Сплэш-энд-дэш

— В общем, думаю, что лучше выкупить вот это помещение, — Макар указывает на фотографию здания. — И по размеру нам подходит, и расположение отличное. — Ну да, подальше от этой мастерской, как и хотели, — подтверждает Антон. После того, как они с Арсением дождались эвакуатор, который отвёз разбитый металл на утилизацию, Антон поехал в мастерскую. В ближайшие дни ещё придётся побегать с бумажками для утилизации, но зато Антону будет спокойнее. Своего рода супергерой — спас город от опасной машины. Она, конечно, была не десертиконом, но опасность для города представляла. Ещё, когда они покидали автомастерскую, у чёрного входа встретили Макара, тот сказал, что им — ему и Антону — нужно поговорить, и было бы неплохо, чтобы вечером Антон заехал в мастерскую. Поэтому сейчас они сидят в кабинете Ильи и выбирают место для новой, второй их автомастерской. — Шаст, — зовёт Макар. — М? — Ты как будто не тут, что-то случилось? — искренне интересуется он. Конечно, можно было бы рассказать ему обо всём, только вот не сейчас; сейчас Антон и сам не до конца это переварил. Но Илья прав, Антон мыслями сейчас вообще весь в Арсении: в том, как он целует, легко прикасаясь губами, обнимает за талию, гладит позвонки, оставляет мелкий поцелуй на кончике носа и как улыбается, отстраняясь. — Да, не. Всё окей, — когда-нибудь попозже он расскажет. — Давай решать с помещением. — Если что, я здесь, можешь рассказать, — Антон знает. — Так что насчёт этого? Они ещё пару часов рассматривают различные помещения для автомастерской и, выбрав три варианта, решают в ближайшие дни их посмотреть. К этому шагу они готовились несколько месяцев, только последнее время Илья взял всё на себя, потому что с появлением Арсения всё свернуло куда-то в лес, где на машине не проехать и пришлось выбираться пешком, что заняло немало времени. Это не говорит о том, что Арсений плохой, или он во всём виноват, нет; просто Антон слишком сильно на него реагирует. А теперь едет домой и совершенно не знает, что у них с Арсением. Но всё существо так и тянется к нему: хочется позвонить, поговорить о всякой ерунде, может даже приехать, чтобы просто находиться в одной комнате. Дружить они не смогут — это Антон ясно понимает. Терапия с машиной сработала. Тут и никакие психологи не нужны, он сам себе психолог. Шастун просто валится на кровать, только стягивает с себя вещи, кидая их рядом с кроватью, и проваливается в сон. Следующую неделю Антон уделяет время друзьям и работе — как хорошо, что в его случае это всё можно совмещать. Они с Макаром объезжают все три выбранных помещения и останавливаются на первом варианте. Потом приходится мотаться с документами, параллельно Антон заполняет бумажки на утилизацию машины, а в свободное время катается к Криду: сначала потому, что чувство вины, хоть и небольшое, но присутствует, а потом — скучно, и он, Егор, оказывается не ебанатом на розовой машине. — О, а ты чего тут? — говорит Егор, когда Антон заходит к нему впервые. — Да вот, решил проведать, — как и положено, Антон принёс ему пакет с апельсинами. После этого в любое свободное время Шастун наведывался к нему. Узнавал, что серьёзных травм нет — лёгкое сотрясение и сломанный палец. С этого Антон ржёт каждый раз, потому что даже врач сказал, что при такой аварии была высокая вероятность повредить рёбра, но точно не палец; Егор же как-то сделал невозможное. Везучий сукин сын. Ещё Антон узнаёт, что организатором гонки был сам Егор, поэтому до него доебываются участники заезда, которые почему-то решают, что им должны выплатить за то, что они приехали первыми. Как бы смешно это ни было, но те, кто считают себя победителями, приехали уже даже после скорой и полиции, а это нужно было ещё постараться. Выплачивать Егор им, конечно же, ничего не собирается, но звонков и смс от этого меньше не становится. — Тох, ты слушай, я не против, что ты ко мне катаешь, но твой бойфренд не будет против? — как-то раз ошарашивает Антона Крид. — Во-первых, я к тебе яйца не подкатываю. А во-вторых, он мне максимум френд, — выдыхает совсем отчаянно он, — и то вряд ли. С того момента, как Арсений подвёз его до автомастерской, они больше не общались. В голове, конечно, уже рисуются картинки, как Попов снова пакует вещи и уезжает в Питер или куда-нибудь в Омск. И Антон вроде понимает, что он большой мальчик и мог бы написать, спросить банальное «как дела?» или предложить встретиться, но отчего-то хочется капризно топать ногой в своей комнате, пока Арсений находится в соседней и не понимает, что от него ждут шаг. Хочется в этот раз совсем по-другому, но пока что