Скрытая папка или секрет своего одноклассника

Божественное к нам всегда так близко, Что ближе не бывает ничего, В неведомой дали не нужно рыскать, Оно в биенье сердца твоего…

Ошарашивающе. Слишком непонятно. Одно дело ситуации, когда не понимаешь новую тему предмета, по которому у тебя всегда не получается понять с первого раз, когда не можешь уловить конкретную тему разговора, слыша лишь крупицы главного. Другое дело, когда оказался в такой огромной жопе, что аж уронить прозрачную слезу хочется от негодования и размышлять. Размышлять, размышлять, размышлять, пока мозг не начнёт плавиться в этих раздумьях, а голова станет чугунной как ванна. Все эти размышления неспроста, но всё равно не в этом основная проблема. Проблема в том, что исправить уже ничего не можешь. Ни на что не можешь повлиять своим мнением — ведь Виктория уже скрылась за дверью в своей студии, напоследок говоря, что вещи поищет для Серёжи, стоящего сейчас неподалеку, также ошарашенно глядя вслед уходящей девушке. — Я что-то совсем не понял, что она имела в виду, — подает голос в пустой, кроме них, студии. Студия в самом-то деле — неплохая. Чёрно покрашенные, ровные стены, одна из которых украшена светящейся гирляндой, немного похожей на ту, которую включил вчерашним днём Ваня. Золотистые включенные огоньки гармонично и слаженно вписываются в интерьер. Они не доходят до пола, оставаясь висеть над ним в десятке сантиметров, иногда раскачиваясь из-за открытого пустого окна, без всяких тюлей и простеньких занавесок; даже подоконник абсолютно пустой и никак не украшенный — Вика как-то раз ответила на вопрос Вани, связанный с этим, говоря, что не любит, когда комната заполнена безделушками. Проще говоря, Складчикова фанат минимализма. Помимо этого в студии находятся два не подвешенных зеркала. Одно, так же как и окно, простенькое и самое обычное. Второе же более красивое и современное. Напротив них стоит комплект студийного света фирмы «Godox». Фотокамера и объектив, штативы, фон и прочее находятся в студии. Естественно, это не особо удивительно. В общем и целом, всё великолепно и со вкусом. Ваня не зря выбрал Складчикову. — И не поймёшь, — тихо прошептал Бессмертных, разуваясь. Да. Серёжа не сможет понять, как Ваня сейчас волнуется, как его длинные пальцы совсем на кончиках замёрзли и стали практически ледяными. Серёжа не сможет понять, что Ваня сейчас ощущает внутри себя. В нём борются два варианта: сбежать, чтобы только пятки сверкали, и поступить как трус и слабак, или смириться и принять будущие последствия, матерясь про себя на весь чёртов мир. Ваня, конечно же, не слабак. Смелый и не принимает глупые решения. Не зря всё-таки отличник и хочет получить золотую медаль. — Почему? — звучит тихий голос Серёжи. Всё-таки услышал, зараза. Или поймёт?.. Всё возможно. Всё возможно. — Не знаю, Серёж, не знаю, — слабо отвечает, не давая каких-то возможностей понять. Ваня начинает снимать свой красный шарф, в мыслях вспоминая песню какого-то парня, где в тексте было упомянуто про «и твой красный шарф совсем не ебучий». Усмехается, краем глаза замечая Серёжу, который даже и не начал раздеваться. — Что, Серёж? Даже сам не заметил, как начал называть одноклассника по имени, а не «кучерявый» и прочими прозвищами, звучащими в его речи. Пешков всё же не утратил эту привычность в своей реплике, но вместо тех же прозвищ, звал его простенько и миленько — «Ванюша». Это привычное для ушей «Ванюша», если по секрету, очень нравилось самому Ване, кому было и адресовано. Будто эта мягкая «В» начале и шипящая «ш» в конце дают своим звучанием атмосферу чего-то родного, знакомого, любимого. Слишком несуразно и очень по-гейски звучит, если говорить по современному, но Ване нравится. — Почему ты сказал, что я не