Dead or alive

Тихий голос позвал Эда домой. Голос осторожный, скорбный. С таким целуют в лоб, роняя на восковую кожу слезы; с таким пеленают в волны, будто в погребальный саван, перед тем как опустить на дно, бережно укладывая голову на подушку кораллов. Возле моря началась его жизнь — жизнь бедного мальчишки, и в море она закончится — жизнь бедного мужчины, со временем ставшего богаче лишь на морщины. Мимо, словно млечный путь, пролетали тысячи пузырьков, спеша подняться и умереть на поверхности, превращаясь в ничто подле останков догорающего судна. Изломанные пики досок, щепа бочек, паруса, мирно дрейфовали в засыпающей воде, попытавшейся сначала изрыгнуть, а затем медленно поглотить уцелевшую часть корабля, чинно скрывающуюся в распахнутой пасти океана. Когда острые клыки сомкнулись, мир погрузился в гробовое молчание перед грядущей бурей. — Найти его во что бы то ни стало! — орал Хэндс, брызжа слюной как обезумевший зверь. Сорванный голос скрипел ржавой петлей, глох, прорезался вновь, когда Иззи на грани истерики размахивал оружием. — Найдите его, сучьи дети, или я живьем сдеру с вас шкуру и повешу вместо парусов! Порез на щеке Клыка продолжал кровоточить. Уродливая линия, лизнувшая грубую от солнца кожу, оставит не менее уродливый шрам если, конечно, он переживет этот судный день. Мокрые до нитки, на чудом уцелевшей лодке с подбитым дном, они рыскали меж шрапнели обломков и всплывавших тел, пытаясь найти капитана. Приказ был один — живым. Но чем больше времени проходило, тем больше хотелось пустить ко дну суетливого Хэндса, доводящего нервное напряжение до точки невозврата. Клык сильнее навалился на весла. Экипаж молчал. Иззи старался не показывать глубину паники в которую проваливался. Его тянуло ко дну и пальцы, хватающие поверхность, нащупывали лишь шутливое движение воды, вспыхивающей огнями догорающего пепелища. Время замедлилось, превращаясь в точку невозврата статичного мира, сокращавшегося в предсмертной судороге. Эдвард открыл глаза и огляделся по сторонам. Он сидел на причале — жалкой полоске суши, перекинутой из искалеченного прошлого в долгожданное светлое будущее, покачивающее взятую на привязь лодку. Она пару раз стукнулась об опору пирса охнув глухим звуком, слишком громким для оглушительной тишины. Лишь со временем молчание стало оживать, наполняясь полутонами шелеста ветвей, песней прибоя, разговором чаек, зависших белесыми точками вдали от берега. Волны, насмехаясь, облизывали стопы, ветер зарывался в волосы, перекладывая пряди с плеч за спину. Он ждал, переполненный светлой надеждой, как будет делать по утрам дурацкий сладкий чай с украденным сахаром, ведь таких баснословных денег у него нет; будет грабить торговые суда, чтобы облачить возлюбленного во все самое лучшее, а потом носить его одежду, хранящую сокровенный запах; будет прикасаться без тени смущения, ибо это то, что делает Эда счастливым, по-настоящему счастливым, но никому не нужен Эдвард Тич, верно ждущий на причале. Ни счастливый, ни несчастный. Он постоянно чего-то ждал — когда уйдет отец, когда мать перестанет плакать, когда он станет большим, когда начнется новая бутылка рома, когда корабль пойдет на дно, когда его любимый человек появится. Он ждал, а тьма отступала, обнажая новый день, вскрывая обертку с детским нетерпеливым предвкушением Рождества. Эдвард всегда представлял, как это, разворачивать подарки, ждущие под елкой и находить там милые сердцу безделушки; верить в сказки про хранителя сего доброго праздника и фантазировать, будто на один день все вокруг преобразилось. Ждать — то, что он мог, доверив свое ничтожное существование чужим рукам, став полностью зависимым от Стида Боннета. Предавшего его Стида Боннет. У Эдварда Тича никогда не будет ни чая, ни шелковых одеяний, ни подарков на выдуманный праздник и детей тоже никогда не будет. Эдвард тонул, Черная Борода тонула, Кракен тонул, предаваемый вечному забвению, сулящему стать властителем океана, призраком из легенд, прячущимся пылью меж пожелтевших страниц где-то под собственным именем. И когда он перестал ждать, сдавшись, что-то потянуло его на поверхность. Стид прополз по песку еще немного. Ровно столько, сколько, по его мнению, было достаточно, чтобы волны не утянули его назад в потревоженную пучину, набегающую на берег бледной тенью клокочущего недовольства. Он тяжело дышал, хрипло откашливая из булькающих легких воду. Из последних сил Стид боролся за свою жизнь, мельком потешив мысль бросить это гиблое дело, но когда он увидел как рядом под воду уходит человек, размываясь, будто залитая водой картина, второе дыхание вспороло мышцы выбросом адреналина. Тогда он не знал, кого спасает, кого пытается отнять у изголодавшегося по жертвам океана, решившего забрать по праву причитающееся