The Lost Ones

Нильсу Хольгерссону надоело ждать, и в полдень он меня разбудил — как следует тряхнул, чуть не доведя до сердечного приступа. Верховный босс взял выходной день, и я должен был оторвать свою благородную задницу от постели — моя головная боль никого здесь не интересовала — и ехать с ним к тому месту, где проходила охота. Я поворчал, но встал, оделся и позавтракал. Потом вспомнил про Лойолу, но Хольгерссон заявил, что визит к ней отменяется. Меня это взбесило, но на него мое возмущение не произвело никакого впечатления — должно быть, его босс способен устроить шоу покруче, чем я — и велел мне сидеть и ждать до четырех, когда мы поедем на место. Кто, черт возьми, в здравом уме охотится посреди лета? Это не только запрещено, но и безумно. Подождите до осени. Я ненавижу охоту и всегда делал все возможное, доказывая миру, какой я паршивый охотник, но для испанской знати охота является обязательным мероприятием. Британцы тоже гоняются за каждой встречной лисицей, но не прилагают сверхусилий, на которые готовы пойти испанцы. Хотите заключить новый международный контракт? Получить поддержку нужного человека? Что ж, будьте готовы массово истреблять перепелов, уток, кроликов, оленей, трепангов и прочую фауну. Может быть, солнце сделает за меня грязную работу, и Ларса с его приятелями, любителями загара, настигнет тепловой удар. *** Я вылез из машины посреди безымянного дубового леса примерно в двух часах езды от Саламанки. Там тусовались охотники (но не «серьезные люди», а типа егерей) и обычная охрана Ларса. Сам он разговаривал с каким-то человеком, по виду явно не испанцем. Как ни странно, не было видно никаких трофеев, а ведь такого сорта охотники любят демонстрировать свою добычу перед разделыванием. Тысячу перепелов убивают не потому, что собираются их есть, а чтобы показать, сколько денег можешь позволить себе потратить за один день. Кстати, я ненавижу перепелов. Мне они с детства надоели, потому что гости, охотившиеся в наших угодьях, обычно не забирали их тушки… и нам не хватало банок, чтобы хранить столько перепелиной тушёнки. Как-то раз один богатый чувак купил для охоты столько птиц, что вся округа осталась без перепелов. Мне было совершенно не жаль его, когда мой любимый розовый слон встал на защиту окружающей среды и этот идиот выстрелил себе в ногу, пока я стоял рядом, держа его сменное оружие. Жаль, что это был дробовик, а не винтовка. Один из мужчин, складывавших вещи в пикапы, показался мне знакомым, и я подошел к нему. Он сразу узнал меня, снял кепку и назвал меня «сеньор». Я спросил, какая сегодня была добыча, и он удивленно взглянул на меня, потому что мы бывали вместе на многих охотах и мне полагалось быть в теме. — Стрельба по тарелочкам и обед, — пожал он плечами. — Сейчас нельзя охотиться, — добавил он с такой интонацией, словно это худшее преступление на свете. — Гляньте на того парня, — он слегка кивнул в сторону Ларса. — Это надо было видеть! — Так плохо? — Он попадал с девяноста ярдов. Палил, не останавливаясь, пока остальные не выдохлись. Его люди тоже выбивают 25 из 25. Жаль, что вы не видели. Меня окликнул Ларс, и, когда он договорил с какими-то людьми, очень похожими на арабов, я подошёл к нему. Я слегка поклонился им, вовремя вспомнив, что эти ребята способны обидеться даже на перепелку, если та косо взглянет на них. Они смотрели на меня с некоторым любопытством. — Ты разминулся со своим братом, Эрик, — сказал Ларс, и я сглотнул, отводя глаза. — Он уже ушел со своим партнером. Ларс любит осложнять мне жизнь — я ненавижу это молчание незнакомых людей, вызванное компромиссом, смущением и требованиями протокола. — Не знал, что ты увлекаешься стрельбой по мишеням… — сказал я, лишь бы преодолеть