смогу понять? Ты Вань, знай, у меня со слухом всё в порядке, — Серёжа в своей просьбе принципиальный, звучит не сколько волнительно, сколько пугающе. И не в Серёже даже дело, а в самом Ване, стоящем впереди, глядящем на приоткрытое сверху окно, сквозь которое отображается синева. Небо. Без облаков. Красиво. И сказать не знает что, как объяснить так, чтобы отстал с этими вопросами от Бессмертных, без особо большого откровения. Хотя, если так подумать, то откровение самостоятельно «вылезет», когда Складчикова выйдет да скажет Сергею: «Вставай вместе с ним!», а после камера, вспышка и фото. Фото. Фото. Фото. — Я… — Ваня! Что стоишь? — он не успевает договорить, как его нагло перебивает голос вышедшей Виктории, подходящей к нему. Блондинка не сердится — это её характер такой, пунктуальный. Она не до конца закрывает дверь. Своими пальцами держит в руках чёрного цвета вещь. — Время не тяни, переодеваться давай иди. Ты же взял вещи? — безмолвный кивок. — Так вот и иди! — Ну ты же сказала, что тематика будет необычной… — парень припоминает текст первого отправленного сообщения, где Складчикова чётко сказала, что будет в стиле волшебства и лесного округа. Обычно они всегда всё обговаривали заранее, проходясь по всем пунктам, но Вика один раз обмолвилась — примерно через три встречи — что иной раз и сама может принимать инициативу, на что Бессмертных смущённо кивнул, соглашаясь «таким неожиданным сюрпризам». Сейчас же что-то сломалось походу в планах. — Да, я знаю. Помню. Но в том месте, где я хотела, случились какие-то неполадки, что ненадолго его закроют. Поэтому, чтобы не обрушить полностью настрой, у меня есть предложение получше. И его в скором времени ты узнаешь. Давай иди уже. — Вика начала подталкивать Ивана рукой на его пояснице вперёд. Сам Ваня не понимал и ему не давали понять — женская рука слишком настойчиво торопила — что узнает в скором времени? Что ждать от этой девушки? Она же словно вулкан. И только гадать остаётся, когда этот вулкан начнет действовать. Знали — проходили. Если они знакомы около года, примерно на пятом месяце этот первый случай так нежданно заглянул к Ване. — Всё. Понял, принял. Иду, — не стал противиться, по пути ухватив рюкзак со своими вещами, заходя внутрь отдельной комнаты для переодевания, где лежит куча прочего хлама — пока не предназначенного для работы. Успевает перед тем как закрыть до конца заметить карие глаза, смотрящие на него со всеми эмоциями подряд. От непонимания до большого интереса. Возможно, Серёжа хочет найти ответы в самом Ване — ведь именно глаза обычно и выдают всё — но Ваня сам не знает, чего ожидать. Пожимает плечами, полностью скрываясь за дверью. Даже не увидел кивок. — Я, конечно, понимаю, что ты, Серёж, не хотел первоначально в это вступать. Но… Согласишься присоединиться к Ване? — Складчикова обращается к молчаливому Пешкову, уже успевшему за короткий период всё осмотреть, разуться и снять куртку. — К Ване? Ты имеешь в виду в сам процесс? — Серёжа хмурится, опуская брови чуть вниз, поправляя верхнюю одежду. — Ну да. Я не настаиваю особо, но буду очень благодарна тебе, если согласишься. Ты как? За? — она спрашивает его мнение, смотря своими голубыми очами. Смотря так, с такой сильной надеждой, будто это стоит всей жизни и если Сережа сможет отказаться, пронзит своим решением сердце, оттолкн1т вперёд, порвав последнюю ниточку той самой надежды навсегда. — Согласен, — кратко, ясно. Это всё звучит, на самом деле, до жути интересно; начинает гореть бушующий яркий огонь некого возбуждения внутри. Интерес повышается, терпение уменьшается, держится на небольших количествах, потому что осознание того, что будет фоткаться вместе с Ваней, пределом всех мечтаний, бьёт под дых. Хочется. Хочется