Евграфыч

А по зиме с Полькой другой случай вышел. Зимой дел у Евграфыча опять по горло, но характер у них иной, нежели у осенних. Осень для уюта за порогом оставлять надобно, всячески ей противодействовать, а вот зима — она посговорчивей. Это если вьюга да метель, оно конечно, сомнений быть не может, запирай все двери, окна зашторивай да печку пожарче топи, а если мягкий снежок выпадет, пушистый да податливый, то от зимы прятаться не нужно. Только успевай варежки да шапки сушить, чтобы хозяевам на улице хорошо гулялось, только успевай ладные уголёчки да морковки для снеговиков выбирать! Сядет Евграфыч на широкий подоконник и смотрит, как Анютка старательно снежный ком катает или пещеру в сугробе роет. Хозяин — тот с выдумкой, то воду вёдрами морозит, чтобы Анютке замок построить, то иллюминацию устраивает, то кормушки мастерит. А хозяйка больше хлопочет, Анютке шарфик потуже заматывает и просит ртом снежинки не ловить. Анютка те просьбы мимо ушей пропускает, хохочет, веселится, а иной раз обернётся да Евграфычу машет. Сам-то Евграфыч во двор без надобности не выходит. Разве только птичку замёрзшую отогреть, зёрен да орехов в кормушку положить, дорожки песком посыпать, снеговика поправить, но это всё по ночам, чтобы людей не беспокоить. Вот Полька — тот, обормот эдакий, и средь бела дня может выбежать и голышом в сугроб бултыхнуться. Анютка увидит — смеётся-заливается, а он и рад, бестолочь! Евграфыч, понятное дело, за ним шасть, за ухо хвать!.. А Полька что, а Полька во всю ширь своего дурацкого рта улыбается, говорит: — Снежные ванны для здоровья полезны, Каллистрат Евграфыч, ты погляди на меня! Румянец во всю щёку, а у тебя что? Не щёки, а яблоки печёные! Одно недоразумение, а не румянец! Евграфыч украдкой на свои щёки в зеркало полюбуется, Польке наподдаст от души и уходит за печку ворчать: — Нет, ты послушай, его, Тихон! Недоразумение!.. Вот я сейчас надёргаю прутьев из метлы да устрою ему румянец, а то ишь! Потом Евграфыч и вправду за метлу схватится, посмотрит с удовлетворением, как Полька удирает, в валенки влезет — и во двор. Надо же за паразитом следы замести, чтобы никто лишнего не углядел… Анютка — это ладно, а вдруг кто из взрослых заметит? Не положено. Полька зимой вообще маялся страшно, то и чудил. Его-то хозяева с курорта на курорт, а домовому даже открытки за всё время не прислали! Вот как приличная семья поступает? Уезжая, домового просит за домом приглядеть, весточку нет-нет да и пришлёт, а как приедет, так обязательно с гостинцем. Евграфычу Анютка завсегда открытки отправляет, вон они все, на почётном месте в квартирке хранятся: в резной шкатулочке возле кровати. На первых каляки-маляки, а на тех, что поновее, такие картины — залюбуешься! Тут тебе и солнышко, и букет колокольчиков с ромашками, и домик с окошком, и кот с усищами. А главное — это старательно печатными буквами выведенный адрес: «ДАМАВОМУ». Полька поначалу эти открытки стащить пытался, да Евграфыч ему разъяснил тросточкой, что этого делать не следует. Так что вы думаете? Сидит этот дуралей день и ночь на лежанке, язык прикусит от усердия и сам себе открытки рисует! Ну, как рисует… Перерисовывает по памяти Анюткины. Даже «ДАМАВОМУ» на обратной стороне пишет. Марку лизнёт старательно, сам себе открытку в ящик кинет, потом чаю с Евграфычем попьёт, чтобы всё забылось, а потом хлоп себя по лбу: — Ох ты, Каллистрат Евграфыч, а почту-то я не смотрел сегодня! Шасть из-за стола, двор перебежит, снег валенками взрыхляя, а потом назад, запыхавшийся и красный весь, торжествующе мятым листком размахивает: — Ну как, а? Видал, Каллистрат Евграфыч? Открытка! Мне! Сядет за стол, с валенок на половики лужа натекает, а ему хоть бы хны. Разглаживает любовно мятые уголки, расплывшиеся фломастерные каляки рассматривает, шепчет: — Дамавому… Слыхал, Каллистрат Евграфыч? Это мне, это я — дамавой. Тут уж Тихон не выдерживал, фыркал