пятна знакомых силуэтов что-то неясное делают. Двуцветный улавливает обрывки фраз их диалога: — …Что ты хочешь..? — Только… — Нет?.. — Да… отпускаю вас. — …зачем? — …сам знаешь… бред. — Хорошо, спасибо, ангелок.       Шаги с стуком небольших каблуков направляются в сторону двери. Крылатика будто кипятком шпарят, он, как трезвый, отпрыгивает на два метра от двери и облокачивается спиной о стену. Дверь открывают, и выходит оттуда РФ. Он подходит к двуцветному, тот поднимает голову и затуманенным взглядом смотрит. — Ну как?       Длится тишина, католика это раздражает, но сам продолжает смотреть на Федерацию, как овощ. Масочник кладёт правую руку ему на плечо. — Пойдём, нас отпустили. — А?       В левой руке он держит вещи собеседника и вручает их поляку. Тот берёт их и прижимает к груди. Они разворачиваются и делают пару шагов. Двуцветный переводит вопросительный взгляд. — Я тебе помогу дойти до дома.       Они продолжают идти по коридору. Мимо них проходит довольный и счастливый Америка. Улыбнувшись во все зубы, кивает и хватает Федерацию за руку. — Привет, РФ… — Не сейчас, Штаты, — твёрдо останавливает того, — я должен Польше помочь.       Русский идёт дальше, следя за каждым шагом поляка. США даже как-то растерянно смотрит на парочку славян, уходящих в неизвестное ему направление.       Славянские страны оказываются в скромной берлоге двуцветного. Федерация оглядывает помещение, оно оставляет неприятное впечатление. Вроде по-современному, вроде здесь такая страна, как Польша, живёт, а чувствуется, что не по-нашему сделано, не по-славянски, а по-европейски как-то. Здесь до жути неприятно, что даже сбивает Российскую Федерацию с толку. — Что ж застыл как истукан? Пг’оходи и не стесняйся! — на русском произносит.       РФ снимает сапоги и неспешно проходит, оглядываясь по сторонам. В комнатах разит алкоголем, особенно чувствуется резкий запах разных сортов пива и какой-то водки.       Проходя в гостиную, он садится на симпатичного вида диван и смотрит на хозяина дома, разлёгшегося на менее симпатичном кресле. Россия молчит, Польша молчит. Двуцветный долго не может понять, как начинать разговор. Он садится поприличнее и, как можно шире, раскрывает глаза. — Чай будешь? — Нет, спасибо.       Польша опять в тупике. Не знает как и что продолжить. Он опускает глаза и старается думать. — Что у тебя случилось? — католик поднимает глаза обратно на гостя. — Ты же всегда был трезвым и никогда к бутылке не притрагивался. Не позволял себе такого никогда, а тут такое. Ты даже очки забыл надеть. — Хе… Говог’ишь так, будто век меня знаешь.       Федерация молчит. Поляку становится неловко и даже немного стыдно, но, будучи пьяным с похмельем, не меняется в выражении лица и быстро забивает на эти эмоции огромный болт. — Я серьёзно, Польша. Ты можешь мне не верить, но я стараюсь тебе помочь. Я знаю, у тебя на сердце что-то есть. Ты можешь выговориться, чтобы полегчало. Если не хочешь, то я тебя не заставляю.       Хозяин дома слегка покусывает нижнюю губу, смотрит в пол, выслушивает собеседника. Только переводит взгляд на окно, сразу встаёт с места, подходит к нему, открывает, но также задёргивает шторы. Возвращается на своё тёплое место. Устало он поднимает глаза на гостя, который внешне никак не меняется, но точно задаётся вопросом, зачем поляк задёрнул шторы. — Что тебе окно сделало, раз ты его шторами закрыл? — пытается продолжить диалог РФ. — Не в окне дело, а в погоде. Зима сейчас…       Гость опять молчит. Его умение угнетать обстановку иногда поражает, раздражает и пугает. Двуцветный сначала ждёт последующего ответа, но его всё нет и нет. Польша начинает переминаться и менять позы. Переводит взгляд с маски в сторону: потолок, пол, на стену, шторы, но только не на Россию. — Ты меня не поймёшь, — сдаётся Польша. — Это не описать словами, это… это!.. — Чш-ш-ш-ш… — указательным пальцем левой руки прислоняет к своей маске, где располагаются его губы. — Прошу, успокойся. — Угу. Подожди меня, я на минутку.       