это неизменное чувство неловкости, возникающее у меня на светских мероприятиях. Мое представление об идеальном вечере с незнакомцами включает в себя большую нору, где я мог бы спрятаться, или чтобы меня игнорировали, как вазу династии Мин. — Как удачно, что головная боль не помешала тебе присоединиться к нам на выставке птиц. Принц Хамза удостоил нас чести увидеть четырех своих соколов и двух орлов. Они проделали долгий путь из Дубая. — Мой дорогой друг, что бы я сделал, если бы ты не преподнес мне столь драгоценный дар? — вступил в разговор один из мужчин. По виду моложе Ларса, он обладал заразительной улыбкой, и, похоже, обрадовался, что мы нашли общую тему разговора для такой странной компании. — Один из лучших в моей жизни подарков на день рождения. Я настаиваю, чтобы вы посмотрели на них сейчас. — Важен не сырой материал, а его обработка, — заискивающе ответил Ларс, что показалось мне странным. Парень выглядел хорошо, но ничего особенного. Мимолетная мысль, что он мог быть бывшим любовником Ларса, мелькнула у меня в голове, но я быстро отбросил ее, потому что ни один любовник — во всяком случае, человеческого рода — не остался бы после этого Ларсу другом. Этот человек, Хамза, воспринял комплимент как должное и спросил у меня: — Есть опыт соколиной охоты? Опыт? Считается ли опытом бросание камешков в сипуху? — Боюсь, что нет, — ответил я. — У вас есть птица? — спросил меня араб, и я почему-то почувствовал себя идиотом. — Нет, я предпочитаю лошадей, — и это правда. Принц и его спутники, похоже, остались очень довольны моим ответом. — Поло? — застенчиво спросил меня один из них, и я отрицательно покачал головой. — Скачки? Лошади Его Высочества несколько недель назад принимали участие в забегах в Аскоте. — Было трудно убедить их не обгонять ту, что принадлежит Ее Величеству, — усмехнулся Хамза. Ларс ухмыльнулся. — А твоя? Сломала ногу? — спросил он Ларса. — Накануне вечером мы до отвала накормили лошадь и жокея, и она очень удачно оступилась за сто метров до финиша. К счастью, ничего не сломано. — Вы участвуете в скачках? — спросил меня Хамза. — Нет, только в соревнованиях по конкуру, да и то давно ни в одном не участвовал. Я больше заботился о лошадях. Мои сестры лучшие амазонки, чем я. — Эрик скорее увлекается чтением и писательством, чем спортом, — сказал Ларс, и по его тону было понятно, что время допроса истекло. Я обрадовался, потому что один из арабов уже заметил цвет моих глаз и стал усиленно приглядываться. Я быстро перевел взгляд на двух мужчин, которые приближались к нам со склоненными головами. Мы несколько минут шли до другой части поля, и я задумался, чья это собственность. Вдалеке виднелся новый величественный дом, очень большой по здешним меркам. Неотюдор или что-то в этом роде. Рядом с одиноким деревом, росшим посреди открытого пространства, нас ждали двое сокольников, стоявших рядом с шестью или семью присадами, которые все были заняты птицами. Ларсов знакомый, Хамза (к тому времени я уже понял, что он настоящая королевская особа, а не второстепенный принц), спросил меня, не хочу ли я потрогать какую-нибудь из птиц. С волнением и предвкушением я приблизился к соколу и прикоснулся к нему. Это было необыкновенно приятное ощущение. Забыв обо всем на свете, я улыбнулся птице. Шелковистость его перьев сгладила мою обиду на Ларса. Ларс, должно быть, почувствовал перемену моего настроения, потому что после нескольких показательных пролетов птиц он извинился за нас и сказал, что мы идем гулять. Гости, казалось, были рады вернуться в дом — хотя солнце уже садилось, жара становилась невыносимой. — Это твои друзья? — спросил я, чтобы прервать повисшее между нами мучительное молчание. Мы ушли довольно далеко, к дубам, под