всё как всегда. «История циклична», — ехидно подкидывает мозг. — Рассказывай, — Егор устраивается в кровати поудобнее и со всей серьёзностью смотрит на Антона. И почему-то рассказать парню, с которым знаком не больше недели, проще, чем друзьям, поэтому Антон просто всё вываливает. И становится так легко, что кажется, уже пофиг на то, кто должен делать первый шаг. Во время рассказа их чудной истории... дружбы? Любви? Антон погружается в воспоминания и в кое-то веке плохое перекрывается хорошим. Егор же говорит о том, что да, Арсений поступил как мудак, но сейчас же он тут, он же приехал «к тебе», не будь дураком, напиши ему — нет, лучше езжай и пой серенады под окнами. Этого Антон делать, конечно же, не будет, он Егору сразу сказал, что идея хуйня, и не хочется, чтобы Арсению за него было стыдно. Поэтому сейчас Антон, когда Егор озвучил все его мысли вслух, сделав их реальными, стоит под окнами квартиры Серёжи, где Арсений останавливается, когда приезжает в Москву. Серенады петь он, конечно же, не собирается, но вот включить на весь район Круга с его вот этим «Я жду тебя, когда ты уезжаешь, обиды забываю день за днем». Антон ещё долго прикидывает, насколько это ебануто, а потом решает, что лучше просто подняться к Арсению. Он заранее подготовился, поэтому выяснил у Серёжи этаж и номер квартиры, а ещё узнал, что того не будет дома, потому что он укатил по делам в Питер. Шастун перепрыгивает лестницы, чтобы на третьем этаже увидеть, что тут есть лифт, но странно было бы, если бы в пятнадцатиэтажке он отсутствовал. Антону же это странным не показалось, тем более с учетом того, что ему подниматься на пятнадцатый. Как говорится, на крыльях любви летел. Дыхалка, правда, с ним не соглашается, поэтому он всё же заходит в лифт. Арсений растрёпанный в домашних штанах встречает его на пороге и, ничего не спрашивая, запускает в квартиру. Они, как два дурака, стоят напротив друг друга и молчат, потому что вдруг весь антонов запал остаётся за дверью этой квартиры, и он не знает, с чего начать. — Ты разуваться будешь или пришёл в коридоре постоять, — и уходит. Антон, пару раз похлопав глазами, снимает кроссовки, ставит их рядом с арсеньевскими оранжевыми кедами и идёт вглубь квартиры. В голове крутятся тупые вопросы: «почему не писал и не звонил?», «почему ещё не уехал в Питер?». Последний — вообще наивысшая точка кретинизма, потому что на похожий вопрос Попов уже отвечал. Антон неловко мнётся в дверном проёме, поглядывая на Арсения, который что-то печатает на ноутбуке. У того лицо расслабленное, прикрытое отросшей чёлкой, в позе читается усталость, но такая до боли уютная, после которой хочется обнять и не отпускать. — Ты чего приехал то? — без каких-либо претензий спрашивает Арсений. — Поговорить, — неуверенно говорит Антон и в этот момент понимает, что нужно брать себя в руки и решать вопросы по-взрослому. — Поговорить о нас, — добавляет. — Давай я тут сейчас закончу, и потом всё что угодно. Немного осталось. Антон кивает и присаживается в кресло недалеко от дивана, где сидит Арсений; тот говорит, что если Антон хочет чая, то может похозяйничать на кухне или подождать его. Антон предпочитает подождать. Наблюдает за тем, как из расслабленного у Арсения лицо становится серьёзней, а потом морщинки снова разглаживаются. Он ставит, кажется, точку, последний раз тыкнув по клавиатуре, и закрывает крышку ноутбука. Они идут на кухню, где Арсений наливает им чай, извиняется за то, что тот есть лишь в пакетиках, потому что не успел купить рассыпной. Антон вообще не привередлив — не чифирь, и на этом спасибо. Тишину небольшой кухни разрезает хлюпанье Антона, потому что говорить с набитым ртом нельзя, а он ещё печеньку жуёт; только Арсений, кажется, раздражается из-за таких звуков и говорит: — Так что ты хотел? — Что между нами? — сдаётся перед самим собой, Антон. Хватит бегать вокруг да около, нужно уже брать себя в руки и говорить прямо. — Мы поцеловались и больше не общались; когда в последний раз такое было — молчание длилось девять лет. — Прости, я работал. — Ого, — Антон правда удивляется, потому что думал, что Попов просто зарабатывает на гонках. — Я же всё-таки закончил экономический, но заочно — жалко было потраченное время, год оставался. Так после окончания я онлайн, или приезжаю в Москву, но работаю на отца. Сначала отнекивался, но потом понял, что жить так, как я привык — на деньги от гонок — не хватает, и согласился, — пожимает плечами Арсений. — А у тебя какое оправдание? — играючи тянет он. — Ну, я, во-первых, тоже работал: мы новую мастерскую планируем открывать, а во-вторых, — если