Католик встаёт с кресла и направляется на кухню, стараясь по пути не упасть. Вплотную он подходит к холодильнику и одной рукой будто приобнимает, потом открывает дверцу. В холодильнике мышь, конечно, не повесилась, но не широкий выбор съестного. Осмотрев его трижды, не находит ни единого спиртного напитка. Пнув его, хватается за ногу и падает на пол. Повторяет весь список русских матов, кряхтя, встаёт на ноги, подкашиваясь. Он подходит к мини-барчику и садится на корточки, открывает дверцу и заглядывает туда. Последняя бутылка вина стоит в полном одиночестве и ждёт своего часа. Схватив бутылку, открывает и возвращается к РФ.       Русский поворотом головы сопровождает поляка до того самого кресла. Он слегка наклоняет голову влево на бок. Нетрезвому Польше кажется, что тот требует объяснений, презирает его, смотрит исподлобья и думает о нём что-то нехорошее. — Пг’ости меня, но я не могу поведать свою истог’ию без бутылки. Эта пагубная пг’ивычка меня сопг’овождает уже как век. — Ты загнул. — Я знаю, — он делает небольшой глоток красного вина. — Я, пожалуй, начну. Хм… — около двух минут думает и делает ещё два маленьких глотка спиртного. — Мало кто знает, что СССГ’ и Финляндия — мои сводные бг’атья. У нас общий г’одитель — Г’оссийская Импег’ия, а мой втог’ой г’одитель, как несложно догадаться, да многие знают, это Г’ечь Посполитая. Я не считаю себя г’усским или г’оссиянином, или советским гг’ажданином, никогда не считал! Однако, стоит пг’изнать, я очень тесно связан с г’усскими. Да, я вырос в семье с Г’И, СССГ’, Фином и многими дг’угими. Вот сейчас ты думаешь… э-э-э, нет… У тебя пг’омелькнула мысль, мол, зачем я тебе это всё г’ассказываю? Так вот… Сейчас поймёшь, — делает большой глоток. — У меня была любовь. Я в него влюбился в 1915 году. Я до этого не замечал его, считал таким же, как они. Но он дг’угой. Совег’шенно другой. Пг’ости, но я даже не назвал его имя, пг’авда в том, что я недостоин пг’оизносить его имя, просто недостоин, поэтому будет анонимно, — опять делает большой глоток. — Я… я тг’ус. За семь лет я не смог ему пг’изнаться в своей любви. Я его избегал, боялся показать свои г’умяные щёки, боялся, что он догадается. Он умер, так и не узнав. Я виню себя в его смег’ти, ведь… Ведь я мог помешать Союзу! Но нет, не помешал. Он убил его. Если б я был более г’азвязным и смелым, то признался бы в любви, я увег’ен, что он мне бы ответил взаимностью, а потом нас бы благословил Г’И, и мы жили бы вместе до этих дней! Но… Я не сказал, и ничего из этого нет. Вот пьянствую сейчас, вместо того, что бы жить с дог’огим мне человеком.       Привычная тишина для этого рассказа наступает с тяжёлым грузом. Жутко непривычно и неловко до безумия это выглядит. Глядя на гостя, складывается впечатление, что ему по барабану. Однако Польша прекрасно знает, что его слушают и слышат. Залпом он допивает алкоголь и ставит бутылку на столик перед собой. — Ты ведь замечал, что от СССГ’ всегда пахнет или лимоном, или порохом, а г’еже всего лёгким «душком» спиг’тяги? — видит лёгкий кивок. — Он пьёт, как пг’оклятый, со дня смерти Г’СФСГ’. Союз стг’анно любил его, то есть, до смег’ти он чаще пг’оводил вг’емя с другими детьми, а после смег’ти в основном общался с могилой. Лицемер. Животное! Союз убил его. — Кого?!       Польша вопросительно поднимает брови и широко открывает глаза. С полминуты молчит и более жёстко отвечает: — Обоих.       