и из квартирки уходил, задрав флагом хвост. А Евграфыч только головой качал печально. Вроде и стыдобища, а вроде и жалко Польку. Никто же ему не пишет, ни одна живая душа… Тут бы и надобно взять хотя бы выбивалку для ковров, раз уж ремешок Полька свистнул, и сказать, мол, Аполлинарий, хорош врать, сымай-ка что положено да на диване располагайся, но не хватало у Евграфыча на то строгости. Видно же, хоть и дурачок, а мается. Не со зла лямзит, а по необходимости. После очередного такого случая, когда Полька ушёл к себе, прижимая к груди открытку с колокольчиками, Евграфыч долго уснуть не мог. Вроде уже и дом убрал, и печку проверил, и посуду всю перемыл, и морозные узоры на Анюткином окошке нарисовал, а всё равно будто мешает что-то, будто дело какое-то важное осталось. Встал Евграфыч с постели, в халатик стёганый поверх пижамы укутался, пошаркал в дом. Сначала на лежанку подался, хотел с Тихоном посоветоваться. Глядь — занято! Подле кота уже Полька прикорнул, из-за пазухи открытка торчит, на щеке мокрая дорожка. — Ох ты, — покачал головой Евграфыч. Подумал маленько, к Анютке прошмыгнул и давай ей на ухо шептать. Анютка во сне улыбается, зайца плюшевого обнимает. Евграфычу наконец на душе спокойно стало. Посидел ещё немного, свешенными с кровати ногами болтая, посмотрел, как лунный свет в узорах на окошке искрится, поправил Анютке одеяло да и сам спать пошёл. Наутро Евграфыча завалило хлопотами. За ночь, оказывается, такой мороз ударил! Сначала пришлось печку отогревать да дровами начинять, потом стылые половики подле неё греть, потом с трубами замёрзшими разбираться… В общем, Евграфыч не то что про Польку думать забыл, даже с Тихоном парой слов перемолвиться не успевал, так забегался. Уж потом, как разгребся помаленьку с делами да самовар поставил, вспомнил, в окошко выглянул. Усмехнулся, увидев, как Полька старательно дорожку в своём дворе подметает, помахал, чтобы привлечь внимание. Полька заметил, замахал в ответ огромными рукавицами, у Евграфыча украденными, его же ушанку лихо на ухо сдвинул, заулыбался. Евграфыч отметил про себя, что надо бы запасной ремешок раздобыть, пока Полька окончательно не распустился, и принялся жестикулировать, то чашку к окну поднося, то баранку. Приходи, мол, Полька, чай пить, потому как сосед ты, хоть и вор и бестолочь. Полька закивал, тоже жестами показал, уронив от усердия одну рукавицу: сейчас, мол, порядок наведу, в сухое переоденусь и примчусь. И правда — домёл дорожку, ворованным песком из ворованного ведра присыпал, потом снег с забора да с наличников смахнул, на крыльцо поднялся, валенки околачивает. Валенки, кстати, тоже не его, но это уж Евграфыч сам ему выделил, пожалел беднягу. Околачивает, значит, Полька снег с валенок, тулупчик отряхивает. Потом привычным жестом в почтовый ящик руку сунул, чтобы тут же вынуть, потому как знает, что писем быть не должно… Ой, как он удивился, ой, как обрадовался! Евграфычу прямо тепло-тепло на душе стало. Полька для начала открытку прямо там расцеловал, прыгая и вопя от радости. Потом к Евграфычу ломанулся, так и не переодевшись, и натащил, разумеется, снега, но Евграфыч даже рассердиться забыл. Очень уж у Польки счастливый вид был. — Открытка! Открытка, Каллистрат Евграфыч, ты представь! — Чего представлять-то, — буркнул Евграфыч, — у тебя, поди, каждый день открытки. — Эта настоящая, — трепетно сообщил Полька, любуясь нарисованными снежинками и ёлками. — Понимаешь, Каллистрат Евграфыч? Самая настоящая открытка! Мне! Евграфыч покивал важно, потом полез в большой ларь, в котором у него всякие мелочи для кухни хранятся. Вытащил туесок с земляничками по крышке, Польке протянул: — Открытки в хорошем месте хранить надобно, чтобы не выцветали да не портились. Полька просиял, туесок к груди прижал, но открытку убирать не спешил, всё рассматривал да перечитывал, шевеля губами: «ДАМАВОМУ. ПРИХАДИВГОСТИ. АНЮТА».