Антон допускает мысль об отношениях с Арсением, то нужно говорить честно, — я ждал, чтобы ты первым связался со мной. — И ты сто процентов уже накрутил себя? — фыркает он, получая в ответ согласный кивок. — Дурачина ты, Шастун. Я же говорил, что к тебе приехал, и пока ты мне чётко и ясно не дашь понять, чтобы я к тебе не подходил, я буду тут. Я тебе обещаю, что больше не буду решать за нас двоих, обещаю, что буду говорить словами через рот, а не чемоданом и билетом до Питера. Антону, как ребёнку, хочется спросить: «Правда?». Но решает, что сейчас это не имеет значения, в любом случае узнает он только со временем. Сейчас можно насладиться реальностью и задать контрольный вопрос, чтобы расставить все точки над «i» и не тянуть кота за яйца. — И мы теперь типа вместе? — вопрос звучит глупо, будто бы они девятиклассники, которые пососались на вписке и теперь не знают, что с этим делать. — А ты как хочешь? — Арсений делает последний глоток чая и ставит кружку в раковину, разворачиваясь к Шастуну лицом. — Лично я хочу быть твоим парнем. — Лично я хочу, чтобы ты был моим парнем, — не раздумывая ни секунды, отвечает Антон. Эти слова вырываются настолько легко, что хочется вскочить со стула и завизжать, потому что вместе с этими словами обрывается последний трос, который тянул куда-то к земле. — Значит мы будем парнями друг друга, — со смешком говорит Арсений и мелкими шажками подходит ближе. — Значит да, — отвечает Антон и встаёт со стула. Они стоят не то, чтобы близко, но, если приложить чуточку усилий, то можно дотянуться до чужих губ. — А теперь можно тебя поцеловать? — неожиданно для Антона, Арсений, как болванчик, быстро двигает головой вверх-вниз, и Шастун сокращает расстояние до миллиметров. Дышит в арсеньевские губы, смотря в голубые глаза, которые внимательно следят за действиями Антона, пока тот не подаётся вперёд, чтобы, наконец-то, не оставить не единого миллиметра между ними. Антон руками цепляется за талию, жмётся ближе, жадно терзая чужие губы, потому что сейчас хочется так, потому что дорвался, потому что ему разрешают. Арсений припечатывается копчиком в столешницу и ойкает в поцелуй, но даже не думает отстраняться, укладывает руки на плечи, ползёт выше и пальцами зарывается в отросшие кудряшки, чуть-чуть оттягивая их. Жадность разрывает Антона, поэтому он врывается в чужой рот языком, чтобы забрать всего Арсения себе, прижимает ближе, впечатывая в себя и лижет языком чужой. Арсений не рвётся перехватить инициативу, открывает рот шире и тихо постанывает, когда Антон прикусывает его нижнюю губу. Член заметно напрягается у обоих, но ещё не настолько, чтобы стоять на двенадцать часов, поэтому Антон решает, что нужно остановиться, пока они не зашли дальше. Как бы в их ситуации это ни звучало смешно, но он не хочет торопиться. До банального хочется простого конфетно-букетного периода, даже если он продлится недолго — хоть пару дней. Больше Шастун боится, что не вытерпит, потому что это Арсений, тут сложно сдерживаться. — Возбудим и не дадим, да, Шастун? — притворно-обиженно говорит Арсений, когда антоновы губы отстраняются. — Дадим, только давай не сегодня. Я правда хочу, но я, знаешь, как будто бы не готов; не знаю почему, просто мне кажется, нам надо время, или, может, только мне. Я… — Тих, тих, это шутка, — Арсений притягивает его к себе и коротко чмокает в губы. — Я согласен с тобой. Наши отношения не то, чтобы неожиданность; у нас было время к ним подготовиться, даже очень много времени. Но, мне кажется, от этого нам не надо спешить. Арсений прав: оттого, что они потеряли время, спешить необязательно, тем более, с учётом того, что Антон не совсем понимает, как выстраивать нормальные отношения. За свои двадцать восемь он так и не успел попробовать на вкус серьёзную любовь, поэтому сейчас спешить особенно не хочется. Иногда Шастун думал, что если бы они с Кузнецовой не начали бы спать, а просто бы продолжали общаться, то когда-нибудь это могло бы превратиться в отношения. К счастью Антона и к сожалению Иры, этого не произошло, потому что сейчас Антон заваливается на диван своего парня, чтобы смотреть с ним какую-то глупую американскую комедию и целоваться. Много целоваться. Антон чувствует себя героиней той комедии, которую они смотрят: та тоже не может быть с парнем из-за их глупых надуманных проблем, а в конце они всё же вместе счастливо уезжают в закат. Антон надеется, что в этом они с Арсением тоже будут похожи. Пока всё получается, как надо. Антон так и засыпает: со сладко посапывающим Арсением на груди и своей рукой, запутанной в тёмных отросших волосах.

