Евграфыч

Или вот ещё происшествие. Это поздней осенью было, в самую мерзкую и промозглую погоду. У домовых в такое время года дел невпроворот: печку натопи, дров натаскай, трубы погрей, чтобы вода тёплая лилась. Да вообще всё на тепле завязано, всё греть нужно: самовар, постели, тапочки, пижамы… А половики? Думаете, они сами себя нагреют? Дудки! Всё Евграфыч, всё он! Обычно Евграфычу эти хлопоты нравились. Приятно греть лежанку Тихону и одновременно устраивать атмосферу из дождя за окном, задёрнутых штор и света лампы под жёлтым абажуром. Ежели домовой своё дело знает, он непременно абажур с бахромой выберет. Очень уж от него тени причудливые получаются, из них сами собой сказки для Анютки плетутся. И половики нужно с умом подбирать, лоскутные да вязаные, понятное дело, это вам любой дурак скажет, даже Полька. Но только толковый домовой знает, что цвета должны быть тёплыми, а не абы какими. Синие и голубые половики — это на лето, для прохлады. Зелёные — на весну. А по осени надо больше жёлтого да оранжевого с красным, чтобы грело лучше. В тот раз Евграфыч на лежанке трудился. Печка-то у хозяев самая взаправдашняя, что надо печка, они её сами топят всегда, а вот на лежанку не наведываются, если бы не Евграфыч, так и валялись бы там старые газеты да мышиные катышки. Но Евграфыч такого безобразия терпеть не стал, по осени всё барахло выгреб, стенки побелил, перину самую мягкую да одеяло ватное стёганое постелил, подушек мережками расшитых положил — красота! Даже накидушки кружевные принёс, потому что если уж что-то делать, так основательно. Ползает Евграфыч по лежанке, лоскутное покрывало расправляет и приговаривает: — Ежели не схотят тут почивать, так мы сами тут осень просиживать будем, да Тихон? Ты, я да Анютка. Хорошо тут, тепло, атмосфера. Тихон чихнул, улёгся посреди покрывала и давай лапу мыть. — Да, пыльно, — согласился Евграфыч. — Тут, Тихон, видишь сколько всего. Вос-по-ми-на-ни-я! Он важно поднял палец и продолжал: — У воспоминаний всегда атмосфера пыльная. Ты вот погляди, погляди, Тихон… Будь здоров! Кот негодующе дёрнул ухом, а Евграфыч продолжал, окидывая трепетным взглядом ниши в толстых стенах над лежанкой: — Это же не просто травы в мешочках, не просто яблоки да грибы сушёные, это память о лете! А вот букетик, видишь? Тихон фыркнул, проследив взглядом за пальцем Евграфыча, и с притворным безразличием отвернулся. Евграфыч потянулся к прилаженной под потолком верёвке, погладил подвешенные на прищепку лютики: — Анютка собирала. Я хозяйку надоумил, чтобы засушила, потому как память… — Апчхи! — Будь здоров. Потому как память делает атмосферу дома, — важно договорил Евграфыч. — Ты что же, уснул? Тихон действительно свернулся невозмутимым калачиком, распушился и посапывал в кончик хвоста, накрыв нос лапой. — Атмосфера — штука важная, — продолжал вполголоса Евграфыч, поправляя свисающие с потолка пучки трав. — Она ещё и на запахах построена. Вот тут тебе мята для крепкого сна, лаванда для спокойствия, чабрец для здоровья, крапива… — Апчхи! — Будь здоров. Евграфыч обернулся к Тихону и недоуменно нахмурил брови. Разве же можно чихать и спать одновременно? Даже если ты кот. Что-то зашуршало, закопошилось, а потом ка-ак полетит из ниши банка! Едва успел Евграфыч её поймать. — Ну и крупные нынче мыши… Покачал головой Евграфыч, пристроил было банку на место — да так и замер. Сидит! Прямо в нише сидит, паразит, коленки к подбородку, блокнотик к стенке, записывает чего-то. — Полька! От гневного окрика Полька вздрогнул, воровато оглянулся, блокнотик под себя подсунул и давай улыбаться приветливо: — Каллистрат Евграфыч! Какими судьбами? А я вот тебя не заметил, замечтался. Сижу, знаешь, о своём думаю… Ещё и лицо такое одухотворённое состроил, глаза в потолок, будто и вправду не заметил Евграфыча. — О своём! — фыркнул Евграфыч и хвать Польку за ухо привычным уже движением, стянул его из ниши на лежанку, шлёпнул для острастки и спрашивает: — Что воровал опять? Признавайся! — Да что ты, Каллистрат