сильно. — Спасибо, — в её глазах виднеется огромная благодарность за то, что согласился. — Тогда держи, вот, рубашку. Я вижу, что ты в тёмных джинсах, и это очень-очень хорошо, — она отдает ему чёрную рубашку его размера, забирая куртку с предплечья к себе. — А где мне переодеться? Там же, где и Ваня? — Сергей оглядывает помещение, кивая в сторону закрытой двери, куда зашёл переодеваться одноклассник. — Тебе не обязательно — только рубашка же. Можешь тут. Не волнуйся, я пока настрою аппаратуру, — шаги женских каблуков раздаются по студии. — Окей, без проблем. Он и не стеснялся, не волновался особо — не имеет такой боязни, как бывает у Бессмертных. Что в этом такого? Если он ненадолго снимет розовую толстовку и заменит её на рубашку, ничего сверхъестественного не произойдет. Поэтому, как и сказал девушке, без проблем стягивает толстовку и кладёт на стоящий рядом диван. Он таких же тёмных оттенков, как и его рубашка, которую сейчас тот застёгивает на пуговицы. Оставляет лишь первые две сверху незастёгнутыми, поправляя в конце скомканный воротник. Подходит к обычному зеркалу без жёлтых лампочек, разглядывая себя, смотря на отражение. На него глядит парень с хорошим телосложением, с нормальным ростом, не слишком высоченным, как у того же Бессмертных, с карими глазами, полностью «тёмный». Носки, джинсы, рубашка — всё чёрное. Не были чёрным лишь светлые многочисленные кудри, сейчас отлично вписывающиеся в образ для фотосессии. Хотел только понаблюдать за Ванькой перед камерой, делающим различные позы под стать фотографу, а вышло так, что сам будет вместе с ним же, пытаясь стать фотогеничным за пару часов. Только вот, какие они будут? Стандартные? Самые обычные? Или же совсем наоборот, совсем другими? До дрожи любопытно узнать — потому что чувствует, спрашивать бесполезно, ничего не получит. И так за душу берёт. Серёжа осматривает себя до того момента, пока закрытая до этого времени дверь, отворяется, показывая через несколько секунд уже переодетого Ваню, тихонько закрывающего за собой. Серёжа задерживается своим взглядом. Смотрит снизу вверх, изучая Бессмертных, сглатывает — Ваня сильно преобразился, да так, что того старого Ваню будто подменили, показывая совсем другого. Нового. Белая рубашка, так же как и у Пешкова, не застёгнутая двумя верхними, прозрачными пуговицами, открывает вид на бледные ключицы парня. Она не длинная, среднего размера, но на теле Бессмертных сидит свободно. Достигает худых бедер, поверх которых надеты такие же белые джинсы, что стало удивительно для Серёжи — он ещё никогда не видел такого Ваню. Вместо привычного образа, состоящего из безразмерных худи и штанов — перед ним появился будто божий ангел. — Ну… Я готов, — зелёные очи бегают по всем углам, показывая, что они слишком много значат сейчас, помимо прочих вещей. Подходит ближе, вперёд. Носочки такие же беленькие, чистые. — Слышу, Вань, — проносится женский голос со стороны аппаратуры. Девушка периодически нажимает на разные кнопки, глядит сквозь фотоаппарат — проверяет систему. Ваня встаёт рядом с Сергеем сбоку, со всеми видами смущения осматривая стоящего поблизости одноклассника. Тот невозмутимо облокотился спиной о чёрные стены рядом с зеркалом, сложа руки, благодаря тёмной одежде практически сливаясь. Ване стало неловко. В таких случаях они ещё не бывали; до одури непривычно. Растерянность так и летает около них, только не доходит до трудящийся Виктории, не замечающей состояние двух парней. Больше всего потерян и встревожен Бессмертных — это можно понять по розоватым щекам и по дрожащим рукам. А Серёжа… А у Серёжи язык не поворачивается назвать Ваню «просто Ваня», по имени не хочется — хочется назвать его всеми прекрасными милостями, из-за которых розоватые щёки станут ещё