Dead or alive

That little kiss you stole

It held my heart and soul

And like a deer in the headlights I meet my fate

Don't try to fight the storm

You'll tumble overboard

Tides will bring me back to you

And on my deathbed, all I 'll see is you

— Что за отвратительное название, — Иззи проводил презрительным взглядом, по его авторитетному мнению то, что тянуло на статус лодки, но никак не полноправного корабля. — Что это? Ричард Дик? Риз Дикарби? — Ройял Джеймс, — поправили его. — Завали хлебало и драй палубу, — Хэндс оскалился на матроса, оторвавшего его от любимого уничижительного занятия, приносящего скупую радость зачерствевшему сердцу. Вышеупомянутый Джеймс — небольшой и маневренный, смотрелся среди маститых кораблей в порту щегольским франтом, мальчиком-отличником, мальчиком-выскочкой среди плохой компании, который бил себя в грудь, показывая какой он хороший — не чета остальным. Капитаны таких судов дохли в первую очередь, стоя на коленях и умоляя не убивать их. Хэндса они раздражали, доводили до белого каления, как. . Как ебаный Стид Боннет. Он сплюнул на только что вычищенную палубу. Ублюдок бесил до зубовного скрежета, но теперь ни он, ни его изнеженные сказочками на ночь папенькины сынки не будут мешаться под ногами. О, да, он бросил их подыхать от жажды и голода, заставил медленно сходить с ума, теряя человечность под вскрывшейся животной личиной. Интересно, кто сдался первым? Будь у него чуть больше времени он бы вернулся и посмотрел, даже сделал ставки. Самым изворотливым казался херов нудист, по ночам сверкавший бледной голой задницей. «Месть» чинно вышла из порта, оставляя позади землю пиратов, с каждой милей удаляющуюся все больше, пока та не слилась с горизонтом в тонкую сереющую полосу сгиба. Решение отплыть приняли в баре поутру, размяв кулаки и выбив пару зубов. Капитан Кракен лично протащил чью-то рожу по полу, наподдав за непреднамеренное употребление его прежней клички. Они все были мертвы, и Черная Борода, и Эдвард Тич. Жив только он — Кракен, держащий дуло возле лба незнакомца, вяло слизывающего пыль с его сапога окровавленным ртом. Отпечаток подошвы загорелся маковым цветом на его щеке, когда капитан вставал, оттолкнув выродка в сторону. Позднее, вывалившись из бара, насильно приведенный в себя выродок именовал Кракена морским гадом и побрел восвояси зализывать раны, аккурат в тот момент, когда этот самый морской гад поднимался на борт «Мести» готовясь к отплытию. — Мы пересечем торговый путь на третий день к заходу, — Кракен склонился над картой, прижав пальцем точку на водном пространстве. — Ровно столько времени понадобится зажравшимся торгашам, чтобы самим прийти к нам в руки. Забираем все, остальное придаем огню. Живых не оставляем. Огонек свечи вспыхнул и замер. Тень лизнула заострившиеся черты лица капитана, залегая морщинками в уголках глаз. Новый уклад требовал неминуемого возвращения к старым традициям, нуждающимся в кровавых жертвах. Кракен еще долго смотрел на карту, чертил пальцем траектории, нащупывал на пергаменте уютные бухточки, созданные, чтобы привлечь его внимание. — Для господства на море нужен надежный флот, для флота — корабли. Военные будут в самый раз. Пытливый ум подкинул пару поленьев в костер идей. Ночь выдалась тихой и лунной. Платиновый диск, зависший в небе, выстилал путь серебром на воде. Кракен устремил невидящий взгляд в единственное незанавешенное окно под которым когда-то стояла кровать. Опутанное сумраком, оно казалось проходом в потусторонний мир, и расфокусированный ромом взгляд не мог найти точку статичности, чтобы зацепиться за нее, уплывая на волнах объявших бренное тело. Тени покачивались в каюте словно шаманы в ритуальной пляске. Одна отделилась и силуэт застыл в холодном свете — его персональный жнец с поистине ангельскими волосами, опутывавшими голову золотым нимбом. Эд попытался улыбнуться