Евграфыч

Вот ненадолго Полькиной покладистости хватило. Оно верно, настоящая открытка его потешила, да только не прошло и недели, как у Тихона шерсть путаться стала. Евграфыч — тот сразу сообразил, в чём тут дело. — Полька, лоботряс ты эдакий! — кричит. — Поди сюда, обормот! Полька в квартирку шмыг, будто только того и ждал, в кресло-качалку с ногами прыг, пледом умотался до самых ушей и глазами доверчиво лупает. — Это как понимать? — спрашивает Евграфыч. — Что именно, Каллистрат Евграфыч? — И ресницами эдак хлоп-хлоп, сама невинность. — Кто коту шерсть спутал? Тихон тоже на Польку посмотрел с негодованием, фыркнул не хуже хозяйкиного новенького парового утюга и давай вылизываться. — Ничего ты, Каллистрат Евграфыч, не понимаешь, — вздохнул тогда Полька. — Всё ты по-своему, всё по старинке. А как же опыт соседей перенимать? Это ж последний писк! Тихон повёл ухом, писка не услышал и фыркнул ещё раз. — Ой, дура-ак, — протянул Евграфыч, а сам уже из сундучка щётку расписную вынул, Тихону шерсть распутывает. — Кто ж тебя научил такие колтуны наводить? — Так ведь Сидор Егорыч, — ответил Полька и глаза ещё честнее, ещё голубее сделал, чтобы, значит, не поверить невозможно было. — Конюшенный? — нахмурился Евграфыч. — Да не мели ерунды! Сроду Егорыч такого не вытворял! Нет, бывают домовые, которые гадостями промышляют, но Егорыч… Да в нём ни грамму мерзопакостности нет! Он вон какие косы лошадям заплетает, вон как гривы причёсывает! — И не делится, — буркнул Полька. — Я, Каллистрат Евграфыч, три раза подглядеть пытался, а он!.. — Чего? — А он то уздечкой, то вожжами, — обиженно пробубнил Полька и поёрзал. — Жадный, хуже тебя! Евграфыч удовлетворённо кивнул: вот не зря всегда уважал Сидор Егорыча! — А ты что же? Сам решил попробовать заплести? — Зачем сам, — удивился Полька, — я вот давеча бочонок подставил, чтобы, значит, через край стойла подглядеть, как эту красоту наводят, а бочонок возьми да и тресни. Еле успел уцепиться! Висю, значит, поперёк стойла… Или вишу, Каллистрат Евграфыч? — Висишь, — важно кивнул Евграфыч. — Висю, — согласился Полька. — А Сидор Егорыч — ух и злой! — увидал и давай грозиться, руками машет, ногами топает, ругается, потом за кнутом побежал. А я, Каллистрат Евграфыч, веришь, с перепугу всё пузо ободрал, в солому упал, зарылся, дай, думаю, пересижу. Ну, в соломе с Гешкой и познакомился. А уж он щедрый, прямо сил нет! Давай, говорит, Аполлинарий, я тебя всему-всему обучу, что сам умею. И обучил. — Да что ты, — нахмурился Евграфыч. — Что-то не припомню я такого домового… Гешка, говоришь? Евгений? Геннадий? Афиноген? — А не знаю, — жизнерадостно сообщил Полька, выпростав из-под пледа руку, чтобы утянуть со стола сушку. — Гешка говорит, ему знаний не жалко. Он молодец, правда, Каллистрат Евграфыч? — Гешка… Гешка… — забормотал Евграфыч, перебирая в памяти всех домовых избяных, конюшенных и даже банных. — И чему же он тебя обучил? — А всему! — гордо ответил Полька. — Колтуны катать, пряжу путать, молоко скислять… Тут уж Евграфыч кота чесать перестал, так и застыл с занесённой в воздухе щёткой. — А ну-ка опиши мне этого Гешку, каков он собой? Полька догрыз сначала сушку, потом взял чайничек, с хлюпаньем выпил заварку прямо из носика и только потом принялся описывать: — Ну, он серенький такой, невзрачный, от пола два вершка, весь будто бы припыленный такой, тапочки у него из мха подкроватного, одежда из паутины… — Да это же злыдень! — всплеснул руками Евграфыч. — Ну, Полька!.. — Ой! — воскликнул Полька и вытаращил глазищи. — Это с которым приличным домовым водиться нельзя? — Он самый. — Так что же, меня теперь из приличных домовых исключат? Совсем расстроился Полька, чуть не плачет. — Да тебя и включать не следовало, — проворчал Евграфыч, нахмурив брови. — Ну, не реви! Сейчас научу тебя колтуны да пряжу распутывать, поправишь всё за собой. И чтобы больше ни-ни! Полька сразу же реветь раздумал, просиял: — Правда научишь? И молоко из кислого в нормальное превращать тоже? — Научу, так и быть, — проворчал Евграфыч и хлопнул себя тыльной стороной щётки по ладони. — А для начала поворотись-ка.