которыми прятались от жары дикие свиньи вместо того, чтобы бродить по окрестностям в поисках корма. — Бизнес-партнеры и соседи. Хамза живет через два дома от нашей улицы. — Ларс хмуро посмотрел на дерево позади изгороди; лежащие там свиньи совершенно не возражали против его присутствия. — Муравьи, — невнятно пробормотал он. — Я думал, что ты собираешься на встречу с историческим обществом… — Я и собирался, но моей службе безопасности не понравились ни условия, ни выбранное место. Мы перенесли встречу сюда. Твой брат был более чем счастлив познакомиться с Хамзой. Эта земля принадлежит ему, и нам придется позвать его в гости, как только мы будем в Уппсале. Он постоянно говорит о том, чтобы навестить меня, но боится, что в Швеции ему будет до слез скучно. — Так ты сам себя сюда пригласил? Это Хамза — чертовски хороший друг, если он спокойно отнесся к твоему внезапному появлению, да еще в компании пяти-шести испанцев. — Я перенес мероприятие сюда, да. Хамза несколько лет приглашал меня навестить его здесь. Он очень доволен птицами, и я рад, что их достал. Наше нашествие в его дом вполне его устраивает, потому что теперь ему не нужно чувствовать себя в долгу из-за моего подарка. Это тонкий баланс. Сейчас мы сбежали оттуда, потому что им нужно было идти на молитву, но они слишком вежливы, чтобы отослать нас прочь. Мы проведем здесь час, потом вернемся в дом, попрощаемся и сядем на самолет домой. — На секунду я уж было подумал, что ты хочешь загладить свою вину передо мной. — Я все еще жду твоих извинений, Эрик. — Лучше присядь — ждать придется долго, — выпалил я. — Ожидаемый ответ, — ухмыльнулся Ларс. — Твои манеры оставляют желать лучшего. — Мой отец был слишком занят, обучая меня не бить людей, чтобы заботиться о светских условностях. Прости, дорогой Ларс, если я напился до беспамятства, чтобы забыть, какой ты жалкий психованный лжец. Меня на тебя стошнило? Я плохо помню. — Нет, слава Богу, до этого не дошло. — Почему бы нам всё не отменить? — Зачем? — Бесполезно… — вздохнул я. — Говорить тебе что-либо совершенно бесполезно. Ты слышишь только то, что хочешь услышать. — Я понимаю то, чего ты на самом деле хочешь, — какая разница, что ты при этом говоришь, — с этими словами он схватил меня и прижал к себе. Я попытался оттолкнуть его, но он был как гранитная скала. Он крепко держал меня, гладя пальцами по щеке, затем поймал за подбородок и поцеловал в губы. Мне бы укусить его в тот момент, но нет. — Ты мне очень нравишься, Эрик, — прошептал он. — Я не позволю тебе сбежать. Ты замечательный. Да, я такой идиот. Ладно, это вина моего отца. Если бы он был добрее ко мне и хотя бы иногда хвалил, говоря что-нибудь вроде вроде «ты умный» или «ты добьешься всего, чего захочешь», я бы не попал под чары Ларса. Снова. Я изумленно уставился на него, потому что прежде никто никогда не говорил мне таких слов (сестры, которые горячо любили меня, предпочитали что-нибудь типа «не будь задницей, Эрик»). Я покраснел и опустил глаза, сдаваясь без боя. Он снова поцеловал меня, и на этот раз я ответил. Мне нужна армия психиатров и психологов, чтобы постичь, что происходило со мной в тот момент. Почему я целовал его, если был уверен, что он дрянь? Это не может быть только физическое влечение. Потому что оно проходит, когда проходит новизна. Может, мне и нравятся мужчины, но мысль о поцелуях, например, с «деловым партнером» моего брата вызывает только тошноту. Возможно, то, что я ударился головой о дно мусорного контейнера, в котором меня нашли, не прошло бесследно — с годами эта крошечная ранка превратилась в нечто более зловещее, вроде опухоли головного мозга. Я не знаю. Я бы не вёл себя так, если бы был в здравом уме. Мы разорвали поцелуй, и он взял