Сплэш-энд-дэш

Шастун, честно, не знает, как докатился до жизни такой. Проигнорировав сообщение Арсения? он буквально подписал себя на почти ежедневный отчёт о местонахождении Попова. Например, когда Антон был в Питере, Арсений был в Великом Новгороде, потом проехался по области и покатил в Тверь, затем в Ярославль, в Кострому и, обогнув Москву, двинулся в восточную часть страны. Конечно, были дни «тишины», когда Попов задерживался в городе больше, чем на день, но затем всё по новой. Зачем Арсений отчитывался перед ним, Шастун так и не понял. Первые дни он ему не отвечал, но потом появились вопросы, и Антон начал их задавать — в ответ прилетала лишь новая фотография. Иногда, это были селфи на фоне какого-то граффити с геометкой, чаще всего — обычная фотография памятника с подписью города и пару раз чёрный экран с рисунком города и его названием. Ещё бывали странные подписи, на которые Антон сначала вообще не обращал внимания, а потом Арсений как-то спросил, понял ли он отсылку. Антон конечно же сказал, что да, а когда Попов попросил пояснить, что именно Шастун понял — так по-быдлянски, — тот сначала заигнорил его до утра, а потом прочитал и не ответил. После этого он начал вчитываться во все подписи и уже через пару городов понимал весь скрытый смысл и какие-то странные отсылки. В какой-то из дней они разболтались вместо обычного шастуновского: «зачем мне это», — он спросил, как погодка; слово за слово, и вот они уже переписываются каждый день. Конечно же, фотоотчёты продолжались, но за ними шла обычная беседа, начиная с погоды и заканчивая философскими размышлениями. За время общения Антон понял, что Попов с нюансами — с годами это не изменилось, — но тот сказал, что, скорее, с ебанцой. Шастун спорить не стал, на этом они и сошлись. На удивление, сегодняшний день начался без новой сторис от Попова в его директе. Антон даже поймал себя на мысли о том, что ему действительно интересно, где тот сейчас находится,и он уже было хотел написать: «Где отчёт?». Последний раз они общались пару недель назад; Попов никогда заранее не сообщал, куда направляется, максимум говорил день, когда выдвигается дальше, но в последнее время тот молчит. Антон даже начал думать, вдруг что случилось, как до него дошло, что вообще-то похер. Зачем ему знать, где там шляется Арсений и жив ли он? Хотя, вообще-то, он не обогнал его ещё на заезде, он ещё не посмотрел в голубые глаза, которые наполнятся разочарованием и, возможно, потемнеют от злости, когда он его обгонит. Поэтому всё-таки решает написать. Больше же гонщиков нет.

anton.shastoon

Где ты?

Ответ не пришёл ни через десять минут, ни через двадцать, ни через час, и даже ни через день — это напомнило о том, как Антон писал на заблокированный номер ещё осенью. Ответ вообще не приходил, что странно. Попов никогда не игнорировал сообщения, всегда отвечал быстро. А на третий месяц их коротких переписок они решили, что если Арсений за рулём, то просто присылает точку, чтобы не отвлекаться, но дать знать, что позже ответит. В такие моменты Шастун начинал думать, что они превращаются во влюблённую парочку, но потом вспоминал, что всё, что он чувствует к Арсению, никак нельзя назвать влюблённостью или хотя бы симпатией. Вообще вся их переписка казалась полным абсурдом. Антон до сих пор не понимает, как относиться к таким скачкам в отношениях с Арсением. Бесить меньше он не стал, наоборот, будто бы разжигает, подпитывает пассивную агрессию Антона. Сейчас ничего: Арсений молчит, никаких точек, запятых или смайликов — тишина. Тишина, которая начинает раздражать. Антон никогда никому не показывал свои нервы, поэтому мало кто знал, что он ещё тот невротик, и уже навыдумывал сто пятьдесят вариантов смерти Арсения. Вариант, что тому опять просто наскучило общение с ним, он даже не рассматривает. Ну потому что это бред. Бред же? Шастун решил забить, но вышло плохо. Не очень-то легко отбросить то, что было с тобой полгода. Арсений снова как-то очень хорошо вписался в его будни, будто бы всегда там и был: утренние обмены любезностями в виде подъёбов, дневные обсуждения машин и трасс, вечерний отчёт. Иногда, когда Шастун напивался, они до утра философствовали: «Почему Луна — это Луна, а не Марс или какой-нибудь Юпитер?», «Почему буква «я» —именно «я», а не «м»?» — и всё в таком духе. Прожив в странном подвешенном состоянии пару недель, он окончательно