ему. Спасенный не подавал признаков жизни. Грудная клетка оставалась недвижимой, правая рука откинутой в сторону и повернутой ладонью в небо. Причудливый узор на смуглой коже опоясывал конечность, устремляясь под туго обтянувшую кисть перчатку. Не было сомнений кому принадлежит эта причудливая, со временем потерявшая четкость линий, вязь на коже. — Эд. И в ту же минуту, не успели звуки растаять, он зашелся ненормальным каркающим кашлем со свистом втягивая воздух пересыхающими губами. Боннет подполз к нему на коленях, поддержав голову, стер с лица змеящиеся по щекам волосы. Никаких сомнений, это Эдвард. Его нос, губы, дрожащие ресницы и темные глаза, смотрящие на Боннета с ненавистью. Тич пару раз подслеповато моргнул. Взгляд сфокусировался, перед этим долго блуждая выцветающими глазами по пестрому, будто сотканному из лоскутов небу. Далеко в безмолвной высоте загорелась первая звезда и он почти поклялся, что видел ее сквозь водную рябь, расходящуюся кругами от места падения. Шепот обрел тембр голоса, лицо, личность и глаза, встревоженные серо-зеленые глаза, смотрящие на Эда с непередаваемой болью. Глаза, принадлежащие мягкотелому трусу, избалованому аристократишке, предавшему то, что Тич никому никогда не доверял. — Ты, — непослушными губами обронил Кракен. Тяжелая, налитая свинцом рука поприветствовала Боннета ударом по лицу. Из разбитого носа потекла кровь. Потом еще одним и еще, в котором капитан занес руку, но оказался блокирован хваткой Стида. Этот предатель светил как в первый раз и даже мокрые, спутанные кудри его золотых волос не смогли испортить впечатление ореола святости. Размазанная по лицу кровь искупления, делала его похожим на агнца божьего – невинного, напуганного перед надвигающейся на него тьмой. — Успокойся, я виноват перед тобой, но давай поговорим спокойно! — он попытался сглотнуть тяжелый металлический привкус, просочившийся в глотку, закашлялся, посмотрел на Эда как-то пристыженно, но от этого не менее решительно. — Как ты смеешь ко мне прикасаться, ебаный предатель?! Поговорить?! Давай, блять, поговорим за чашечкой твоего ебучего чая о твоем позорном бегстве! — зарычал Кракен, выворачивая запястье под неестественным для него углом, ожидая, что в любую секунду может послышаться успокаивающий сердце хруст. — Эд, пожалуйста, выслушай меня! — не своим от боли голосом охнул Боннет, схватил его руку своей, но оказался откинутым вбок одним сильным толчком. Эд навис сверху. Тяжелое дыхание теснило грудную клетку, рваные выдохи загнанного в ловушку зверя раздирали густой воздух побережья. Он выхватил кинжал, занес руку, второй сжав шею хрипящего Боннета. Его тело дрогнуло и замерло, Кракен, оседлавший чужие бедра пропустил два удара сердца, прежде чем рявкнул: — Я убью тебя. Он не заплачет, не заплачет, это не слезы щиплют глаза, собираясь на внутренних уголках. Не они иголками колют глазные яблоки, заставляют щуриться, теряя четкость картины. Боннет не проронил ни звука. Кажется, застывшее в миллиметра от лица острие его нисколько не пугало и только глаза — большие печальные глаза, налившиеся слезами говорили красноречие слов. Мужчине не пристал плакать. Эту мантру Эд повторял себе на протяжении долго времени, вбивая как единственно верную истину, с треском разбивающуюся каждый раз, когда он оступался, едва не падая. Когда он был совсем маленьким, мама целовала его разбитые коленки и они не болели. Могла бы мама сейчас поцеловать его разбитое сердце, будь она жива? — Ты прекрасен, — непослушными губами прошептал Стид, а Эд еще раз ударил по аристократичной самодовольный мордашке, подправил ее очередной гематомой, подарив этот обжигающий поцелуй красивой мягкой скуле, которую надобно ласкать пальцами, губами, дыханием. Которая создана, чтобы возлежать на пуховых подушках да шелковых наволочках, но никак не на мокром песке, раздуваясь от удара. — Никогда больше не попадайся мне на глаза иначе я убью тебя, — процедил сквозь зубы Кракен. — Для меня ты мертв. — Капитан! Иззи подошел к берегу вовремя, Кракен снялся с места и не оборачиваясь побрел прочь, едва находя в себе силы переставлять налитые свинцом ноги. Они утопали в вязком мокром песке, заплетались, делая походку шаткой. Когда Эд зашел в воду по колено, Стид больше всего на свете хотел сорваться следом, однако направленное на него оружие в руках Хэндса красноречиво свидетельствовало об окончании разговора. Гребцы налегли на весла всем весом своих тел и спина капитана в черной коже постепенно превратилась в безликую смазанную точку. Я мертв, повторил про себя Стид, до конца не веря в случайность их встречи. В ее возможность на бескрайних просторах, изредка прерывавшихся сушей; в ее провальность, обернувшуюся разломом внутренних стержней изъеденных коррозией поиска. Он не только