мое лицо в ладони, как всегда делал в такие моменты. Это был жест утешения, и он мне нравился (более того — я страстно желал его), он дарил мне ощущение, что обо мне заботятся. — Почему ты так меня боишься? — спросил он меня в сотый раз, и хотя у меня имелся длинный список претензий, что-то внутри мешало мне высказать их вслух. — Я не монстр, которым ты меня считаешь. Спорное утверждение, если вспомнить, что некоторое время назад он уволил несколько тысяч человек только для того, чтобы заработать дополнительные (не особо необходимые ему) деньги. — Ты меньше чувствуешь себя геем, если говоришь себе, что всё, что ты делаешь со мной, ты делаешь не по своей воле, верно? — Не знаю, — вздохнул я. — Не думаю, что это так. — Зато я думаю, что это так. В ту минуту, как ты очутился в Испании, ты начал беспокоиться о своих родственниках. Ты напился прошлой ночью только потому, что увидел друга своего брата. Ты вел себя агрессивно, импульсивно, вызывающе и по-настоящему вульгарно. — Я был пьян. Извини, если я сказал что-нибудь лишнее. Что? Неужели я искренне извиняюсь? Ладно, я чувствую себя виноватым, но он же не знает про Абдуллу. С другой стороны, почему я должен чувствовать себя виноватым — я имею право встречаться с кем хочу. — Ты даже виделся с тем человеком. Я знаю. Не отрицай, потому что ложь сделает положение только хуже. — Это была случайная встреча, — наконец признался я, но у Ларса на лице не дрогнул ни один мускул. — Я не искал его специально. Просто сидел на площади, пил, вокруг меня тусовалось много подростков, а он там работал. — Ты у него когда-нибудь покупал? — Что? Травку? Нет, нет. Я этим не балуюсь, ты уже должен был бы это знать. Я? Курю план? Ну разумеется! За полками моего прибыльного магазина спрятана собственная плантация анаши. — Когда-нибудь участвовал в сбыте? — Нет! Я не знал, что такое пицца с базиликом, пока он мне не сказал! Может быть, он давал травку… покойному герцогу. В конце Эусебио мучился болями, и эта штука ему помогала. — Я ничего не имею против медицинского применения тетрагидроканнабинола. Он сильнее сдавил мне щеки, и я глубоко вдохнул, испугавшись, что сейчас он меня ударит. Но он отпустил меня. Я был потрясен и уставился в землю, чтобы избежать его взгляда. — Разве ты не чувствуешь себя лучше, когда наконец сказал правду? — Да, — пробормотал я. — Что он сказал тебе? Я мог бы ответить «ничего», но, вероятно, это была бы не самая разумная линия поведения на допросе, который учинил мне Ларс. С испанской (в данном случае шведской) инквизицией не шутят. Он казался спокойным и понимающим, но я на это не купился. — Мы разговаривали о том, чем он занимается с тех пор, как ты его уволил, и немного обо мне. Я только сказал, что живу в Лондоне. Мы и пяти минут не проговорили: мне нужно было в отель, а ему — работать. — Работать? — ухмыльнулся Ларс. Дела Абдуллы незаконны, в отличие от твоих. Но разве это его вина? Философский вопрос, но я не настолько сумасшедший, чтобы обсуждать его с Ларсом. — Вечер пятницы — самый занятой вечер для них, — сказал я. — Ларс, нам обязательно нужно ссориться по такому незначительному поводу? — Для тебя это ничего не значит? — Да. Я смотрел ему в глаза, когда говорил это. Я не лгал. Что еще мне оставалось делать? Переехать к младшему брату Абдуллы на его диван? Стать дополнительной обузой для его доброй тетушки? Эта прекрасная женщина и так выбивалась из сил, пытаясь удержать свою семью на плаву, и тут еще бы и я запрыгнул на борт. — Ты очень важен для меня. Что? Я не ослышался? В устах Ларса это было равносильно признанию в любви. Даже его рыба-аравана никогда не слышала ничего подобного за все те годы, что они провели вместе. Я таращился на Ларса, как идиот, коим