секундному наваждению, но когда оно рассеялось, обнажая обманчивую правду, светлый лик оказался запятнан личной хромоногого Хэндса, снимавшего тряпки с окон, чтобы впустить немного света в помещение. — Съеби, — бросил Кракен, ощутив себя преданным. Узкое горло бутылки прижалось к губам, но сколько он не наклонял стекло, ни капли не пролилось в рот. Последнюю он слизал с собственных губ, жестом подзывая Иззи. Тот бросил попытку благородного освобождения окон от навешанной на них ветоши и приблизился к софе. Постоял, затем наклонился. Кракен долго смотрел в стык потолка. Игнорирование старпома доставляло ему неописуемое удовольствие. Игру, в которую они играли круглосуточно, когда Хэндс таскался за ним по пятам, приседая по первой команде. Все внимание этого мира было его, все победы они делили с ним, экипаж боялся и его в том числе, ибо только он был вхож в каюту капитана не рискуя получить выстрел в лоб. Последнего неосмотрительного придурка Кракен убил на этой софе, оставшейся нелепым напоминанием безмятежной жизни, возможно, на том месте, где сейчас находилась его спина. На этой самой софе, чудом оставшейся после перестановок, после изломанной мебели, полетевшей за борт, распотрошенных книг и порванных тканей, на софе, на которой они со Стидом пили утренний чай и которую он, как и все прекрасные вещи в своей жизни запятнал своими грязными руками и стонами пыхтящего под ним Иззи, которого выебал в алкогольном угаре, вместо поцелуя съездив по морде кулаком. И все время пока он вжимал кривую от восторга харю старпома в сиденье он смотрел на гребаную картину маяка, используемую в качестве мишени для метания острых предметов. Маяк больше не светил. Хэндс дышал перегаром в лицо и Кракен схватил того за волосы на затылке, сжимая пряди со скрипом кожаной перчатки. Он сел, поравнявшись. В темноте глаза обоих казались смолянисто-черными. Предупреждающе-опасные у капитана и покорно-преданные у его помощника. Иззи дышал рвано, кадык дернулся, когда он сглатывал и Кракен был готов поклясться, что брезгливо чувствует чужое нарастающее возбуждение. — Съеби, — беспристрастно повторил он на ухо. — Чтобы до утра я тебя не видел. Хэндс — сколький тип с патологической манией обладать самыми лучшими вещами в этом мире, вызывая приступы слюноотделения и зависти. Он готов был рвать глотки и жопу, но в обиходе имел две опции: наебать и выебать, умело лавируя между ними. — Только позови и я приду, — гортанно прошептал он, с титаническим усилием удержав руки при себе. Манившее ладонь бедро капитана осталось нетронутым, волосы Иззи отпущенными. — Проваливай. Третий день семидневного запоя выдался на удивление трезвым. По такому случаю было принято решение выпустить Бонифацию из ее импровизированной тюрьмы — каюты, где она когда-то жила со своим воздыхателем. Строптивая девчонка нуждалась в дрессировке как дикий волчонок — часто скалила зубы, получала пощечины, но во время схода на берег уже не пыталась сбежать, что считалось несомненным успехом. Дралась как три сотни разъяренных спартанцев, за словом в карман не лезла и собственноручно лишила зрения посягнувшего на ее честь (теперь уже бывшего) члена экипажа. Кракен видел потенциал, она видела в Кракене Эда, но больше не заикалась о его нахождении меж двух огней. Один, якорем на ноге, тянул в прошлое, второй, раскрытым парусом, устремлял в будущее. — Это все его любовь к фиолетовому цвету, — поделился как-то раз Француз, разделяя на двоих один кусок хлеба. — Цвету двойственности, метанию из крайности в крайность. Бонифация, все еще предпочитавшая зваться Джимом, лишь кисло усмехнулась, вонзая зубы в черствый кусок. Последний раз когда она пыталась поговорить с Эдом, видя его красные глаза, тот сунул дуло ей под подбородок, предложив больше не поднимать эту тему. — Судно справа по борту! Торговое. На палубе шестеро. Идет по курсу, — крикнул