алее. Говорить те прозвища, которые используются в речи парней для девушек в отношениях, двух влюблённых людей. Вот те знакомые всем, ванильные — «котенок, солнышко, чертёнок, совёнок». Перечислять их всех множество раз. А у Сергея такое же ласковое, милое слово — «ангел, ангелок», звучащее в его голове, которое так хорошо в этот момент описывает смущённого, растерянного Ванюшу, всеми силами пытающегося скрыть своё состояние рядом с абсолютно спокойным Серёжей. Крылышек только не хватает с мягкими, белоснежными перьями. Если приглядеться, они похожи максимально на «Инь и Янь». Чёрный и белый. Полные противоположности. Наверное, так оно и должно выглядеть. Ваня у нас — отличник, сидит на первой парте постоянно, ни с кем не дружит и не общается кроме самого Серёжи, не пьёт, не курит, даже не парит. Серёжа совсем другой — где-то троечник, где-то хорошист, предпочитает сидеть на самых последних партах рядов со своими «кентами» — друзьями-товарищами, пьёт редко, курит не часто, парить у него любимое дело. Совсем разные. Совсем несовместимые друг с другом. Но кто сказал, что это плохо? — Всё, ребят! — слышится отдалённый голос Виктории. Она поворачивается к ним, вешая на свою шею фотоаппарат. Указывает руками на задний план. — У меня всё готово. — Хорошо, — отвечает Ваня. Серёжа молча кивает соглашаясь. Бессмертных двигается в сторону белого фона, освещённого с нескольких сторон включёнными лампами. Их свет яркий, падает на стоящий в центре единственный стул, такого же белого оттенка. Ваня слышит позади себя негромкие шаги — Серёжа. У Вани внутри себя загорается детская наивность, дающая постоянный проигрыш — ему почему-то казалось, что свет ламп и белые стены за спиной будут на готовых фотографиях сливаться с его одеждой. Ха-ха. — Ваня, садись на стул, ногу на ногу и закинь руку назад, на спинку стула. А ты, Серёж, встань позади него и положи обе ладони тоже на спинку, — Складчикова начинает командовать, говоря первую позицию двух парней, повторяющих беспрекословно заданные им действия. Один садится, второй встаёт сзади. На Ваню падает свет включённых ламп с двух сторон, приходится маленько сощуриться от такой яркости, но она вскоре убавляется — стоило лишь заметить Виктории. Одна рука, левая, как и сказала Вика перед этим, закинута через спинку, находясь в воздухе. Вторую, правую он располагает на своём левом бедре тыльной стороной вверх. Он отчётливо ощущает сзади стоящего Серёжу да и ловит краем глаза его две ладони на поверхности спинки. Бессмертных чувствует чужие пальцы, касающиеся прижатой собственной спины. Принимает расслабленную позу, не заостряя значительного внимания на однокласснике, смотря своими зелёными глазами прямо в камеру, которую держит Складчикова, чуть наклоняясь туловищем вперёд. — Угу. Вот так, — подбадривает девушка, и в следующую секунду слышится звук вспышки — фоткает, делает несколько шагов в левую сторону, повторяет щелчки в том же темпе. Ване кажется, что он вообще не дышит — статуя. — Вань, опусти голову чуть ниже. А ты, Серёж, ещё поближе наклонись, — блондинка не убирает глаз с фотоаппарата, подавая команд. Ребята молча выполняют указанные действия. — Вот так, хорошо. Можно умереть от недостатка кислорода? Ване кажется, что да, можно — ведь чужое тёплое дыхание явственно ощущается около собственного левого уха. Дыхание своим исходящем теплом согревает, по спине моментально проходится холодок — из-за контраста ощущений. Повышение чувствительности к одним свойствам под влиянием других, противоположных свойств действительности. Имеется желание матернуться хорошенько на то, что тело так реагирует на простые, ничем не намекающие действия без всяких помыслов. — Теперь, — девушка оторвалась от фотоаппарата, придерживая его