смирился, что Попов снова пропал из его жизни, и уже стало похер на реванш, о котором Шастун частенько напоминал Арсению. Обидно было, что он допустил мысль о нормальном общении с ним, снова поверил ему, и снова его наебали. У Антона, кстати, мелькала мысль, что тот испугался и просто решил пропасть из виду. Антон так же продолжает работать в мастерской; они с Ильёй подумывают открыть ещё одну, только на другом конце города, но пока это всего лишь на словах. Ходит на тусовки и иногда ездит на трассу — больше даже не ради денег, а просто чтобы выпустить пар и расслабиться. Казалось бы, как можно расслабиться, когда нужно крепко держать руль в руках, следить за дорогой и при этом не разъебаться на повороте из-за того, что не до конца выкрутил руль. Но Антон правда расслабляется за рулём: расслабляется, когда вдавливает педаль в пол и слышит рёв мотора, расслабляется, когда смотрит на дорогу и видит впереди себя пустоту. Всё оставалось позади: соперник, болельщики, лишний шум. Был только он, машина и дорога. Из-за общения с Арсением Антон начал просыпаться раньше, чем обычно. В какой-то момент у них была разница во времени в восемь часов, и сообщения начинали приходить в десять утра, а это, как сказал сам Попов, по-божески, и вообще он долго держался, чтобы не начать писать в семь утра по Москве. Потом разница во времени сокращалась, и Антон просыпался в двенадцать, а когда разница снизилась до двух часов, то Попов сказал: «Кто рано встаёт, тому Бог подаёт. Так что в двенадцать буду тебя будить». И не важно, что двенадцать часов дня — это далеко не рано и уже обед, для Антона это утро, причём раннее. Мысли с выключением звука и блокировкой Арсения в социальных сетях или номера телефона, который тот ему дал на всякий случай, в голову к Антону не закрадывались ни разу. Уже месяц Антона никто и ничто не будит, он просыпается сам, по внутренним часам в двенадцать — плюс минус минут тридцать. Теперь времени у Шастуна хватает не чтобы заехать в кофейню, взять стаканчик с горячим напитком и поехать на работу, а чтобы пройти в зал, к большому окну, выходящему на небольшой парк и, не торопясь, выпить кофе с десертом, наблюдая за начинающими цвести деревьями и зеленеющей травой. Снова весна. Снова Арсений ушёл. Снова Антон корит себя за то, что поверил, но на самом деле он правда думал, что вот сейчас всё может быть по-другому. Вот и сегодня, не изменяя своей недавно выработанной привычке, Антон открывает стеклянную дверь, а колокольчик, прикреплённый к ней, звенит, оповещая о новом посетителе. Кофейня выглядит пошарпано, и Шастун сначала думал, что так и надо — лофт, все дела. Но, подружившись с баристой Леной, узнал, что хозяин заведения жмот и просто не хочет делать ремонт. Но, кажется, он тут вовсе и не нужен, и оголённые бетонные стены прекрасно сочетаются с старой деревянной мебелью. За прилавком сегодня стоит как раз-таки Лена и новенький паренёк, которого Антон тут ещё не видел. Новенький выставляет свежую выпечку на стеклянные полки, а Лена, улыбаясь, приветствует подошедшего клиента. — Добрый день, добро пожаловать в наше заведение, Вы готовы заказать или Вам помочь с выбором? — улыбается она. — Привет, почему так официально? — Антон подходит ближе и снимает солнцезащитные очки, потому что хоть блатным и ночью солнце светит, это неприлично. — Мне как обычно, пожалуйста. — У нас камеру наконец подключили, и я не знаю, со звуком или нет, — пожимает она плечами и наклоняется вперёд, почти шепчет, — хорошо, можете присесть за столик, Вам принесут, как будет готово. Артём, пойдём покажу тебе, как готовить раф с солёным мёдом, — обращается она к новенькому, Антон прикладывает карту к терминалу и, когда видит, что оплата одобрена, направляется к своему излюбленному столику. Небольшой круглый деревянный столик с двумя скрипучими стульями, которые оббиты тканью в цветочек, как всегда пустует и ждёт своего постояльца. Антон пролистывает сторис в инсте и не сразу замечает, когда ему приносят заказ, потому что на телефон прилетает сообщение. Arseniyspopov Где ты? Стул напротив скрипит. Антон отрывает взгляд от экрана и видит улыбающегося во все тридцать два Попова. Он вальяжно раскинулся на стуле, облокачиваясь на подлокотник, закинул ногу на ногу и выжидающе смотрит на Шаста, будто бы это он к нему подсел, а не наоборот. — Скучал? — коротко и раздражающе. — Места себе не находил. — А я