~ Ночь ~
Прохор Николаевич очень любил ночной небосвод.
Звёзды.
Луна.
Кометы.
Планеты и другие драгоценности вселенной.
Это было страстью его.
Его любовью и вдохновением.
С детства самого тянуло Прохора к небу ночному.
К звёздам ярким.
К барыне — Луне.
Об этом отец его прознал — Николай Прохорович.
Он поддерживал интерес сына, от чего, однажды, на шестнадцатилетие, подарил сыну младшему телескоп. Неимоверно счастлив был юноша.
На время, вражда отца и сына была окончена.
Мог часами, ночами сидеть за телескопом Луначарский, изучая небосвод ночной.
Но как только шаги слышал он, так сразу прятал подарок долгожданный, ибо матушка его, Маргарита Михайловна, пресекала любовь сына к звёздам.
Будто бы боялась чего-то.
Будто бы боялась за сына.
Но что такого в любви к звездам и луне?
Прохор так понять не смог.
Но, если бы не тяга его к красоте ночной, не встретил бы он тогда…
[ Ночь.
И лишь она одна.
Юноша, под покровом темноты, вышел на улицу, что бы вновь внимание звёздам уделить.
Лег на траву он летнюю, да руки за голову закинул.
Лёгкая улыбка была на лице полноватом.
Глаза его, ореха доля, в небо глядели, рассматривая каждый кусочек, каждый уголочек.
Но идиллия пропала его, как только плеча его округлого коснулись. Опешил Прохор Николаевич. Подскочил сойкой испуганной, да дальше от источника страха отсел. Лишь через несколько секунд в темноте ночной различить фигуру девичью смог.
— Я Вас напугала? Прошу прощения — молвил голос звонкий. — Кто Вы? — взглотнул юноша, да брови расправил свои. — Меня Лиза зовут. Елизавета Анатольевна. Я соседка Ваша — вновь посмеялась она, да локон волос светлых заправила за ухо розоватое. — А Ваше имя как? — она руку ему свою протянула. — Прохор Николаевич… — опешил, видать, Луначарский, но руку свою протянул тоже.С дня того встречаться ночь каждую стали они.
Их объединили звёзды.
Их объединила луна.
Их объединила любовь… ]
Очнулся ото сна мужчина.
Луна светила за окном.
Сколько бы не пил он.
Сколько бы не забывался.
Не мог смеха забыть ее.
Не мог глаз забыть ее.
Не мог забыть ее.
Ее — Елизавету.
Мужчина сел на край постели, руками лицо закрыв.
Лодкой венецианской, руки по лицу его плыли, ощущая кожу жирную, до боли, противную.
Таких же волос коснулись они.
Мысли путались.
Туман окутал разум.
Вдруг, резко голову поднял он, на стол рабочий глядя.
Ничего.
Ни водки, ни письма.
Тяжёлый вздох.
Медленно, слегка покачиваясь, встал глава семейства, да из каморки вышел своей.
Опирался о стены светлые он.
Тяжело дышал Прохор.
Сердце его сжималось сильно. Тошнило.
Шоркал тихо он, еле ноги перебирая свои.
Вокруг темнота…темнота.
Лишь тихий шепот раздавался в далеке.
Направился на звук неведанный мужчина.
Небольшая комнатка.
Окно, от него, по сторону левую, шкаф, по правую кровать, где сидели двое. Наденька и Ваня.
Они, и в правду были очень близки.
Не мог без сестры старшей уснуть будущий поэт.
В один момент, глаза его небесные прямо в душу сестры глядели. Маленькие ручки его коснулись ее. Дыханье тише стало.
Девушка вздохнула тяжело, сажая брата на колени свои полноватые.
— Ваня, я не могу сделать этого. Ты сам знаешь, какие последствия быть могут — заявила старшая, касаясь подушечкой пальца кончика носа мальчика. — Ну я прошу тебя, Наденька. Ну миленькая. Я совсем не могу уснуть без этого. Сестрица, родненькая, ну, пожалуйста! — взгляд щенка делал юный Луначарский, сжимая руки сестры.Задумалась Надежда.
Прислушалась она.
Тишина.
И лишь она одна.
Огляделась она.
Темнота.
И лишь свечка горела одна, даря совсем немного света.
Тяжёлый вздох.
Начала качаться легонько дева, да брата обнимая за спинку.
Будто бы укачивая его.
" О, прекрасная звезда, Тебя молю уж всем я сердцем Мою любовь оставь ты на всегда, Оставь же навсегда ее ты скердцем О, великолепия Луна, Молю, услышь любовь мою, Ведь она настолько велика, Что не видит боль твою. "Пела Надежда колыбельную. Колыбельную матери своей.
Лишь она успокаивала младшего. Лишь она могла проводить его в мир Морфея…
Но не успела и допеть ее дочь третья, как дверь в комнату их резко отворилась.
Прижала к себе ребенка сестра, да глаз небесных отвести не смела от гостя ночного.
Тяжёлый вздох.
Рычанье дикой кошки.