рулевой, одним глазом прильнув к подзорной трубе. — Подпустим их ближе, флаг не менять, — скомандовал капитан, держась за стропы. Флаг английского флота гордо реял на мачте, приветливо встречая своего собрата, покачивающегося на груженом судне. Кракен вперился в него взглядом, жадно пожирая и выплевывая каждую обглоданную балку по отдельности. Куда более дерзким будет нападение под покровом темноты, когда чернильный сумрак разольется по небосклону, а ночь разметает жемчужины звезд. Но шлюпка уже глухо стукнула брюхом о воду, капитан и четверо вооруженных до зубов головорезов последовали на нее; остальные рассредоточились по палубе, ожидая неминуемого сближения двух кораблей. На весла налегали синхронно под установленный в голове счет, и ни один ни разу не сбился, рассекая лопастями ленивую воду. Ее недвижимая синева манила в самую глубь, как голос мистической сирены. Капитан долго всматривался в мертвые глаза океана, видящие его исполосованную чередой решений душу насквозь. С борта корабля донесся осторожный голос суетливого мужчины в бархатном камзоле. Седые волосы хранили идиотскую укладку; его помощник, стоявший рядом, с тупой опаской пялился вниз. — Д-доброго пути! — поприветствовал капитан Кракена, но приветственную лестницу разворачивать не спешил. — Бросай канат, я поднимусь, — минуя формальности приступил он к делу. — Почему вы прибыли один? Где ваша команда? Осталась на корабле? — продолжил допрос мужчина, пока за его спиной не щелкнул затвор. — Потому что его команда уже здесь, — оскалился Иззи, забравшийся с помощниками на корабль с тылов. Кошки валялись на палубе, отблескивая холодным металлическим светом. Кракен поднялся на борт, осматриваясь. Команда замерла, разлитый по палубе ром мог вспыхнуть от любого неосторожного выстрела Антона, целившегося в центр неказистой, аморфной лужи, пропитавшей дерево как бисквитный корж. — Ты, ты и ты, — тащите все товары сюда, — Кракен вольготно устроился на одном из полных анкеров, закинув ногу на ногу. Солнце продолжало слепить глаза легкой наживой, придавая вечеру флер томной скуки. — Мы исполняем приказы только нашего капитана! — крикнул молодой матрос, получая поучительный удар в солнечное сплетение, затем еще один — профилактический — по спине меж лопаток. Кракен скучающе возвел руку, секундный вскрик оружия, грохот, и мешок с костями повалился на палубу лицом в разлитый ром, мешая кровь с добротным пойлом. — Я только что убил его. — Ублюдок! Мимо носа просвистело что-то острое, вонзившись в перила. Кракен едва успел втянуть голову, когда с нижней палубы повалил сидевший там экипаж всех мастей — черные, белые, хромоногие в возрасте и совсем малые юнцы впервые понюхавшие море. Их было уже не шесть, а шесть десятков — Кракен не успевал считать, бегая взглядом по головам волнующегося людского моря. Рабы с колонизированных земель. Гнусные рабы, позволившие лишить себя воли к жизни, пойманные, обездоленные, спрятанные среди заморской соленой рыбы, алкоголя, вяленого мяса и шелков на пути в неизвестность. Не люди — скот, пусть скотом для него стал весь прогнивший мир, не сумевший сохранить в сердце ничего святого. И его сердце очерствело, превратилось в камень. Не было больше ни счастья, ни радости, лишь крики боли. Его команда прибыла вовремя, на канатах минуя водную гладь с корабля на палубу. Голодные до наживы, ревущие, словно дикие звери, они схлестнулись в неравной схватке, на короткий миг смешиваясь руками, ногами, телами. Кракен больше не стрелял, мясницкий нож, отнятый у кока, порхал в лучах заходящего солнца, а следом за ним под ноги с мягким влажным звуком валилось все то, до чего он доставал. С каждым убитым он убивал себя, отрезал по куску от ярко чувствующей души, загонял гвозди в крышку собственного гроба. Не хватало лишь горсти земли сверху. Солнце почти закатилось за горизонт, когда капитан перешагивал