***

Через пару дней выписывают Егора, и тогда Антон с Арсением едут его забирать. У Антона с Егором произошёл какой-то коннект — Шастун по-другому сказать и не может. С Кридом почему-то не возникает каких-то барьеров при разговоре, поэтому Антон может ему рассказывать всё подряд, а Егор поддерживает беседу, рассказывая какие-нибудь свои истории. Когда же Шастун приезжает к нему с Арсением, тот с хитрой улыбкой подмигивает Антону, и пока Попов выходит поговорить по телефону, он говорит, что рад за них. Арсений же воспринимает эти переглядки по-другому, правда, Антон замечает это после того, как всю дорогу до дома он молчит, что вообще-то совершенно ему несвойственно. — Арс, что случилось? — снимая кроссовки, спрашивает Антон. — Ничего, — в Антона прилетает, как ему кажется, укоризненный взгляд. — Хорошо, я ревную, — закатывает глаза. — К кому? К Егору? — смеётся Антон. Только после того, как замечает ничуть не расслабившиеся лицо Арсения, добавляет: — Арс, тебе не за что переживать, мы с Егором просто хорошо общаемся. Максимум наших отношений — дружба. Антон подходит ближе и кутает Арсения в объятия, целуя в макушку. Так и стоят какое-то время — на деле минут пять, не больше; арсеньевское шило в заднице не даёт тому долго ничего не делать. Они стали больше проводить времени вместе, и Шастун понял, что вообще-то то, что они когда-то дружили, совершенно не имеет никакого значения кроме воспоминаний, потому что сейчас они уже совершенно другие люди. Арсений больше не крутой взрослый друг, который купит пиво и сигареты, посадит за руль, он теперь не тот, кто ходит на пары раз в неделю или раз в месяц, работает у отца и как бы он не отнекивался девять лет назад, посылая того на весёлые три буквы, сейчас он признаётся, что ему даже нравится. Отец у Арсения непростой человек: он строго придерживается правил и всегда заставлял Попова младшего следовать им, в то время, как Арсений любил их нарушать, потому что так интереснее. Но сейчас он больше не ссорится с отцом по телефону, швыряя тот об стены. Тот понял, что сын вырос, а Арсений понял, что лучше не спорить с папой, а делать так, как сам хочешь. Так он и поступает последние девять лет, доказывая родителю, что и сам чего-то стоит, что без правил можно уживаться. Мама у Попова характером во многом мягче мужа, поэтому во время их ссор постоянно металась между двумя огнями, что ужасно раздражало Арсения, но сейчас и тут всё изменилось. Арсений рассказывает, что когда он изредка приезжал в Москву, они устраивали семейный ужин, разговаривали без ссор, отец его даже хвалил, а мама же предостерегала, чтобы ездил аккуратнее. Арсений вырос, полностью изменил отношения с родителями, и когда он разговаривал об этом с Антоном, тот только и мог, что удивляться. Раньше Арсений избегал семейных ужинов, уезжал к Антону или просто колесил несколько часов по городу в полном одиночестве. Ещё давно, когда только зарождалась дружба между Антоном и Арсением, второй сказал, что катается на зло отцу, катается, чтобы получить дозу адреналина, после которого всё кажется нипочём. Сейчас же Арсений садится за руль машины и едет на гонку только потому, что ему нравится ощущать лёгкость — такой вид проветривания головы, когда нужно отвлечься от рутины будних дней. Он больше не делает это кому-то назло. Не изменилось то, что Арсений всё так же мечтает о карьере актёра, но теперь он оставляет это мечтой, а не рвётся покорять кинематограф. Иногда хорошо, чтобы оставались какие-то недосягаемые мечты, чтобы всегда было к чему стремиться, но Арсений считает, что вполне счастлив и без кино. Антон же больше не шестнадцатилетний мальчик без мамы и папы — которого он не видел. Отец появлялся в его жизни так часто, как и те самые папаши, которые вышли за хлебом и не вернулись, то есть ровно ноль раз. Отец был человеком, который просто не успел вытащить, но для маленького Антона он был привидением, блеклым рассказом матери — рассказом, который с годами менялся. Поэтому