я, собственно говоря, и являлся. — Я хочу, чтобы ты был счастлив со мной, чтобы мы оба были счастливы. У нас так много общего — гораздо больше, чем того, что нас отличает. Мы прекрасно дополняем друг друга, когда находимся вдали от всего и всех, когда мы можем позволить себе оставить всё позади. — Я не знаю, хочу ли этого. — Ты всегда можешь говорить людям, что сам ты не гей, это твой парень — гей. Я рассмеялся, и он воспользовался возможностью, чтобы обнять меня. Я спрятал лицо у него на груди и замер. Успокаивающая свежесть его одеколона сдерживала пожирающий нас жар. — Вот почему нам нужно уехать в Швецию, — шепотом сказал он. — В отличие от большинства пар, которым, чтобы выносить друг друга, требуется окружать себя людьми и развлечениями, нам нужно оставаться наедине в полной тишине. Нам нужно перестать слушать мир, чтобы услышать себя самих. — Я поеду с тобой. Это вырвалось у меня помимо воли. Околдованный словами Ларса, я не думал о том, что говорю, глубоко внутри зная, что он сказал правду. Мы поцеловались, и наши тела слились в одно. Впервые я поцеловал его по-настоящему. Всё, что было у нас прежде, диктовалось лишь физическим влечением. Но когда я поцеловал его вот так, безоглядно, я разрушил все свои внутренние барьеры и перестал быть ребенком, потому что начал думать самостоятельно, с оглядкой только на самого себя. В ту минуту я отбросил все старое; избавился от многолетнего конформизма и тошнотворного желания угождать всем только для того, чтобы меня приняли в свой круг. В тот момент я понял, что могу быть собой, и меня больше не волновало, одобрит ли меня мой отец, мои сестры, мой брат, мои друзья или даже Ларс. Мы оторвались друг от друга. Я был словно в трансе; вокруг, ослепляя, танцевали яркие точки. Я глубоко вздохнул, и мир, казалось, остановился. Глаза Ларса глядели на меня с нежностью, с какой на меня никогда раньше не смотрел ни один человек. Яркие пятна стали исчезать, а солнечные лучи все еще омывали нас. Осталось лишь одно блестящее пятнышко вдалеке, над плечом Ларса, отчасти скрытое густой листвой оливы; оно не меняло положения, но периодически мигало. Я нахмурился, потому что сообразил, что это такое, и оно было направлено на нас. Многолетний опыт неизбежного риска на семейных охотах научил меня нырять в укрытие при виде таких вот танцующих звезд. Пятно переместилось немного выше и снова блеснуло в нашем направлении. — Осторожно! — крикнул я и толкнул Ларса, чтобы убрать его с траектории выстрела горе-охотника. Мы услышали слабый звук, Ларс упал на землю, я приземлился на него сверху; левое плечо обожгло болью. Ларс спихнул меня, прыгнул сверху, закрыв своим телом, и вытащил полуавтоматический пистолет (не знал, что он его носит). Упираясь одним коленом в землю, он два или три раза выстрелил в том направлении, откуда был сделан выстрел, а я кричал, что не надо. Повисла тишина. Даже свиньи не подавали голоса, спрятавшись как умели. Обычно они шумные, но стрельба заставила их замолчать после пары встревоженных визгов. Ларс достал мобильник и что-то сказал. Мне было так больно, что я не сознавал, что пытаюсь сесть. Он толкнул меня обратно на землю, и я пробормотал что-то о стрельбе в придурка, который стрелял в нас. Черт возьми, Ларсу очень сложно будет объяснить свои выстрелы полиции! — Молчи! — шикнул на меня Ларс и с беспокойством взглянул на мое плечо. Могу только сказать, что было чертовски больно. Я попытался повернуть голову, чтобы взглянуть на рану, но шею словно парализовало. Я был уверен, что паралича или чего-то в этом духе у меня нет, потому что я мог двигать ногами и руками, но шея, плечо, левая рука горели огнем. При виде того, сколько крови течет по груди, мне сделалось нехорошо. Боль не