не смог объясниться с Эдом, но и не узнал где Француз с Джимом. Живы ли они или уже давно… Боннет тряхнул головой, не допуская ни единой мысли о смерти своей команды. Чья-то рука сжала его плечо мягкой пятерней, от которой по телу расползлось тепло. Тепло, а он так замерз от разговоров с ледяным сердцем Тича, который так и не обернулся, а лодку поглотило полосой уходящего за грань мира солнца. Ему что-то говорили, но Боннет ничего не слышал, кроме собственного кричащего сердца, перегоняющего кровь натужными точками. Ноги свело запоздалым приказом «беги», правая напряженно дернулась, мышцы раздулись, заныли, не найдя отклика, а Олуванде лишь покачал головой. Он, в отличие от Люциуса, ждущего их на «Ройял Джек», не обладал феноменальным умением делать любую безвыходную ситуацию настолько хуже, что мысль удушится собственным шейным платком казалась благословением. Кракен громко хлопнул дверью каюты, не дав сказать Хэндсу ни единого слова. Иззи остался стоять за порогом, переживая очередные не самые лучшие минуты своей жизни. Что ж, зато Кракен был «дома». Пальцы бережно коснулись закрытой двери, опустились к ручке, но дернуть ее так и не решились. С другой стороны послышался шум и маты, снова шум. Хэндс развернулся, прижавшись лопатками к закрытой двери. По выпотрошенному нутру гулял сквозняк, северными ветрами завывая на пустырях его выжженных чувств. Он никогда не сможет стать для Кракена тем, кем Кракен стал для него, как бы ни старался. Иззи поджал тонкие губы, смотря в одну точку. Не дрогнул, когда позади, в каюте, что-то опрокинулось с праведным грохотом. Эд с отчаянием загнанного в угол зверя опрокинул софу, следом, войдя в раж, перевернул стол, разметав по полу сухие пергаментные листы и осколки разбившихся бутылок. Несколько из них раздавил в мелкое крошево каблуком сапога и битые черенки сладко захрустели, словно кости. Стид. Стид, гребаный, Боннет. Предатель, выродок, сволочь. Его встревоженные глаза заглядывали в самые дальние закоулки души, настежь распахивая двери, дабы заполнить комнаты светом. Глаза из сотни счастливых воспоминаний, случившихся будто не с ним, а с кем-то еще, с кем-то, кто мог заслужить немного счастья, выкорчевывали с корнем все устои, на которых держалось его сегодня; обрубали канаты и якоря шли ко дну, не спасая от штормов. Такие как Эд не достойный счастья. Кракен выхватил пистолет из кобуры и выстрелил. Щелчок, тишина, щелчок, осечка, щелчок и нарисованный маяк превратился в решето. Следующий выстрел он подарит Боннету, его холеной морде, его, даже пытавшимся казаться небрежными, но при этом накрахмаленным и чистеньким рубашкам, его трусливой сущности и гнилой душонке. Он вышибет его гребаный мозг и будет долго смотреть, как прибой упивается кровью очередного богатенького франта, решившего поиграть в пиратов. Это же так охуенно для зажравшегося аристократа, это же что-то новое и щекочет нервишки, когда устал от идеальной семейной жизни, мягкой постели и золотого сортира под жопой. — Ненавижу, — взревел Кракен и остановился посреди учиненного погром, едва ли сумев найти что-то уцелевшее. В тишине его голос звучал раскатом грома. Он помолчал, а после как-то не свойственно боязливо забрался с ногами на подоконник, обнимая прижатые к телу колени. Неужели все это сотворил он в порыве слепой ярости, затуманившей рассудок? Неужели в один момент боли стало настолько много, что чаша переполнилась и отрава потекла через край? Эд спрятал лицо в коленях, позволяя слезам обжечь щеки. Стид был так близко, смотрел с раскаянием и тоской, с болью, сожалением и… Любовью? Да, Боннет все еще любил его. Даже тогда, на берегу под занесенным над ним оружием, под бурей, застлавшей небо в сокрушающем порыве безудержной ярости. Его Стид Боннет был так близко, а теперь он мертв. Больше всего на свете захотелось свернуться в позу эмбриона, ощутить сладостную безопасность водной подушки, отделяющую от внешнего мира. Больше всего Эду захотелось ощутить теплые руки в своих волосах, перебирающих их под убаюкивающую мантру «все хорошо». Но то был не мамин голос, а голос Стида Боннета, живого, наполненного теплом и светом. Эд терял связь с Кракеном. Все напрасно, когда один единственный человек может разрушить тебя всего лишь взглядом. Умело сотворенный панцирь давал трещины, разбегавшиеся по поверхности, осыпался осколками и сколько бы он не пытался приклеить черенки на места, сколько бы не закрывал руками пустоты, сквозь них наружу просачивались детские надежды. Кракен рассыпался. Эд хотел развернуть корабль назад. Иззи молча фехтовал на палубе, скрытый упавшей на воду тьмой, преследуя собственную тень, ускользающую каждый раз когда ей готовилась подсечка. Француз тихо наблюдал за этим из-за мачты, ничем не выдавая своего присутствия.