к шестнадцати годам Антон понял, что не так уж и нужен ему отец. Зато в пять лет, когда Антон впервые поинтересовался, почему всех детей на велосипеде учит катать папа, а его мама, та сказала, что тот в командировке. Шастун, конечно, поинтересовался, что такое командировка и поверил словам мамы — ему всего пять лет, он наивный ребёнок, что бы ему тогда ни сказали, он бы поверил, ведь это мама, и врать она бы точно не стала. В одиннадцать Антону сказали, что папа погиб; трагедию из этого мальчик не устроил. Как можно скорбеть по тому, кого ни разу не видел, о ком ты знаешь только имя и то потому, что мама решила, что будет неправильно придумывать отчество и вписала туда имя отца своего сына. Конечно, Антон не был дураком и уже к четырнадцати годам понимал, что его обманывают, иначе почему мама не рассказывает, при каких обстоятельствах погиб отец, почему ему не разрешают съездить на кладбище? В шестнадцать вся правда всплывает: мама рассказывает о том, как случайно залетела. «Случайно — это шла, шла и упала на хуй, и мужик кончил; а то что говорит мама — это называется безответность, но уж точно не случайность», — подумал про себя Антон, но вслух озвучивать не стал — и так было видно, что маме непросто даётся рассказ. В общем и целом, на какой-то вечеринке не предохранялись, а дальше по классике: ему ребёнок в двадцать не нужен, и он просто съебывает в закат. Банальщина. На что он рассчитывал? Антон ни на что и не рассчитывал, просто хотел знать правду. Огонёк, горевший любопытством внутри парня, наконец-то, потух, и наступило внутреннее спокойствие, но длилось это умиротворение от силы недели три, а дальше после полного врачебного обследования, которое маму заставили пройти на работе — зачем, Антон не знает, он не вдаётся в подробности, надо — значит, надо, — у матери обнаруживают рак. Да, боже мой, даже тут все по классике дешёвых мелодрам, что дальше? Прекрасный принц, который вытащит из всего этого дерьма и увезёт в закат? Спасибо, не надо. С мамой Антона врачи не теряли надежду. Даже вроде бы появился намёк на ремиссию, вот она чувствовала себя лучше, вот её отправили домой, потому что лекарства начинают помогать, но так говорят Шастуну. На самом же деле она сама настояла на том, чтобы провести последние дни дома с Антоном, это она просила врачей говорить сыну ложь, чтобы тот меньше волновался, это она умерла на пятый день дома, это она любила сына, несмотря ни на что. Это он остался один. Это он потерял мать. В этот момент — очень вовремя — в его жизни появляется бабушка; та самая назойливая старушка, которая заполнила бумаги на опеку и забрала внука к себе. Из-за траура обоих была куча ссор, которые прекратились только после выхода Антона из тюрьмы. Антон больше не скорбит по маме, как когда-то давно; ещё в восемнадцать в голове постоянно витали мысли о её смерти, приходилось перекрывать их экстримом, адреналином, который дарят гонки. Когда гонок стало мало, он спасался бьющим в голову азартом: сможет ли он угнать ту или иную машину. В эти моменты некогда было думать о чём-то, кроме как о плане, и том, как сделать так, чтобы не попасться. Сейчас Антон и не думает о том, чтобы угнать машину — ему это больше не нужно, потому что он свыкся с той мыслью, что люди смертны. А за рулём ощущается контроль над своей жизнью: либо он сейчас свернёт в столб и умрёт, либо поедет дальше. В голове Антона в этом плане всё стало легко и просто. Самое главное, что они оба больше не молчат, а говорят всё то, о чём думают, как и обещали друг другу. Молчание, которое несколько лет назад привело к тому, что Арсений загнался и просто сбежал от всех проблем, не сказал Антону о чувствах, решил всё за двоих — больше им не подходит. Они изменились. Они стали старше, мудрее, поменялись их приоритеты, теперь они думают совсем по-другому, и это не плохо. Только теперь они совершенно новые люди, и им нужно узнавать обновлённые версии друг друга. Чем в ближайшее время и планируют заняться.