руками. — Вань, теперь расположи ноги вправо, корпусом к стулу — на своей спине, руки на пол, недалеко же, и смотри вверх. — Я не упаду? — растерянно спрашивает Бессмертных, убирая ноги влево. — Нет. Говорю же, расстояние небольшое. Тем более и ты не маленького роста, только держись посильнее на всякий, — уверяет Виктория, кивая на сделанные действия Ивана. — Серёж, ты же наклонись головой ещё ближе к Ваниному лицу. Ваня сглатывает от услышанного, пытается внушить себе спокойствие, убивая тревогу лишь тем, что в этом нет ничего страшного. Просто поза. Просто наклон. И просто, в который раз за два дня, близкое расстояние. — И сделай лицо, будто ты ухмыляешься над ним, — Вика вернулась к фотоаппарату. Бессмертных задрал подбородок вверх, смотря прямо на светлый потолок, не решая сталкиваться с карими глазами, горящими сейчас пуще прежнего, так, словно ему это только в плюс — находиться здесь, наклоняться ближе к чужому лицу. Не смотрит на него — делает вид, что его здесь нет, и он не стесняется со своим ебучим смущением. Вика же не заметит этот недостаток, ведь так? — Ваня, смотри на Серёжу, — а, нет — заметила всё-таки. Ну, попытка не пытка. Тем более единственная. С явной тяжестью убирает свой взгляд с «очень интересного» потолка, смотря прямо в дерзкие карие с той же дерзостью, вызывающе и со всей смелостью. Якобы минутой ранее не проявлял желание не смотреть на него. — Идеально. Спина начинает понемногу ныть от жёсткой мебели, волосы то и дело падают на глаза, приходится сдувать падающие случайно короткие светлые прядки вверх. Вернулись, опять упали. Сука. Серёже в этом плане хорошо — у него кучерявые волосы, а кудряшки не мешают, не падают. Держатся прекрасно, даже с наклоном, еле как доставая до его бровей. А взгляд… Ваня такого ещё не видел за два года. Такой глубокий, проницательный, пронизывающий насквозь. Где-то промелькнула томность. Глаза чуть с прищуром, опустились на… Ключицы! — Убери, Серёж, прядку, — Вика, блин! Зачем ты это сказала? И так нормально было. Но Ваня придержал острый язычок, стискивая зубы, хмурясь от такой несправедливости! То взгляд на свои ключицы, то «убери, Серёж, прядку» сильно внушали треснуть обоим, обескуражили навалом. Длинные Серёжины пальцы осторожно тянутся к его лицу. Ваня бы фыркнул, отвернулся и не дал бы касаться себя, даже на том основании, что касания Пешкова в самом-то деле действительно осторожные, аккуратные. Можно подумать, что он касается не его лица, а мордочки маленького животного под страх и риск — укусит, цапнет, сделает больно или даст себя погладить легонько да сфотографироваться. Невесомо столкнулся с мягкой кожей с румянцем, убрал скрупулезно мешающиеся прядки с Ваниного лица. А у Вани в груди устрашающий, огромный погром, стучащее сердце, что почувствовать и услышать можно непрерывные скоростные стуки. Кажись, даже мёртвые бабочки воскресли от обычного касания одноклассника. — Всё. Знакомые звуки щелчка. То же освещение. Надо же — Ваня даже уже забыл про свет включённых ламп. — Теперь становитесь около стены. Оба. Ване и выдохнуть от происходящего не дали несколько секунд, как голос Складчиковой слышится с новыми указаниями. Ваня сделает, Ваня выполнит также беспрекословно. Ведь в кой-то веки ему это начинает… нравиться. Нравиться. Безоговорочно. Это для него становится удивительной новостью, появляясь среди тысячи взрывов с матерными словами. Всё-таки мёртвые бабочки не успели воскреснуть, как уже перевернули его мир вверх ногами, не дав привыкнуть. Что за чертовщина, блять, творится? Парень блаженно выдохнул как только спина больше не касалась твердой поверхности стула, а равновесие вновь возвратилось. Резкого небольшого головокружения и темноты перед глазами не было, и на этом спасибо. — Ваня, спиной