знал, — самодовольно придвигается корпусом ближе и берёт в руки ложку, отламывает кусочек чизкейка, который, между прочим, принесли Антону. Не то, чтобы он жадничал, просто он туда яд не успел подсыпать. — Не смотри ты так, я голодный. — Откуда ты узнал, где я? — Антошка, давай ешь быстрее и пойдём, — он двигает тарелку с десертом Шастуну, а сам складывает руки в замок и пристально смотрит. — И куда же? — Боже, сколько вопросов. — Можно просто Антон. — Окей, тебе пять, но я засчитаю. В какой-то момент у них начались подколы друг друга, иногда безобидные, как сейчас, а иногда Антон хотел проехаться машиной по Арсению, но это редко. Тот постоянно придумывал хитровыебанные подъёбы, особенно насчёт той гонки, как-то раз, когда они обсуждали машины, и Антон откровенно буллил кузов задней части ламбы пятнадцатого года, и выдвинул список пиздатых «задниц» у машин по своему личному мнению, куда попала и машина Попова, на которой он был на заезде. Арсений тогда сказал: «Перед тоже ахуенный, но ты тогда хорошо смог рассмотрел только зад», — и ещё сто пятьдесят миллионов шуток про то, что он продул. Антон завтракает в тишине, больше не задаёт никаких вопросов; в любом случае, если Арсений изначально ничего не рассказал, значит не скажет, пока сам не посчитает нужным, а этого вообще может не произойти. Шастун доедает, и они направляются на выход, а в спину прилетает непривычное «До свидания». Они выходят из тёплого помещения на холодный весенний воздух, хочется только сильнее закутаться в куртку или вообще вернуться домой под одеяло. Арсений молчит, и Антон направляется в сторону своей машины, которая стоит немного правее от выхода на небольшой парковке, рассчитанной буквально машин на пять-шесть, но его хватают за кисть и тянут обратно. — Мы едем на моей, — и, не дожидаясь ответа, тащит Шастуна за собой, вцепляясь крепче. Машина Арсения стоит через дорогу от кофейни — тёмно-зелёная бэха. — Покатаемся. Москву мне покажешь, — сказал он, когда они оказались в салоне. — Ты как будто её никогда не видел, — бурчит он, — и вообще тогда за рулём сидеть должен я. — Но я хочу по-другому. Спорить Антон не стал. А смысл? Антон прекрасно знает, что если тот, что-то задумал, то его никто не остановит, и проще поддаться, чем брыкаться. Вообще-то, Шастуну максимально некомфортно на пассажирском сидении — он с момента получения прав всегда сидел на водительском, — хочется отобрать руль и вести самому. Но понаблюдать за вождением Попова было бы полезно. Изучить врага, так сказать Арсений водит аккуратно, в отличие от самого Антона; он обычно едет по принципу «разобьюсь — плохо, не разобьюсь — хорошо». Попов же не гонит, медленно и будто бы даже ласково перебирает своими увитыми венами руками руль, переключает скорости и не отвлекается ни на секунду от дороги. В какой-то момент Антон думает, что едет с дедом, на всякий случай оборачивается назад — посмотреть, не трясутся ли там листья от рассады помидор. Ну а что, всё сходится. Арсений не говорит, куда они едут, чтобы Антон не слился, потому что картошка сама себя не посадит, а время так-то уже поджимает, нужно сажать. Всю дорогу Антон молчит, лишь пару раз угукает на рассказы Арсения: тот болтает без умолку, лишь иногда прерывая свой рассказ на перечисление животных, коими он называет других водителей, и Шастун с ним согласен. Они заезжают в какой-то двор, Попов молча выходит из машины и открывает пассажирскую дверь, где сидит Антон. Тот неподвижно продолжает пялится вперёд, хотя самое интересное, что там есть — это как чья-то вывешенная простыня с ромашками сушится на уличной верёвке. На самом деле, это и правда интересно, потому что Шастун думал, что так уже никто не делает. Ну это же не гигиенично, да и спиздить могут. Антон бы спиздил, конечно, если бы там были не ромашки. — Принцесса, мы приехали. Выходи, — говорит Попов, выставляя руки в приглашающем жесте, немного подаваясь вперёд корпусом в лёгком поклоне. — Ты ахуел? Сам ты, блять, принцесса, — Антон покидает салон машины — не потому, что какой-то там Арсений Попов сказал об этом, а потому что он так решил, — и шагает вслед за тем самым Арсением Поповым, потому что, опять же, сам так решил. Они зачем-то идут в соседний двор, и Антон начинает догадываться куда его ведут; хотелось бы ошибаться, но сегодня явно не его день. Они проходят под аркой и оказываются в до боли знакомом дворе. Всё