ощущалась как собственная, хотя мозг прекрасно сознавал, что я в опасности. Я ненадолго задумался, как в таком виде пойду обратно в дом и сойдут ли пятна крови, если застирать рубашку в холодной воде. Забавно, о чем мы думаем, когда у нас большие проблемы. Я вскрикнул от боли, когда Ларс прижал рану, чтобы замедлить истечение крови. Ее было много даже для огнестрельной раны. — Не засыпай, — встряхнул меня Ларс, и я снова взвыл. — Помощь уже спешит, мы отвезем тебя в больницу. — В больницу? Всё не настолько серьезно. Лучше проверь, не убил ли ты того человека. — Тебе сейчас нельзя говорить, — сказал он, сильнее надавливая мне на плечо; я скорчился боли. — Не двигайся! Пуля могла повредить подключичную вену. Слишком много крови. — Это всего лишь дробь, — сказал я ему. — Не ной. Я не первый раз вижу такое. — Не помогает, — пробормотал он, заставляя меня сесть прямо. Ему пришлось подпереть меня своим телом, я всё вокруг забрызгал, и меня чуть не вырвало при виде всей этой кровищи. Но гораздо больше меня беспокоил придурок, который в нас стрелял. Я боялся, что Ларс убил его, потому что когда происходят подобные несчастные случаи, обычно охотники помогают тому, кого по ошибке подстрелили. Но никто к нам не спешил, и я был уверен, что он не убежал. Оставался только один вариант, и он мне совсем не нравился. — Ларс, пойди проверь, в порядке ли тот человек. Пожалуйста. Он ошеломленно уставился на меня, но быстро пришел в себя. — Мы сделаем все возможное, чтобы стабилизировать тебя, прежде чем отправить на вертолете в ближайшую больницу, — объяснял он мне, словно малому ребенку. — Все будет хорошо. Не волнуйся, Эрик. — Это просто дробь, — упрямо сказал я. — Убери руки. Я могу идти сам. Конечно, я не смог. Мне удалось подтянуть ступни к голеням, но у меня не было мышечного импульса и встать я не сумел. Я попытался опереться на правую руку, чтобы подняться, но снова упал. Как марионетка с обрезанными веревками. — Перестань! — обругал меня Ларс, мир круто повернулся вокруг меня, и я безвольно свалился на Ларса. Его руки сдавили рану еще сильнее, и мне захотелось проклясть его, потому что боль стала невыносимой. Но у меня не получилось, потому что слова вдруг стали складываться с большим трудом. Конечно, я был способен думать и понимать все, что происходило вокруг, но рот почему-то не мог произнести ни слова: язык начинал заплетаться, когда я пытался закончить предложение, четко сформулированное в голове. К нам подъехало несколько минивэнов, и я снова открыл глаза. Один из телохранителей подбежал к нам с дорожной аптечкой. Ларс попробовал убрать руки с моего плеча, но кровь снова начала хлестать, и он сразу же приложил их обратно, крикнув что-то по-шведски. Телохранитель покачал головой, достал бутылочку и, когда Ларс на мгновение отнял ладони, вылил жидкость на рану. — Там еще один человек, — вроде бы сказал я, но не уверен. Телохранитель сделал марлевую накладку большого размера; они посчитали до трех, и Ларс на несколько секунд убрал руки, а другой парень снова полил рану жидкостью и приложил к ней марлю. Ларс снова надавил на плечо, и, думаю, я уплыл, потому что следующее, что я помню, — как лежу на заднем сиденье вертолета, голова на коленях у Ларса, а его руки все еще сжимают мою рану. — Это серьезно, но для жизни не опасно, — сказал он мне со свойственным ему спокойствием. — Мы везем тебя в больницу в Касересе. — В Касересе? — пробормотал я, в тот момент не имея ни малейшего представления, где находится этот самый Касерес. — Там есть вертолетная площадка. Те, что в округе, недостаточно хорошо оснащены. Я снова провалился в темноту, и следующее, что я увидел, — медсестру и несколько врачей, толпящихся вокруг меня. — Где твоя мать? — несколько