Евграфыч

После сарайки-то Евграфыч, конечно, с Тимофеем беседу провёл, объяснил, что с неслухами бывает, да разве Тимофей прислушался? — Я тебя, — говорит, — не боюсь! Подумаешь, домовой! И вообще, — говорит, — ты давно из моды вышел, заплесневелый весь и старый! Ух, вскипел тут Евграфыч, хотел гостю дорогому уши драть, да куда там! Убегает Тимофей и смеётся, рожи гадкие строит. — Не догонишь, — говорит, — развалина, а догонишь — не дотянешься! Оно и правда, Евграфыч росточка маленького, как домовому и положено, но это же не значит, что к нему можно с таким неуважением? Крепко обиделся Евграфыч, даже занемог от расстройства, да Полька не дал долго хандрить: заварил целебных трав, мёду притащил липового. — Пей, — говорит, — Каллистрат Евграфыч, поправляйся, негоже домовому хворать. Евграфыч бы и от одной этой заботы приободрился, а Полька же, ослиная такая голова, ещё и вместо тонизирующего корня едкую рыгаку умудрился в чай положить! Извинялся потом, конечно, и смиренно в углу стоял, а Евграфыч после такого полоскания окончательно помирать передумал. И вроде жить бы им по-прежнему, об атмосфере заботиться, с Анюткой тетешкаться, хозяевам приятности делать да с Тихоном беседы вести, но нет! Тимофей как с цепи сорвался. Твёрдо решил чирьем посреди умиротворения торчать и всю гармонию на нет сводить. То чай разольёт специально, то Анюткиной кукле голову оторвёт, то хозяйкины простыни ножницами изрежет, чтобы в мумию играть. Даже Полька от такого оторопел, спрашивает: — Чего это он, Каллистрат Евграфыч? — Понятно чего, — отвечает Евграфыч. — Ремня просит. Ух, неслух! Огорчился Полька, жаль ему Тимофея. — Нельзя, — говорит, — человеческого детёныша ремешком-то. Ремешок — он больный, по себе знаю! — Он в первую очередь полезный, — хмурится Евграфыч. Да только просить-то Тимофей просил, а вот получать ремня отказывался категорически. Как-то Евграфыч всерьёз вознамерился его пороть, как раз после того, как неслух Анюткину куклу на муравейник снёс. Пришёл, значит, Евграфыч в детскую с ремешком, лицо самое внушительное сделал, а Тимофей как расхохочется! Заразительно так, заливисто, что даже Анютка ему вторит, а ведь только что по кукле плакала! — Ты, — говорит, — пень замшелый, меня этой тесёмочкой собрался? Ой, не могу! И аж пополам согнулся от смеха, за коленки держится. Смутился Евграфыч. Ну и что, что ремешок маленький? Полька с него вон какой шёлковый делается! А этот дикарь невоспитанный всё хохочет, заливается! Махнул Евграфыч рукой и ушёл в квартирку, сердито топоча. С той поры относительное затишье наступило. Вроде как отступился Евграфыч. Бурчит, ворчит, а по дому всё делает, о ремешке не заикается, хотя Тимофей ведёт себя безобразно, нос дерёт, важничает, победителя из себя корчит. А не так прост Евграфыч! Он, поняв, что сам не справится, хозяина учить взялся. То книжку про воспитание ему на тумбочку положит, то тапочки с тугими резиновыми подошвами на видное место поставит, то крепкую деревянную расчёску в детской на этажерке пристроит. А уж ремни как старательно из шкафа вынимал да на спинке стула развешивал! Только не понимает хозяин. Журит Тимофея, головой качает — и всё! Даже без сладкого не оставил ни разу, даже в угол не отправил! — Ну, погоди ж ты, гость дорогой, — сердится Евграфыч. — Я тебе покажу, как с домовым ссориться, я тебе покажу, как Анютку обижать, я тебе покажу, как Польку в чемодан засовывать! А Тимофей только посмеивается: — Ничего ты мне, домовой, не сделаешь! Но всё же и у хозяина терпение лопнуло. Случилось это, когда Тимофей Тихону усы ради забавы повыдергал. Ух и орал Тихон, ух и возмущался! Все сбежались на его вопли, смотрят — а у Тимофея усов целая охапка в кулаке. Тут уж Тимофей не отвертелся, хоть и пытался всё на Анютку свалить. Взял его хозяин за локоть и во двор повёл: — Пойдём-ка, — говорит, — Тимофей, поговорить надо. Евграфыч с Полькой следом прошмыгнули. Полька — из любопытства, Евграфыч — из злорадства. Больно ему хотелось поглядеть, как справедливость восторжествует. — А чего они во двор-то пошли, Каллистрат Евграфыч? — шепчет Полька. — Чего им в доме не говорилось? — Драть он его будет, понятное дело! Наверное, даже розгами, — говорит Евграфыч и руки потирает. А Полька перепугался чего-то, шепчет: — Давай их водой разольём, пока не поздно! Нельзя Тимофея розгами, он ещё маленький! Тут Евграфыч будто от дурного сна очнулся. Озлобился! С ребёнком воевал! Ох, стыд-то какой! А вдруг и впрямь его розгами? Жалко же! — Давай, — говорит, — Аполлинарий, скорее дружелюбную атмосферу плести, а то ведь зашибёт он его! А хозяин Тимофея в самый угол двора повёл, к забору. Там крапива произрастает, незаменимая в хозяйстве вещь. Евграфыч её сам с ранней весны поливал, хотя обычно-то он садом не интересуется. Но крапива — это отдельный разговор, крапива от малокровия помогает, ею хозяйкины волосы мыть хорошо, а уж Польку наставлять — одно удовольствие. Очень полезная вещь эта крапива. Хозяин, значит, Тимофея у заборчика поставил, рукав рубашки пониже натянул — и давай крапивные стебли рвать. — Ох, всё равно выдерет, не успели! — сокрушается Евграфыч. А Полька молчит, только покраснел отчего-то. Нарвал хозяин тех стеблей штук десять, на чурбачок для колки дров сел и Тимофея поперёк колен положил. Заголил, крапивой приложился… Евграфыч аж зажмурился, ждёт воплей, а их нету. Раскрыл Евграфыч глаза, а хозяин тоже удивляется. Раз стегнул, другой, а красноты с волдырями-то и нету! И Тимофей только ёрзает и хихикает: — Щекотно, дядь! Тут Евграфыч на Польку посмотрел с большим подозрением. — Аполлинарий! — А чего я-то сразу? — спрашивает Полька и простодушно глазами хлопает. — Ничего не понимаю, — говорит тем временем хозяин. Он уже рукав обратно закатал, листики крапивные пощупал, помял, один даже понюхал. До Евграфыча тоже доходить стало. Нахмурился он грозно: — Аполлинарий, если окажется, что это не крапива… — Крапива, честное слово! — просиял Полька. — Только глухая. — Пустырник?! — всплеснул руками Евграфыч. — Да ты!.. Да я!.. Ах ты!.. — Я для тебя стараюсь, Каллистрат Евграфыч! — объяснил Полька, на всякий случай за яблоню спрятавшись. — Глухая крапива хорошо нервы успокаивает, она полезнее обычной! — Нервы, — покачал головой Евграфыч. — С вами никаких нервов не хватит! Пошли домой, Аполлинарий, нам ещё Тихону новые усы проращивать. И они пошли. А Тимофея хозяин всё-таки крепко отшлёпал — и поделом.