через хаотично разбросанные тела, лишенные конечностей, окровавленные, изуродованные до неузнаваемости безжалостными посланиями его команды. Он наступил на что-то мягкое, послышался стон. Стонал молодой паренек с темными глазами, устремленными в быстро чернеющее небо. Кракен долго смотрел в его лицо, на его приоткрытые, обветренные губы, шепчущие молитву глухим до молитв богам. Ему не ответят — это Эд знал по себе. Они никогда не отвечают. Но когда он прислушался к неразборчивому бормотанию, то понял — мальчик поет колыбельную, которую в детстве ему пела мать. — Откуда ты? Дрожащие губы вспомнили еще куплет. Кракен сильнее наступил на ладонь, послышался хруст. — Я спросил, откуда ты? — Бристоль. Он выстрелил, оставляя на месте головы кровавое месиво с белеющими остовами черепа, разбившегося как ваза. Как дорогая китайская ваза династии, название которой он так и не смог запомнить. Нет больше вазы. Нет больше матери. И Эда больше нет. Горсть земли чинно возлежала на крышке гроба. — Капитан, мы все погрузили, — доложил об успехах Антон. Он сухо кивнул головой, спустился на нижнюю палубу, цепляя пальцами недопитую кем-то бутылку, понюхал, отпил. Едкое пойло пожаром объяло горло, провалилось раскаленным комом в пустой желудок. Стоило пожрать. Нога за ногу Кракен обошел помещения, оценивая плоды работы своего экипажа, вынесшего практически все, но оставившего дорогие бесхозные ткани, валяющиеся рулонами на полу. Он наступил на край, размазал кровавый отпечаток собственной подошвы, скорчившись в болезненном приступе. Недобитые тела стонали, наполняя пространство предсмертной агонией, и этот хор зудел в задней части черепной коробки расползаясь тупой мигренью. Кракен отпил, сплюнул на ткань, затем перевернул бутылку, окропляя шелка благословением. Хватило одной опрокинутой свечи и помещение взялось голодным пламенем, устремившимся за сквозняком на свободу. Догорающая точка выглядела сумрачным маяком из окна каюты. Кракен пил не закусывая, параллельно забивая трубку отборным табаком. — Это было блядски просто, — поделился мыслями капитан. — Они даже не были вооружены, старики, дети и кучка торгашей, желающих нажиться на чужих жизнях. Хэндс неприятно оскалился, почуяв слабину, как акула кровь. — Какой смысл в наживе, если за нее не приходится бороться? — Это разминка перед более крупной рыбой, — вкрадчиво предположил старпом. — Команде надо было размять кулаки, почувствовать добычу или добычей станет сам капитан. — Следи за своим гребаным языком, собака. Иззи усмехнулся. Кракен думал, что поступил плохо даже основываясь на пиратской морали. Хэндс думал, что его капитан слишком много пьет и слишком много думает. — Если мы хотим расширения флота, нам нужны припасы. Припасы добытые большой ценой сводят к минимуму положительный исход дальнейших сражений. Двое из экипажа получили ножевые и этих бездарей за их безалаберность я бы превратив в фарш и скормил рыбам. Но что если это была бы половина экипажа? Кого мы бы захватили с тремя калеками? Ты много думаешь о том, о чем не нужно. Ты — Кракен, тебя должны бояться, трепетать об одной мысли, — старпом наклонился к чужому лицу, заглядывая в глаза. — Страх и уважение — разные вещи. Он похлопал по своему бедру и Иззи беспрекословно подчинившись приказу, опустился на пол меж расставленных коленей, прислоняясь щекой к обтянутой черной кожей ноге. Он потерся щетинистой щекой о штаны и волоски издали неприятный шорох, процарапав немое признание капитану. — И для того и для другого нужно окрасить море кровью, — Иззи посмотрел в глаза. Кракен смотрел в стену перед собой, выпуская вверх аккуратные колечки дыма из раскуренной трубки. Хэндс придвинулся ближе. От оружия в кобуре пахло маслом, порохом и смертью, на одежде держался запах моря и мускусные нотки его капитана, настолько глубокие, что, кажется, переполнили его до последнего волоска. Губы