1940-е.

      Приглушенные стоны и тихий скрип кровати разрывает ночь в немецком штабе рейха. Кэйа шепчет Альбедо на ухо, чтобы он был тише, пока сам полевой медик кусает толстый немецкий ремень, стискивая его зубами, дабы стать еще тише.       Они смотрят в тонкий просвет палатки, видя, как там ходят солдаты, которые, выпив пива, отмечают очередную успешную операцию, а возбуждение еще больше накрывает с головой. — Альбедо, тебе нравится, когда сталкиваешься случайным взглядом с каким-нибудь солдатом за пределами палатки? Я знаю, что нравится. Schlampe.*       Звучный шлепок бедрами о ягодицы, и Альбедо согласно мычит, расставляя ноги еще шире, сжимая подушку под грудью руками, задирая зад выше, ближе к нему. Кэйа прикусывает губу, когда может войти еще глубже, когда может стать еще немного погрубее. Потому что полевой медик любит подобные вечерние посиделки с ним. Сначала, Кэйе и казалось, что он приходит к нему лишь за этим, пока не понял, что, кажется, медик питает к нему светлые чувства среди всей военной грязи. — Кэйа, пожалуйста- — Альбедо, не разжимай ремень, прошу.       Альбедо, издав тихий стон, снова кусает грубый ремень, из-за которого, кажется, уже свело челюсть. Халат задран, наверняка уже помялся и придется развесить его на ночь у себя в коморке, платиновые волосы растрепались, а губы налились кровью из-за того, как натерла их пряжка ремня.       Кэйа, стараясь контролировать собственное дыхание, дабы оно было тихим, кусая свои губы, чтобы мычать тише от наслаждения, приливающего к низу живота с каждым толчком, желает придти к разрядке.       Резко перевернув медика с живота на спину, он слышит тихое вопросительное мычание, а после и непонимающий взгляд. Офицер рассматривает тело под ним. задранная водолазка, смятый халат, разведенные ноги, молочная кожа с некоторыми царапинами от его же ногтей, сочащийся смазкой член, стёртые от постели колени и.. красное лицо с немного слезливым взглядом, мокрые от слюней губы, а в зубах зажатый немецкий ремень.       Альберих чувствует, как кровь сильнее приливает к члену от этой картины и, взяв ремень по обе стороны - налегает сверху, прижимая немецкую пряжку еще сильнее, от чего медик слегка всхлипывает. Теперь, когда тот придавлен ремнем к кровати в районе головы, смотря прямо на кэйю, он не может нормально сжать рот. Да это и не нужно - ремень сейчас и так играет роль кляпа в таком положении.       Альбедо смотрит на него и тонет в его взгляде. Он любит его, даже если тот совсем не любит себя за некоторые поступки, которые был обязан сделать из-за войны. Он любит каждый шрам, каждый след от пули на его теле. Он любит и то, что у Альбериха поврежден глаз - есть риск того, что он вовсе ослепнет, но... Альбедо неважно. Он все равно будет любить его во что бы это ни стало. Он простил ему измены с пленным красноармейцем. Простил, потому что очень любит его. И всегда будет.       Ощутив толчок, из уст медика вырвался гортанный стон. Руки легли на свободную часть ремня, сжимая, а глаза поползли вверх, когда офицер начал совершать грубые и глубокие толчки. Шепот немецких слов отдался над одним ухом, а потом и над другим. Голос офицера задрожал, как и его руки, когда он, сделав несколько толчков, кончил в него, а после сказал ему довести себя же до оргазма.       Альбедо опустил руку на собственный член, делая мягкие движения, которые отозвались легкой дрожью тела, особенно непривычно после грубости самого секса.       Кэйа, массируя его головку пальцем, перехватил его руку, ускоряя ее, слыша, как дыхание медика напрочь сбивается и он, с тихим скулежом закусив ремень, кончает в его руку.