Он отворачивается от РФ. Подносит бутылку, хочет сделать глоток, но вино закончилось. Только последняя капелька стекает по стеклянной стенке бутылки и попадает на язык. — Я ему не вег’ю, — более трезво произносит. — Я увег’ен, что Союз убил их. Но не мог хилый Г’СФСГ’ такое огг’омное г’асстояние пг’обежать! А… А о нём… Союз сам г’ассказал, что убил его на… ну… Убил, а тг’уп, по его словам, оставил где-то в лесу и поджог. Но это позже, сначала он мне ничего не говог’ил, — по левой щеке сползает одинокая слеза, оставляя за собой мокрую дорожку. Шмыгнув, вытирает рукавом слезу. — Польша, — тот поворачивает голову и поднимает глаза на собеседника, — скажи, коль несложно, ты когда-нибудь ещё влюблялся?       Тот слегка краснеет и откидывается на спинку кресла. Он поднимает глаза на потолок и горько ухмыляется. Сново поприличнее садится и устремляет взор прямо на маску прямо, где глаза. — За этот век я ни в кого не влюблялся. Я пг’одолжал и пг’одолжаю любить его, но… — прикусывает губу и отводит взгляд прямо на шторы. — В моё сег’дце постучалась новая влюблённость и возможная настоящая любовь. За последние пять месяцев не могу не думать о новой… Как пг’авильно выг’азиться? Любовь? — Предположим. — Хог’ошо-о-о… Я не могу не думать о своей новой любви. Жаль, что я ему никогда не пг’изнаюсь и совег’шу свою ошибку во втог’ой г’аз.       Отворачивается от РФ. Он сидит спиной к гостю, тот делает глубокий выдох. Таким образом, русский привлекает внимание не до конца трезвого поляка. — Почему не признаешься? У вас какие отношения? — Личные или политические? — В общем. — Сг’едние, а может и хуже. — Как можно любить кого-то, имея не самые гладкие отношения? — Очень просто, — ухмыляется по-доброму двуцветный, — хаг’актег’, поступки — то, что пг’ивлекает в человеке. Да, во многом я с ним не согласен, а, как личность, он довольно пг’ивлекательный. Мне нгравится его способ выг’ажения своей точки зг’ения, он довольно умный, знает многие факты и может аг’гументиг’овать тот или иной ответ. С его стог’оны слово — ог’ужие, хог’ошо выточенное, остг’ое и мощное, которое может г’анить, как стрела, и зашить какой-то шг’ам, как игла с нитью.       Польша слегка краснеет и расплывается в стеснительной улыбке. Он задумчиво прикрывает глаза и погружается в воспоминания, когда, сидя на своём месте, слушал речь Федерации. Слова словно реченька звучали, то настойчивый, холодный, как у командира, побывавшего в немалых количествах войнах, голос сам по себе уверенный, а мысли чёткие и острые. Сново открывает свои глаза и видит серую картину своего дома и сидящего на диване РФ. Польша грустно вздыхает и опять устремляет взгляд на гостя. — Что ж… Интересное описание. А что с окном не так? — слышится еле произносимый смешок. — С окном? — переводит взгляд на шторы. — Зима сейчас. Моя пег’вая любовь всегда ассоцииг’овался у меня со снегом. Его душа такая же чистая, в толпе неприметный, но стоит к нему пг’иглядеться, как к снежинке, то поймёшь, какой он неповторимый и иной. Индивидуальный, но умеет скрываться в толпе.       Опять идёт немой диалог. Около двух минут молчат, не смеют прерывать тишину. Поляк в очередной раз опускает глазки. Левым крылом он начинает взмахивать, нагоняя на себя прохладный ветерок. Вдруг что-то задевает. На своё огромное удивление он от этого теряется. Поворачивает голову и видит в близь стоящего объекта обожания. Прокряхттев вопросительно, он сощуривает глаза и приоткрывает рот. Медленно протягивают двуцветному руку и явно с улыбкой говорят: — Идём. — Куда? — вообще без энтузиазма спрашивает. — Не скажу, если не согласишься. — А… Ну тогда ок.       