Евграфыч, и в мыслях не было! — лопочет Полька, а сам уже потихоньку ближайший мешочек с травами распотрошил и васильки сушёные из него тянет да за пазуху складывает. — Я ни сном ни духом, честно! Посмотрел Евграфыч, как он глазищами своими хлопает, такими же синими, как те васильки, махнул уж было рукой, да углядел в нише блокнотик. Полистал его, а там — мать честная! Всё записано да зарисовано: какие подушки да на какую перину класть, какими мережками всё расшито, какой где букетик, какая баночка, какой мешочек, в какой позе кот спит. А самое подлое, самое гнусное — это как Полька Евграфыча намалевал! Маленький, плюгавенький, суетливый, ножки кривенькие, брюшко круглое, выражение на лице по-дурацки торжественное, палец важно поднят… Ух и обидный портрет, ух и похожий! — Ах ты пакостник ты эдакий! — Это не воровство! — заверещал Полька, а сам на всякий случай руками прикрывается, чтобы, значит, Евграфыч ему ещё не наподдал. — Ежели я у тебя поучусь, твои-то знания и умения не пропадут, правда ведь, Каллистрат Евграфыч? Евграфыч в затылке почесал озадаченно: — Ну, ежели так посмотреть, то правда… Да погоди же ты, снова всё с ног на голову перевернул, негодник! Это ежели знания перенимать, то можно, а всё подряд слизывать — нехорошо! Да и куда тебе лежанку? В твоём доме разве печка есть? — Ну, нету, — помрачнел Полька. — У моих, Каллистрат Евграфыч, ламинат холоднющий, на нём резина какая-то вместо нормального ковра, жить невозмо… Апчхи! Пригляделся к нему Евграфыч и ахнул: что ли занемог бедный Полька? И вполовину не такой наглый, как обычно, под глазищами круги, чихает весь, как бы не помер! — Печки нет, лампы энерго-сбере-гательные, плита с ин-дукцией, — продолжал жаловаться Полька, чуть спотыкаясь на сложных словах, — даже ванны нет, только душевая кабинка! Они, Каллистрат Евграфыч, воду экономят. И ещё их дома нет никогда, только-только из этих Дубаёв своих приехали, а уже на эти, как их… На Шишилы укатили. Нет, Сышилы, кажется. Так и помру там один, в холоде, без атмосферы… Евграфыч сочувственно поцокал языком, покачал головой и спросил задумчиво: — Что скажешь, Тихон? Очень он нам атмосферу порушит, ежели мы его приютим? Тихон свернулся потуже, замурлыкал уютно, и Евграфыч решился: — Ладно, так уж и быть, пока твои хозяева в отъезде, приходи к нам. Но только по дому без меня не шастать! — Правда? — просиял Полька. Евграфыч насупился: — Ну а как… Не погибать же тебе, в самом деле. В общем, ладно уж, ко мне в квартирку приходи когда захочешь, а в доме, думаю, на лежанке тебе быть можно. Тут всё видать, хозяева не заглядывают, а с Анюткой я тебя познакомлю. — Апчхи! — Полька утёр нос рукавом и деловито поинтересовался: — И учить будешь? — Смотри, — покачал головой Евграфыч и вернул ему блокнот. — Не злоупотребляй! — Слово домового даю! — торжественно поклялся Полька и приложил руку к груди, выронив из рукава несколько сушёных васильков. — Ой. — Твоё счастье, что болеешь, — проворчал Евграфыч и принялся дёргать стебельки из букетов: — Но это ничего, мы тебя быстро на ноги поставим. Вот чабреца заварим, ромашки, мяты… Нет, сушёная крапива нам не пригодится, свежей бы можно, тебе полезно, но это ничего, летом наверстаем. Так, что тут ещё, малиновый лист… Полька послюнил карандаш и принялся старательно записывать. Евграфыч подглядел через плечо, ткнул узловатым пальцем: — Это сбор для здоровья, подпиши, а то забудешь. После душистого питья Полька разомлел, улёгся подле Тихона, блокнот свой обняв. Евграфыч и сам едва не задремал. Хороший получился день, уютный и полезный. Вон как Евграфыч потрудился: все одеяла погрел, Анютке под подушку ириску положил, на лежанке порядок навёл, Польку приютил опять же. Вдруг вспомнил Евграфыч важное, Польку локтем в бок пихнул: — Слышь, Аполлинарий! А чего это за печка-то с индюкцией? Она что же, на индюках работает? Полька пустился в туманные объяснения, еле ворочая языком, но Евграфыч уже не слышал. Он спал, и ему снились индюки, лопатами закидывающие уголь в печку.