коснулись внутренней стороны бедра, язык проделал по безвкусной грубой коже витиеватый путь, надавил на пах. Кракен не дернулся, даже взгляда не опустил, зато его ладонь одобрительно накрыла затылок, сжав голову пальцами. Хэндс был готов поклясться, что почти застонал от счастья. От счастья обладания самой опасной игрушкой всех морей и океанов с амбициозными планами господства на водных территориях. Эта игрушка снова стала его, снова стала такой, какой должна быть, лишилась приторной фарфоровой оболочки, дороговизны, чистоты. Иззи дернул ремень, зазвенев массивной бляшкой. Он расставался с зеленым юнцом, но к нему вернулся заматеревший морской волк, способный голыми руками переписать историю. Хэндс усмехнулся, алчная улыбка в уголках его губ дрогнула, расплылась предвкушением, когда он заканчивал расстегивать штаны. Да, это был его капитан и он поможет ему не потерять курс. Иззи обнял пальцами еще мягкий член, любовно сдвинул плоть к основанию, затем наверх, забираясь языком в ее складки. Если ему не послышалось, то Кракен действительно издал шумный выдох. Облегчения, как показалось самому капитану, когда его старпом наконец заткнулся, наполнив каюту благословенной тишиной — лучшей музыкой для ушей. Губы Иззи сомкнулись, всосав неотзывчивый орган, удобно поместившийся во рту. Он вжался лицом в курчавые лобковые волосы, потерся, жадно вдыхая и подался назад, уступая место движениям руки. Кисть покачивались плавно, набегала будто ласковый прибой, возвращающий к жизни безудержные порывы. Тепло, угнездившееся внизу живота заставило вобрать чуть больше едкого табачного дыма и выдохнуть его тонкой струйкой — тяжело, неудовлетворенно. Хэндс приник к обнажившейся розовой головке. Отныне в ладони был упругий ствол, перевитый сетью пульсирующих вен. Он описал восьмерку языком, собрал выступившую каплю смазки, смакуя вкус, дабы вновь взять в рот, умело втягивая щеки. Ладонь на затылке безапелляционно вжала голову в пах, Иззи не сопротивлялся, поддался, затем потянулся назад, следом за натяжением волос и снова упал вперед, рывком рта насаживаясь до основания. Такта в изломанном ритме было мало, он то нарастал, то с оттяжкой заставлял отстраниться и в это мгновение капитан растирал влагу по щекам своего помощника, шлепая по щетине крепким стволом. Наконец Кракен удостоил стоящего на коленях старпома долгим оценивающим взглядом. Ему шло это место, ему шла эта одежда, ему бы пошел ошейник, ибо у каждой бешеной собаки должна быть своя цепь. Порозовевшие тонкие губы объяли теплом напряженную плоть. Капитан закинул одну ногу на плечо Хэндса, обхватывая тем самым за шею, фиксируя мертвой хваткой до прострелившего округлившиеся глаза страха. Дерьмовая смерть подохнуть с членом во рту. Кракен усмехнулся, поймал двумя пальцами нос, закрывая последние пути поступления воздуха, заставляя Хэндса прохрипеть. И если до сего момента он, насаженный по самые гланды на член старался его вылизывать, то теперь пытался не задохнуться, когда первобытные инстинкты вознамерились вытолкнуть инородное тело из глотки. Горло заходило ходуном, сжало Кракена на что тот подавился собственным стоном, не сводя взгляда с равномерно краснеющего лица. Даже в полумраке пары одиноких свечей было видно насколько оно побагровело, налилось кровью, готовое вот-вот лопнуть. Одновременно он разжал пальцы и ослабил давление на загривок. Иззи дернулся назад, судорожно хватая ртом воздух, оставляя между членом и распахнутыми губами вязкую толстую нить слюны. Он хрипел восторженно, пытался ненормально улыбнуться в припадочном бреду, вместо слов красноречиво слизав стекающие на яйца капли. Засопел в мошонку, лицом потеря о член, кольцом пальцев скользнув вверх-вниз, прежде чем опять испытать свои человеческие силы. Все внутри него сжималось от восторга, от ощущения упругой теплой плоти, налитой кровью от возбуждения, влаги