Хозяин дома хватает русского за руку и встаёт с домашнего кресла. Потянувшись во весь рост, с полуулыбкой на лице всем своим видом спрашивает: «Куда идём?» На это РФ всего лишь хмыкает и пожимает плечами. — Надень тёплую одежду. — Зачем? — кривит своё лицо так, что из семнадцатилетнего парня смахивает больше на пятидесятилетнего старика. — Просто надо, — чуточку серьёзнее говорит. — Так уж и быть, — берёт пустую бутылку. — Только подожди минут десять. — Как изволишь.       Издаёт смешок поляк и покидает гостиную. Выбросив стекло в пакет, направляется к себе в комнату. Вместо мятого, местами окровавленного костюма надевает коричнево-красный вязанный свитер, утеплённые джинсы, разумеется носки. Окинув свою комнату неодобрительным взглядом, подходит к окну и открывает щёлочку для проветривания. Выходит, идёт к кладовой, достаёт по просьбе триколора тёплую куртку. Потупив глаза в пол, вспоминает о ботинках. Берёт первые попавшиеся и обувает. Осматривает он себя в зеркало с ног до головы. Проверяет свои вместительные карманы, о которых позабыли с прошлой зимы в конце февраля. Нащупывает своей раненной рукой бумажную купюру. Достаёт эти пять долларов. Иронично хмыкнув, кладёт обратно в карман. Взяв с полки ключи, направляется в прихожую. Ожидающий его гость опирается о входную дверь, стоит и, судя по направлению головы, смотрит в потолок. — Я готов, — звенит связкой ключей. — Отлично, теперь идём, — протягивает руку. — Куда пойдём? — с небольшим сомнением кладёт свою правую руку на руку РФ. — Думаю, ты приблизительно догадываешься, но поймёшь.       Потянув католика на себя, делает шаг назад. Оба перемещаются из европейского помещения. Двуцветный оглядывается по сторонам, постепенно из затхлого спиртного воздуха появляется свежий, но холодный ветерок, бьющий по лицу крылатого и развивая волосы славян. Вот редкие снежинки мелькают перед глазами, а округа становится белой, светлой, воздух становится другим, более лёгким и очень непривычным.       Наконец округа полностью изменилась. Бронзовые глаза Польши широко раскрываются и быстро оглядывают небо, горы и огромные сугробы из идеально-чистого снега. Незаметно для себя отпускает свою руку от руки желанного ему человека. Делает пару оборотов вокруг своей оси с открытым ртом. — Г… где мы? — пару раз недоуменно моргает и заметно настораживается. — Ты должен побороть свой страх. — Стг’ах?.. — немного злобно произносит, скрепя зубами. — Стг’ах?! Это не стг’ах! Это было гог’е! Тг’агедия! Боль! — на душе ему хуже становится, вот открывается понравившемуся ему россиянину, а тот вот так… взял и поступил таким образом. — Нет, — Польша сердито и немного разочарованно устремляет взгляд на маску с двуглавым орлом, — это именно страх. Страх прошлого, ты живёшь в фантазиях: «если бы…», «то ли бы…» и так далее, — РФ, как многоопытный педагог, причитает немного укоризненно. — Ты как Совет. Вы оба потеряли того, кого не ценили, кого боялись, и просто не могли ему раскрыться. Коль вы не были бы трусами, то могли бы устроить свою жизнь намного лучше. — Вот! — двуцветный указательным пальцем правой руки показывает в небо под небольшим наклоном, — ты сам только что произнёс «коль бы…», значит, ты тоже живёшь в фантазиях. — Отнюдь это не так, — по привычке чётко, не повышая голос, произносит, — я время от времени погружаюсь в свои мысли и проживаю моменты «если бы». Однако я от вас сильно отличаюсь. — А?.. — обида заменяется интересом. — Я придумываю ходы в своей голове, затем реализую и преобразую их в своей жизни, которую проживаю, люблю и ценю. А вы оба живёте прошлым, — делает паузу, которая не нравится собеседнику и злит его. — Знаешь… — Федерация медленно опускается на одно колено и ворошит пальцами правой руки снег, — ты очень недооценённая личность, Республика Польша. — Одной рукой скомкав снег, превращая его в снежок. — Тебя можно исправить, только, если ты примешь чужую помощь.       