те же качели, только окрашены в новый цвет, а рядом совсем новые горки и песочница, новая лавочка и старые клумбы с только начинающими цвести астры. В теньке под деревом сидит бабушка с тростью. Воспоминания больно ударяют по сознанию, и Антон не понимает, чего хочет больше: уебать Арсению или просто уйти. — Зачем мы тут? — резко разворачивается он к Попову. — Не знаю, захотелось, соскучился или… — Ты долбоеб? — перебивает Антон его. — Ты привёз меня в мой старый двор, зная, что я уёбывал отсюда, не оглядываясь, чтобы вообще никогда здесь не появляться, и ты привозишь меня сюда? Арс, блять, у меня нет слов… — Шаст, — пытается перебить его и подходит ближе, чтобы успокоить. — Не трогай меня, — психует он, — ты ебанный эгоист. Каким был, таким и остался. Антон больше ничего не говорит, разворачивается, почти выбегая из двора, и идёт в сторону метро. Сегодня впервые за долгое время он спустится в подземку, потому что нужно заехать в кафе и за оставленной машиной, а ждать такси где-то поблизости с Арсением нет никакого желания. Шастун покупает карточку «Единый» и спускается на платформу ждать поезд. Почему Арсений решил, что может с ноги ворваться в жизнь Антона, и всё будет хорошо, что он схавает прошлое, будто бы ничего и не было. Антон садится на свободное сиденье — в вагоне, на удивление, народу немного. Через минуту кто-то садится рядом, а затем слышится знакомый голос, который Антон, что несколько лет назад не хотел больше слышать, что сейчас. — Ты давно в метро был? — совершенно спокойно говорит Арсений ему на ухо. Антон же смотрит на него, как на придурка. — Я вот, как начал водить, так забил на общественный транспорт, но последний год начал пару раз в месяц спускаться в метро, или вот, когда ездил по городам, катался на трамваях. Не знаю, почему мне так припёрло, возможно, соскучился по людям, — зачем-то рассказывает он, хотя никто и не спрашивал. Антон упорно продолжает молчать. — То есть, я и так каждый день с людьми, — продолжает он, — но знаешь, они какие-то одинаковые, и, наверное, это одна из причин, почему я поехал кататься по стране. Посмотреть на то, насколько разный менталитет у людей, — этот разговор начинает походить на разговор сумасшедшего со своими «друзьями». — Ты реально ебнутый, — только и говорит Антон. И снова между ними тишина; она больше не комфортная, как когда-то. Она давит и буквально поглощает, даёт волю ненужным мыслям, в которых утонуть не то, чтобы страшно, а буквально смертельно. Шум, проникающий в вагон, давит на виски и, кажется, голова начинает болеть от всего сразу. — Может, когда в шарагу ходил, — начинает Антон, чтобы хоть как-то перестать думать об Арсении и их прошлом, — хуй знает, меня тогда либо друзья забирали, либо я сам гонял, — и правда немного отвлекает, поэтому он продолжает. — А тебе типа вот нравится ехать в большом скоплении людей, когда все друг об друга трутся, случайно или специально. Стой, — Шастун случайно вскрикивает и улыбается уголками губ, — может тебе реально нравится, когда какой-нибудь мужичок трётся об тебя? — подъёбывает он его. — Если красивый, то почему нет, — на полном серьёзе говорит Арсений. Сначала Шастун ахуевает. Потому что ну объективно, если какой-то мужик притирается своим членом к твоей заднице, ноге, да вообще к любой части твоего тела без твоего согласия — это хуйня, будь он хоть самым красивым на свете мужиком. Потом ахуевает во второй раз, потому, что только что Арсений, блять, Попов сказал, что не против, чтобы к нему притёрся мужик. Кажется, что-то в этой жизни всё-таки меняется. — Ну ты и конч, в тюрьме об тебя бы не только потёрлись, особенно после таких высказываний, — смеется он, — находка для заключённых. — Смотрю, об тебя не просто тёрлись, — подмигивает Попов и начинает хихикать. — Ты ахуел, — говорит он как факт. — Обиделся? — Арсений почему-то думает, что может нарушать личное пространство, поэтому подаётся вперёд и смотрит Антону в глаза. — Я что, прямо в цель попал, или правильней сказать в точку… пятую? — уже в открытую смеётся Попов. — Отъебись. — Тиш, тиш, тиш, — быстро тараторит он, — забыли. Шастун, честно, не знает, чего хочет больше: удариться головой самому или хорошенько приложить Попова об бетон. На следующей станции Арсений бросает быстрое «пока» и так же быстро выходит из вагона. Антон выдыхает и надеется, что он уходит не только из вагона, но и из его жизни.