раз спросила меня медсестра, пока доктор возился с чем-то на моем плече. Пальцами в перчатке она крепко держала мою голову лицом к себе, чтобы я не мог видеть, что происходит. — Думаю, на кладбище, — ответил я, и она уставилась на меня, а вокруг воцарилась звенящая тишина. — Она умерла, — уточнил я. — Твой папа? — мягко настаивала она. — Кто-нибудь, с кем мы можем связаться? Ага, «папа» был бы в восторге, если бы узнал, что в его младшего стреляли, когда он целовался с другим мужчиной. Возможно, он даже вручил бы подстрелившему меня придурку медаль или назначил бы его своим наследником. Скорее уж Альварито позаботится обо мне, чем отец. — С моей сестрой Лойолой, — кажется, сказал я, но не уверен, потому что кто-то надел на меня маску, а врач сзади крикнул: «В операционную!» От холодного ветерка, веявшего от маски, меня стало клонить в сон и в конце концов я выбыл из игры. В следующий раз я очнулся в послеоперационной палате. Незнакомая медсестра проверяла подключенные ко мне трубки. — Я позову доктора, — сказала она и умчалась прочь. Врач пришел не сразу. Это был лысый мужчина далеко за пятьдесят, в синей бумажной форме, которую носят в хирургических кабинетах. Он выглядел довольно усталым. — Вам очень повезло, молодой человек, — сказал он после того, как закончил читать бумаги на спинке моей кровати. — Мы должны связаться с кем-нибудь из вашей семьи. — С моей сестрой Лойолой, — сказал я, не задумываясь. — Ее номер есть в моем телефоне. Он был у меня с собой. Я попытался повернуть голову влево, но это оказалось невозможно из-за большого количества повязок на плече, шее и торсе. — Не двигайтесь, — строго сказал врач. — Вы же не хотите, чтобы рана открылась. У вас была раздроблена ключица, ее осколки разорвали подключичную артерию, но мы сумели ее залатать. Вы, можно сказать, сегодня второй раз родились. — Когда я смогу вернуться домой? — Домой? — он фыркнул, и это было по-настоящему непрофессионально: если ваш пациент дурачок, пожалуйста, не давайте ему это понять, пока его не выпишут. — Вы потеряли большое количество крови, ваша ключица собрана из кусочков — насколько это удалось доктору Армендарису, — на вашу артерию наложено больше швов, чем я делаю за год, и не стоит забывать о антибиотиках, которые вам нужно принимать неделю или, скорее всего, больше. — Он расстроенно покачал головой. — Полиция побеседует с вами позже. — И всё это из-за какой-то дроби? — пожаловался я. Большинство несчастных случаев на охоте заканчиваются презрением со стороны других охотников (если это был самострел) или пожизненным запретом на охотничьи мероприятия, если вы приняли чью-ту бабушку за оленя. — В следующий раз, когда кто-нибудь будет охотиться на слонов в Кастилии-и-Леоне, просто отойдите в сторону, — пробормотал он. — Вы можете позвонить… шведу? — представляете, фамилия Ларса совершенно вылетела у меня из головы! — Тому, который привез меня сюда. Доктор нахмурился: — Только близким родственникам. Таковы правила. Видимо, Ларс не проводит онкологические семинары на Карибах. Судя по тому, как доктор смотрел на меня, он не собирался в ближайшее время назначать какие-либо из его препаратов. Я мог бы воспользоваться возможностью отдохнуть от Ларса, и в тот момент мне хотелось только спать или съесть что-нибудь сладкое (но это вряд ли). — У него фармацевтическая компания, — сказал я. — Тут уже есть один доктор, который настаивает на том, что он ваш личный врач, поэтому давайте проясним этот момент: вы — мой пациент, пока ваша семья не решит иначе. Врачи очень ревностно охраняют свою «территорию». Они откусывают головы конкурентам, пытающимся отнять у них пациентов. — Ему это не понравится, — пробормотал я и закрыл глаза, собираясь поспать.