своей-чужой, секунды единения со сломанной, искаженной субординацией, будто стоящими не на своих местах пазлами. Пока он трудился, Кракен почти докурил, прикрыв глаза. Под дрожащими ресницами картина смазывалась, становилась жеваной, измятой на краях. Он практически мог представить любого человека стоящего перед ним на коленях, но это был Хэндс — старательно вылизывающий его член своими по-блядски умелыми губами, которым позавидует любая портовая шлюха. Удовольствие прострелило до кончиков пальцев на ногах, колени дернулись, закинутая на спину старпома нога снова сжала его тисками, заставляя захлебываться в невозможности вдохнуть. Слюна медленно, но верно начинала переполнять рот, собираться в уголках губ, как собирались на глазах слезы. Налившиеся кровью глаза округлились, норовя выпасть из глазниц. Покрасневшее лицо сделалось удушливо пунцовым, морщины разгладились, венка на лбу выглядела отвратительным червяком, проделывающим себе путь наружу. Кракен ощутил сокращения глотки, снова старающейся вытолкнуть его, но в этот момент, в момент, когда он смотрел в красное лицо Иззи, больше всего на свете хотелось удушить эту меркантильную гадину за все его грехи. Хэндс закатил полуприкрытые глаза, содрогнулся в очередном спазме и только после этого хватка ослабла, он инстинктивно отстранился, из открытого рта на пол закапала вязкая слюна, оставаясь блеском на волосках бороды. Его легкие со свистом раскрылись, переполняемые головокружительным кислородом — эта та самая грань на которой он оказался отчаянно возбужден. Ладонь потянула за затылок обратно и Иззи покорно придвинулся, позволяя направлять, болтаясь безвольной игрушкой, только успевающей, что вовремя сжимать губы. Кракену хватило нескольких минут. Он застегнул штаны, ногой оттолкнув сидящего возле него. Тот накренился, припал на вытянутую позади руку почти без обиды смотря на своего капитана, поджимая и облизывая припухшие губы. Лицо у Хэндса было помятым, глаза покрасневшими, блядскими, он весь зашелся мелким ознобом, стоило сапогу надавить на недвусмысленный бугор на штанах. Кто бы сомневался. Кракен скучающе потер пах, причиняя неоднозначное удовольствие и пнул в бедро. — Проваливай, мне надо побыть одному. Первые секунды Хэндс не шелохнулся, затаившись с надеждой на полу, но понимание погнало его прочь за тяжелую дверь, открывшуюся со скрипом и закрывшуюся с хлопком. Он был раззадорен, возбужден и неимоверно голоден. И если бы Кракен приказал ему раздеться, Иззи разделся и дал прямо на ебаном полу, без подготовки, через боль находя путь к своему мазохистическому удовольствию, неудовлетворенно зудящему внутри. Он отдавал себе отчет — или он сейчас сублимирует желание в злость и пырнет кого-то ножом или найдет тихий уголок на этом сраном корабле и, закусив руку, чтобы не разлиться позорными стонами, подрочит. Второе казалось реальным. Путь уводил его под палубу в самую дальнюю каюту, обычную пустующую, с глухой дверью поставленной неизвестно для каких нужд. Огонь свечи бледно мерцал на подставке, когда Хэндс толкнул дверь плечом и пристроил источник света на первой попавшейся поверхности, привалившись лбом к стене. Вертикаль обдала благословенным холодом, он крепко сжал свой пах, взвился, на секунду приподнимаясь на носки, сунул руку в штаны, обхватывая страждущее естество. — Э-ээ, — тихонько протянул Француз со своего места, затем кашлянул, привлекая жалкую толику внимания бесконечно увлеченного Хэндса. Тот дернулся, обернулся, снова дернулся. — Да, блядь, чтоб тебя! Какого хуя ты тут забыл? — Я тут сплю, — совершенно неловко заметил он, потирая шею и смотря куда-то в сторону, лишь бы не на руку в штанах старпома. — Ты не можешь спать в другом, сука, месте?! Как вы все меня заебали! Иззи рванул за дверь, чудесным образом не сорвав ее с петель. Видимо, сегодня кто-то случайно несколько раз напорется на его нож.