Резко Федерация встаёт на ноги, из-за чего Польша вздрагивает на месте. Стóит ему моргнуть, как в его лицо летит снежок. Крикнув, мгновенно прикрывается крыльями. Снежок попадает в перья, неприятно застревая под покровом и охлаждая кожу, из-за чего пробегаются мурашки. Со стороны Федерации слышится тихий бархатный смех. Не до конца понимая, поляк опускает крылья. — В данной ситуации тебе нужен смех, а может и веселье, — поправив левую перчатку, хихикает. — Давай! Расслабься. Тебе это необходимо. Хочешь жить по-новому? Хочешь опустить тяжёлые думы?! Так делай хоть что-нибудь! Встань на путь истинный и помоги себе сам!       Не дожидаясь реакции католика, берёт и делает новые снежинки. Сразу пару бросает в сторону двуцветного. Тот взлетает и уворачивается. Не крича типичную фразу: "Это нечестно!" — россиянин кидает снежки в высь и несколько раз попадает в Польшу. Один из них попадает в лицо крылатику, тот одновременно рад, что забыл и не сломал очки, и обижен сам на себя, что забыл их, а снежок попал в левый глаз.       Постепенно поляк вливается в эту игру, позабыв, что ему сто пятьдесят пять лет, вспомнив своё детство и счастливые моменты из своей жизни. Теперь ему легко. Нету груза на душе, есть только он и Российская Федерация. С небольшой высоты, от уровня, где стоит русский, набирает скорость и летит прямо на Россию. Масочник видит его и даёт ему шанс сделать то, чего двуцветный хочет.       Налетает на РФ и заключает россиянина в объятия. Оба валяться в сугроб, громко смеясь, словно невинные дети или искренне влюблённые голубки. Лёжа сверху на гигантской стране, Польша через время успокаивает свой пыл и встаёт с соседа по границе. Тот вскакивает на ноги и на тяп-ляп отряхивает с себя чистый снег. — Ну? — убирает руки за спину, — как тебе? — Мне? Хорошо, — с лёгкой отдышкой и счастливой полоумной улыбкой кивает. — Ты понял, что ты только что сделал? — Что же?.. — Ты поборол свой страх. Ты сейчас улыбаешься, у тебя другие эмоции, другое душевное состояние. Тебе не стоит себя губить, лишь из-за потери любимого человека. Рано или поздно появится новый лучик в твоей жизни. — Ха! Ты ошибаешься, — РФ выгибает бровь. — У меня появился лучик в жизни, и теперь он светит ещё ярче. — Славно. Теперь я тебя провожу до дома.       Федерация кладёт руку на левое плечо Республики. Через пару секунд оказываются у порога дома поляка. Посмотрев друг на друга, без единого слова прощаются кивками. Федерация разворачивается и собирается покинуть чужую территорию в Варшаве. — Подожди.       Он останавливается. Не поворачиваясь к лицу двуцветного, ждёт его слов. — Скажи честно, где мы были? — Краснодарский Край, в горах, поэтому было снежно. До скорого.       Россиянин пропадает. Польша сразу заходит в дом и проходит к себе в спальню. Он открывает дверь, в комнате царит свежесть. Проходит через всю комнату, закрывает холодное окно и кидает взгляд на фото. Грустно опускает голову и садится на кровать. Ложится на неё и смотрит в потолок. Через, фиг знает, сколько времени Польша решает взбить подушку, что бы шее и голове было удобнее. Пару раз ударяет и понимает, что под ней что-то есть. Убирает её и видит на том месте, где была подушка, блокнот, который порекомендовал вести ЕР.       Взяв его в руки, открывает последнюю исписанную страницу. Глаза бегают по строчкам, голова вспоминает последние события. Встав с кровати, двуцветный направляется к столу и берёт первую попавшуюся ручку. Немного подумав, пишет: "Российская Федерация — лучик света, такой же внезапно появившийся и светлый, а также непредсказуемый и неповторимый".