Будто бы фальшивила виолончель. Будто бы остановилось время. Тяжёлые шаги все ближе и ближе становились.
Полы скрипели, рыдали под ними. Остановилось сердце.
Запах водки в нос ударил.
В ужасе диком дети на отца своего смотрели, не зная, куда и деться им.
В момент один холод пробежался по спине.
Будто бы кто-то ещё был в комнатушке этой темной.
Свеча потухла.
Тишина.
Мрак кромешный.
Шум раздался молнией заката.
Шаги быстрей стали.
Подошёл к кровати отец.
Никого.
— Где же вы? Куда пропали?! — рычал мужчина, пытаясь отыскать детей в темноте.Но никто не отзовётся.
Попрятались Надя с Ваней.
Возле кровати топтался отец их. Младший, что под ней лежал, рукой рот закрыл, тихо роняя слезы страха. Он видел ноги его.
Слышал рык его.
Дрожал от страха пронзающего мальчик.
Никогда не забудет ужаса пережитого.
Подошёл к окну Прохор.
Кто-то за шторами стоял, явно. Ухмыльнулся он.
— Выходи по-хорошему, маленькая дрянь. Я просто поговорю с тобой, не более — спокойно шипел он, резко шторы бордовые вскрывая.Свет лунный в лицо его ударил. Никого.
Стену ударил Прохор Николаевич, злясь.
Шел он к шкафу, по лунной дорожке. Резко дверцу открыл.
Темнота.
Рыться начал в вещах он.
Уйти хотел, в другом месте искать, но в момент последний писк услышал он.
На лице улыбка расплылась.
Дочь из шкафа свою вытянул, от чего та на паркет упала.
— Ну наконец! — тот к ней нагнулся, прямо в глаза глядя — Как ты посмела? Как посмела?! — кричал он на нее. — Прости, отец! Я не хотела! Умоляю, прости меня! — отползла девушка от него, к стене холодной прижимаясь.Страх сковал все.
Видел все это Ваня.
Сердце его ещё сильней сжималось. Сестру его любимую насилию отец родной подвергает.
Как же хотелось защитить ее.
Как же хотелось спасти.
Но знал мальчик, что ничего сделать не смог бы…
Воздух спертым был.
Дышать нечем было.
За волосы русые взял отец дочь, да к лицу своему медленно притянул. Слюни капали на лице ее белое. Запах спирта в нос ударил вновь. Боль тело копьём пронзала, а глаза закатывались от мерзости и тягости
— Кто позволял тебе делать это?! Кто?! Я убью тебя! Знай! Я убью тебя! — волосы сжал сильней мужчина, да ударил ее головой о стену хладную.Глухой звук.
Тело на пол упало.
В руках волос клок остался.
Будто бы в себя пришел Прохор.
За голову он взялся, в ужасе на тело дочери глядя.
— Что происходит? От чего кричите вы? — в комнату сын старший ворвался.Картины всей не видел он.
Лишь по дыханию понял, что отец здесь.
За руку его дрожащую взял, да в комнату родительскую отвел.
— Что произошло, отец? Что Вам Надя сделала? — юноша лекарство достал, да в воде развел — Я не знаю, что было со мной — мужчина за голову взялся, дрожа — Она спела ее колыбельную. Моя Лиза…моя бедная Лиза… — слезы сами катились из глаз.Тяжёлый вздох.
Дал выпить лекарство отцу сын, да уложил на кровать.
Сел рядом с ним, кладя руку свою на чужие.
Медленно, голову свою повернул к Виктору Прохор, всхлипывая.
Как же жалок был он.
— Виктор, я сошел с ума? — лист не упадет. Дождь не пойдет.Смотрел на него Луначарский. Сверчки скрипели за окном.
Луна совсем не освещала ничего. Жалел отца своего Виктор Прохорович.
Жалел этого несчастного человека. Горько ему было, что не будет все, как прежде.
Что переменилось все.
— Я не знаю, отец. Вам стоит отдохнуть — он руку чужую погладил.Сидел с отцом, пока не заснул он. Виктор встал, да вышел, дверь за собой закрывая.
Тяжёлый вздох.
Он быстро направился в комнату сестры.
Им он тоже помочь должен.
На полу сестру в отключке видел и слышал всхлипы из-под кровати.
— Я должен был раньше прийти. Простите — юноша поднял на руки Наденьку, да на кровать уложил, по голове гладя русой.После нагнулся старший, под кровать заглядывая.
Увидев Ваню, улыбнулся, да руку протянул свою холодную. Замешкался брат младший, после вылез.
Поняв, что Виктор это, разрыдался, прижимаясь к нему.
На руки поднял Ваню Виктор, макушку целуя светлую.
— Все хорошо, Ваня. Все хорошо. Тебя никто не тронет. Я рядом — рядом с сестрой уложил юноша мальчика — Защищай сестру, ладно? — и кивка дождавшись, удалился Луначарский.Хранит в доме он спокойствие и тишину.
Спасает всех всегда.
Но никто не в силах спасти его.
Это коробит его, заставляет уныть, но, а как иначе?
Ибо это крест его…
