Евграфыч

Полька вроде бы быстро обвыкся, в квартирку к Евграфычу свои пожитки перетащил, но не слишком его этим стеснил: всё ж его изначально, разворованное! Тут и ходики с кукушкой, и салфеточки вязаные, и парадное лоскутное одеяло с кружавчиками — а Евграфыч-то его обыскался! — и даже баян. Евграфыч свои вещички гладит любовно, приговаривает: — Вернулись, родимые! А Полька улыбается снисходительно: — Пользуйся, Каллистрат Евграфыч, мне не жалко! Не выдержал Евграфыч, воспользовался ремешком, разрешение получив. Ну, вполсилы, конечно, потому как обижать осиротевшего Польку не хотелось. Так, для порядка. Полька даже не расстроился, сразу же после вразумления чай пить уселся и о жизни рассуждать. Так и жили. Тихон с Анюткой Польку уж давно приняли, а Евграфыч хоть и ворчал, но всё ж радовался прибавлению. Вдвоём оно завсегда веселее, а на младшенького можно и самую муторную работу перекинуть: чистку дымоходов, уборку мха с крыши, заделывание мышиных дырок в подполе. Полька вовсе даже и не возражал, за любое дело с охотой брался. Скажет Евграфыч паутину убрать — он убирает, скажет носки заштопать — штопает! Ценным сотрудником Полька оказался, хоть и дурак и вор. Вот про это Евграфыч как раз с Тихоном толковал, на лежанке сидя да ноги свесив. — Ты понимаешь, — говорит, — Тихон, какие дела? Вроде дурак дураком, а какой старательный! И учится быстро, уже и не дурак даже, так, полудурок. Ему бы ещё семью толковую… Тихон фыркнул негодующе, и Евграфыч уж хотел за Польку заступиться, привести пример старательности, но тут и сам расфыркался, расчихался. — Это что же это за вонища? Уже по дому и сизый дым поплыл, глаза режет. Сообразил Евграфыч, как завопит! — Пожар! Горим! Полька, неси воду! Хозяева с Анюткой — те как раз в гостях были, их спасать не надо. Так что Евграфыч первым делом Тихона на свежий воздух доставил, а потом обратно в дом, пожар тушить. Бегает, мечется, дым глаза разъедает! — Полька! Полька, дурья ты башка! Не отвечает Полька. Не иначе, угорел! А может, сам же пожар устроил, а теперь прячется? — Ух, выдеру! — грозит Евграфыч, а в следующий миг уж причитает: — Да где ж ты, дурная ты голова? Полька! Полька, обормот ты несусветный! Вроде и надымлено кругом, а огня-то не видать, чего тушить — непонятно. Стоит Евграфыч с полным ведёрком наготове, головой крутит, глядь — Полька! Забился под лавку, гад, глаза краснющие щурит. Тут Евграфыч его за ухо цап, выволок на середину кухни и спрашивает: — Что горит? Полька глазищи честные сделать пытается, а из них слёзы градом, потому как дым. Щурится Полька, мается, ёрзает. — Ничего, — говорит. — Да как же ничего?! А дым откуда? — А, так это моя махорочка… Потупился Полька, нехотя из-за пазухи трубку вынул. Евграфыч как нюхнул — чуть чувств не лишился. — Ты что, — говорит, — олух ты царя небесного, туда напихал? Дым уж рассеиваться начал, но Евграфыч всё равно все окна пораскрывал, глаз с Польки не спуская. Тот мялся-мялся, а потом и признался: — Я всего понемножечку, Каллистрат Евграфыч. Мне просто Сидор Егорыч махорки не дал, а дал по шее. И кисет у него далеко, не утащишь… — Так тебе и надо! — буркнул Евграфыч. Полька горестно вздохнул, давая понимать, что он пытался и сделал всё возможное и невозможное, но так до кисета и не добрался, а потом приободрился: — В общем, Каллистрат Евграфыч, раз он такой жадный, я у него только трубку стащил, а уж набил её на свой вкус. — Это чем же? — спросил Евграфыч, оторопев от такой наглости. — Немножко газетой, ну, это заместо пыжа, а в основном опилками, травами с лежанки, конским волосом, грибами, можжевёловыми ягодами… Я не думал, что так здорово задымит. Это, наверное, из-за конского волоса. Полька глянул умильно, блестя слезами на кончиках длинных ресниц, и шмыгнул носом. — Ах ты паскудник ты эдакий, — сказал Евграфыч. — Ах ты волчий хвост. Ах ты… — Драть будешь, Каллистрат Евграфыч? — грустно спросил Полька. — Всенепременно. — Евграфыч убрал трубку в нагрудный карман и закатал рукава. — Это ж надо учудить — курить в доме! — А Сидор Егорыч… — Он конюшенный домовой, а не избяной! Он на свежем воздухе трубочку разжигает! У него нет подопечных детей и котов, наконец! — И что, только бездетным и бескотным курить можно? — обиделся Полька, пока Евграфыч вынимал из шкафа мухобойку. — Зелен ты ещё! — Разложил Евграфыч Польку на лавке, мухобойкой охаживает и сокрушается: — Ты посмотри на него! Наглец! Чужие трубки ворует! К кисетам подбирается! — Безуспешно! — вставил Полька и ойкнул. — Весь дом задымил! Чуть семью не спалил! — Их дома не было! — Всякой дряни в трубке намешал! — А чего он не делится! Я бы махорочку… Ну ай, больно же, Каллистрат Евграфыч! — Чтоб я больше таких глупостей не видел и не слышал, ясно тебе? Только солидным домовым позволено курить! Полька приподнялся, лицо зарёванное подолом Евграфычевой рубашки вытер и спрашивает: — А я когда солидный стану? — Да вот сначала стань! — буркнул Евграфыч. — Шагом марш вонищу из дома прогонять и атмосферу восстанавливать, пока хозяева не вернулись! Махорочка… Полька, шмыгая носом, поплёлся исполнять, а Евграфыч убрал на место мухобойку, слазил в самый-самый потайной ящик комода и только потом вышел на крылечко. Вечер сгустился над двором, и был он тёплым, по-летнему вязким, душистым. В небе летали туда-сюда жуки, в пруду квакали лягушки. Тихон расслабленно мигал, сидя на перилах и будто бы раздумывая, задремать или нет. — Эх, Тихон, — вздохнул Евграфыч. Он раскрыл вынутый из потайного ящика кисет, достал из кармана трубку и набил её душистой махоркой. — Не ругайся, Тихон, я же не в доме. Тихон промолчал. Евграфыч раскурил неспешно трубку, выпустил колечко дыма и улыбнулся: — Хорошо-то как! Тихон по-прежнему молчал укоризненно, и Евграфыч смутился, потушил трубку и выбил недокуренную махорку. — Да уж, прав был Полька, это только бескотным можно… Аполлинарий!!! Неизвестно откуда взявшийся Полька уже улепетнул на крышу, оседлал её конёк и торжествующе раскуривал украденную трубку. — Мне можно, Каллистрат Евграфыч, я официально-то бескотный. А кисет ты плохо прячешь, подгляди у Сидор Егорыча, он в этом деле мастер!