Евграфыч

А вот как-то раз ещё такая история вышла. Сидит себе Евграфыч на кухоньке, чаем с плюшками угощается. Тихон рядышком прикорнул, усы развесил красиво. Это уже после случая с Тимофеем было, новые усы у Тихона роскошные отросли: Евграфыч потрудился на славу. Вдруг стук в дверь. — Ох ты, слыхал, Тихон? — ворчит Евграфыч. — Полька-то манерам обучился, стучит! Тихон только фыркнул да покрасивее усы во сне разложил, а Евграфыч чашку отодвинул и открывать пошёл. Смотрит — а на пороге вроде бы и Полька, а вроде бы и не Полька. То же лицо бесстыжее, те же глазищи синие да честные, но на голове вместо привычной соломы пакля какая-то коричневая, вроде кукурузной, вместо рубахи — распашонка с Анюткиной куклы, вместо ремешка — верёвка, брюки вроде бы те, но углём перемазаны. И вот заходит это недоразумение и Полькиным голосом говорит: — Здравствуйте, соседи, Ефросиний я! — Чего-о? — грозно супится Евграфыч. — Ефросиний! — звонко сообщает чучело и паклю на голове разглаживает. — Можно просто Фроська. Сосед я ваш. Во-он там живу… И рукой неопределённо машет. — Это где же? — щурится Евграфыч. — А за пасекой. — Ох, Полька, фантазёр ты, — качает головой Евграфыч, а гость возмущённо поправляет: — Фроська! Чуть не приподнял приветственно паклю, да вовремя спохватился, мимо Евграфыча в квартирку прошёл, в кресло-качалку и сел и давай плюшки жевать. — Нет, ты видал, Тихон, что делается?! — всплеснул руками Евграфыч. Тихон так фыркнул, будто сплюнул, но больше никак это дело комментировать не стал. А Фроська плюшки подъел, чаю две чашки выдул — и засобирался. — Спасибо, — говорит, — очень было вкусно, я ещё зайду. — Во даёт! — покачал головой Евграфыч, едва дверь за ряженым закрылась. — Чего это он? Пяти минут не прошло, прибегает Полька. В волосах немножко кукурузной пакли застряло, рубашка навыворот, штаны мокрые да грязные, видно, оттирал их от угля, да толком не оттёр. — Представляешь, — говорит, — Каллистрат Евграфыч, какая оказия! У нас сосед новый, Фроськой зовут. И такой душевный домовой, такой воспитанный, ты бы знал! Вот прямо золото, а не домовой! Рассказывает, а сам плюшки уминает да чаем давится. — Это когда ж ты с ним познакомился? — щурится Евграфыч. — Да вот только что, — говорит Полька. — Да ты что! И за пять минут уже понял, какой он душевный и воспитанный? Он ведь только-только от меня вышел! Смутился Полька, покраснел, ресницами хлопает. — Ну… Вот знаешь, Каллистрат Евграфыч, хорошего-то человека сразу видать! А тебе лишь бы придираться. Посидел Полька ещё немножко, а потом по очень важным делам убежал. И надо же — почти сразу Фроська на пороге нарисовался: — Я, говорит, — ни есть, ни спать не смогу, ежели прямо сейчас тебе, Каллистрат Евграфыч, не скажу, как тебе с Полькой-то повезло. Какой же воспитанный домовой, какой душевный! И пошла вереница событий странных и непонятных. Повадился к Евграфычу Фроська ходить да Польку нахваливать, мол, какой же дивный домовой, как с ним Евграфычу повезло, какой он смышлёный да какой ласковый. И Полька про Фроську тоже хорошее говорит, в долгу не остаётся. И подарки они друг другу дарят, и письма пишут, и чай вместе пьют, но почему-то только дома у Фроськи. А Евграфыч вроде и чует подвох, вроде и ясно ему, что нет никакого Фроськи, а что с этим делать — непонятно. Евграфыч хитрить пытался, приглашал обоих на совместные чаепития, но то Фроська не сможет и через Польку самодельную открытку с извинениями передаст, то он опоздает, а Полька побежит его искать, да разминётся, а потом явится сразу после ухода гостя и сетует на коварный лес, в котором заплутал… В общем, убедился Евграфыч, что Фроська — это мистификация, и так Польке и заявил. — Да как же тебе в голову пришло, Каллистрат Евграфыч? — всплеснул руками Полька. — Ты не заболел ли? В тот же день к Евграфычу Фроська пожаловал. Что характерно, как раз в тот момент, когда Полька в лес за травами отлучился. Пожаловал — и давай глумиться! — Ты, — говорит, — дедуля, чердачок бы починил, а то подтекает он у тебя! Ты, что ли, совсем сбрендил, старый? Евграфыч от такого хамства так и сел. А Фроська давай все Полькины обиды выливать: — Ты, — говорит, — моего друга обижаешь, клептоманом обзываешь, ремешком тиранишь, бессовестный! Надо, — говорит, — тебя самого ремешком. И чай, — говорит, — у тебя невкусный! Встал, чашкой об стол шваркнул и ушёл, грозно топая. Евграфыч с Тихоном от такой наглости аж онемели. А немного погодя пришёл к Евграфычу ещё один гость! Борода мочальная, на голове что-то вроде старого вороньего гнезда, жилетка — самого Евграфыча жилетка, неужто не узнал бы? — вся в золе, штаны из куска мешковины, лапти кое-как из осоки сплетены, на носу очки из проволоки, а за ними глазищи знакомые, синие. — Я, — говорит, — Фроськин наставник и друг, Елистрат Евпатьич, можно просто Евпатьич. Вот ты, Каллистрат Евграфыч, почто хороших домовых обижаешь? Ведь такие ладные ребята, такие вежливые, такие прилежные! Не выдержал Евграфыч. Хвать самозванца за бороду — оторвалась! Ну, он его за ухо. Одной рукой держит, другой ощипывает: очки снял, гнездо, жилетку испорченную, штаны, даже лапти. И остался перед ним один Полька. Стоит, глазами хлопает. — Это что же, Аполлинарий, получается? — спрашивает Евграфыч и ремешок из брюк выдёргивает. — Я больной человек! — вопит Полька. — У меня размножение личности! Меня надо лечить! — Полечим, полечим, — приговаривает Евграфыч и ремешком его охаживает. Полька уж и кричал, и плакал, и пощады просил — не смягчился Евграфыч, отсчитал ему полновесных пятьдесят ударов и только тогда остановился. — Ты уж не серчай, — шмыгает носом Полька и за штанами тянется. — Я же того, заигрался маленько… — Заигрался, — кивает Евграфыч. — Только куда ж ты одеваешься? Это мы одну личность полечили, осталось ещё две. Ну-ка поворачивайся!