к стене, и чуть подогнись опускаясь. Серёжа, ты встань перед Ваней, руку на стену, рядом с его лицом. — Вика, ну ёмае! Пахнет опять же сущей несправедливостью. Судорожно выдыхает, как только спиной ощущает прохладу тёмной стены. Жёлтый свет рядом стоящего зеркала попадает на его живот, подбородок, выявляя слабую тень. Как и на полу, так и на самой стене. Личного пространства стало резко не хватать, стоило только с левой стороны от себя увидеть Серёжину правую руку, а после и самого Пешкова. Ноги подкашиваются, но не от слабости от его взгляда, а так, как сказала сама Виктория. Не тот случай! Хочется сказать язвительно: «Ха, схавал!», но Ваня продолжает молча выдерживать эту сладостную пытку фотосессии. Кажется, это точка невозврата. Или нет. — Вань, без рубашки! Сними её, — Вика! — Зачем? — впервые за долгое время молчания отвечает Бессмертных, вскидывая голову вверх. Неверяще смотрит на Складчикову. А та на «расслабоне» подходит ближе к ним, опуская фотоаппарат — тот держится на женской шее. — Затем! — твёрдо, без возражений. Хочется сто раз огрызнуться, с возражениями оторваться от дела, сваливая наконец-то домой, больше не терпя находиться в этом помещение, в этой фотостудии. Но Ваня — слабонервный. Ваня так не сделает ни за что. Не при каких условиях. И это огорчает его очень сильно. Без уважения к себе, как это было в декабре. Снимает одним, практически, махом с себя белоснежную ткань, сразу вздрагивая от контраста ощущений, чувствуя грудью холодок студии. Внимательный взгляд карих глаз смотрит на него беспрерывно, без задержки, будто бы хочет въесться в него, в его тело, на котором остались лишь белые джинсы да носки, всё ещё скользящие по полу. «Не смотри. Пожалуйста, не смотри на меня!». Это волнительно до одури. До кипения собственного мозга; затуманенным рассудком смотрит прямо в карие своими очаровательными зелёными из-под густых дрожащих ресниц тёмного цвета. Обнажение не до конца, но так влияет на их обоих. Вспышка. Знакомые звуки щелчка. Но это не всё, как хотелось бы Ване. Тесно. Близко. Горячее дыхание с двух сторон. Интимность так и сыпется с них. Двойная точка невозврата: — Ваня, сними джинсы, Серёжа также, но только замок расстегни. Бессмертных дрожащими, как и его ресницы, руками начинает спускать со своей талии джинсы со смущением от полного уже собственного обнажения, оставаясь на взгляд в одних лишь трусах — удивительно, они тоже белые. Звук молнии пронёсся по студии ненадолго по времени, а от очередного голоса Вики — «Возьми руки Вани в свои» — превратился во взрыв мозга и эмоций; безболезненно, с сумасшествием довольствуясь скорейшей реакцией светловолосого парня, своими руками берёт его без проблем, поднимая над головой цепкой хваткой. Сумасшествие дошло до самой высшей степени возбуждения и кипения собственного сердца, глазами видя перед собой чужие ключицы и грудь — Серёжа расстегнул все пуговицы, оставаясь в незастегнутой чёрной рубашке, закусил нижнюю губу зубами, выдыхая, бёдрами и всем голым телом очередной раз вздрагивая от ощущаемого холода. Серёжа по-собственнически положил вторую свободную ладонь на его талию. Ладонь тёплая, не холодная. Приятно. Ваня перед очередной вспышкой ощутил спереди себя: Чужой стояк. Чужое возбуждение. Возбуждение Серёжи, смотрящего на него в этот момент самодовольно и с усмешкой. И сам Ваня далеко не отстаёт — ему это сильно нравится. Сильно. До сжимания пальцев в чужой хватке. Ухмыляется — так влияет своей красотой и позицией на парня, двигаясь ближе к чужим тёмным джинсам, бёдрами касаясь других, чтобы стояк почувствовать. Улыбается — Серёжа выдыхает через нос, с талии руку перемещая на шею, слабо сжимая Ваню. И Ваня бы точно усмехнулся вновь, если бы у самого не начал вставать.