Скрытая папка или секрет своего одноклассника

— По пыльным дорогам удмуртским,

Как в детстве, пройдусь босиком,

Поранюсь до крови на узком

Проулке, где «Приму» чадили тайком.

Мне больно не от пореза,

Что красною нитью прилип, -

Здесь друг выползал из замеса,

Чтоб снова учиться ходить.

На столе Ваню встречает непредвиденная записка, вырванная из школьной обычной тетрадки в клеточку, завернутая и сложенная несколькими оборотами, показывая небольшой квадратик малого размера. Бессмертных хмурится, беря бумажку с края стола, около учебника по физике, аккуратно разворачивает и садится на свое прежнее место, читая. Он перед этим уже прелестно понимал, от кого эта оставленная бумажка с текстом. И оказывался прав, начиная про себя читать содержание с не очень ровным почерком — видимо спешил. «Ванюш, мы так и не обсудили про фотографии. Давай после школы зайдём за кофе, и после этого ты мне все объяснишь, хорошо? Жду потом тебя у крыльца», — гласит записка от Серёжи. Сам Ваня за ходом чтения становится всё мрачнее и мрачнее, бровки свои опускает и пальцами посильнее сжимает край бумажки — совсем не хочет сегодня всё рассказывать Серёже, и не из-за того, что не доверяет и прочее, хотя оно — доверие — до сих пор не сильно подтверждённое и не сильно искрит между ними двумя. Просто для этой темы нужно полностью быть уверенным в себе, чтобы так откровенничать. А Ваня к этому ещё не готов. Слабенький, очень слабенький. И дело даже в не том, что тут нужно время, потому что там так глубоко запущено — а там действительно всё так глубоко запущено. Ваня ещё боится потерять в себе равновесие после своего нерешительного рассказа, который произойдёт после этого последнего урока. Он боится потерять равновесие спокойствия и сдержанности, которые наполнялись все больше и больше после прошлых пройденных годов. Он этого боится. Не хочет потом себя по кусочкам собирать снова, вспоминая все события неприятного прошлого. А оно явно совсем неприятное. И даже думать об этом повторно — страшно. Бессмертных оборачивается, с глубоким разочарованием не отыскивает Серёжу среди наполовину пустого класса. Значит опять где-то шляется со своими дружками, кентами по школе. «Стопроцентно сейчас сидит в мужском туалете», — думает про себя Ваня, и от этих мыслей его передёргивает, мурашками покрывая. Лучше пусть к уроку сейчас подготовится, чем его мысли будут заняты Серёжей. Хотя бы до урока. А потом… …Во дворе гул орущих младшеклассников, гулящих по периметру школы, ждущих своих опаздывающих родителей, всё это смешивается с очередным хлопком двери. — О, Ванюш! Ну наконец-то, я уж думал, что тебя нужно начать искать. Вдруг потерялся ты где-то среди малышни, — смеётся Сережа, подходя к вышедшему другу… (?) — Ты записку прочитал же? — в его голосе слышится лёгкая неуверенность. — Очень смешно, Серёж, — закатывает глаза Иван, поправляя свой красный — «да-да, ебучий» — шарф, отходя от школьной входной двери, откуда выходят множество освободившихся от уроков учеников. — Да, читал. Я так и не смог понять, когда ты успел подложить ко мне на стол записку, когда я постоянно нахожусь в классе и никуда не выхожу, — они начинают спускаться по небольшой, короткой лестнице. Ваня говорит настоящую правду — он за все прошедшие уроки, кроме того случая в школьном туалете и выхода в столовую поесть, ни разу больше не выходил за пределы класса, что нельзя сказать по поводу Серёжи, каждый урок выходящего. И Бессмертных не может понять — когда парень успел? Или Ваня слепой, или тупой. Тут одно из двух, больше вариантов нет. Про событие, произошедшее в мужском школьном туалете, они больше не разговаривали, уже через примерно десять минут заходя в класс с хорошей отмазкой, сказанной Ваней — он то отличник, репутацию какую-никакую имеет: «Извините, что опоздали. Нас попросила перед уроком библиотекарша помочь ей с переносом книг, забыв предупредить вас»; вроде учитель истории и обществознания им поверил, перед этим тщательно всматриваясь в глаза двух учеников. Не разговаривали, да и места нормального негде не было, как и времени — Ваня, как самый пунктуальный человек, неизменяемый своим построенным принципам, на всех переменах сидел и готовился к урокам, чтобы пойти на золотую медаль, поэтому Серёжа даже не пытался его от этих дел отрывать, махая рукой. И если бы у него получилось, места нормального явно не было — туалет не вариант, там каждую минуту кто-то заходит с парилкой, а в остальных… даже около подоконника найдутся очередные мешающие слушатели. А вот сейчас возможность имеется — на улице разговоры плохо слышатся из-за проезжающих мимо машин и кипиша в вечернее время. — Да ты к математику после звонка подошёл, вот я и успел кинуть, — спокойно объясняет Серёжа, не видя в этом ничего необычного. Они выходят за пределы школы. — Ааа… Вот в чём дело, — многозначительно тянет русый, ругая себя за такую тупость. Второй вариант — он всё-таки тупой, а не слепой, хотя и книжки читает, к урокам готовится. Чёт он не подумал. — Кстати, где ты хочешь взять кофе? Просто ты там говорил про него, — Ваня успешно вспоминает содержание записки, где упоминается кофе. — Она недалеко находится от нашей школы, на соседней улице, — Пешков пытается показать своими пальцами правой руки примерное местонахождение ближайшей кофейни. Ваня всё равно не понимает, хотя ему и показывают дорогу. Он точно тупой. — Не надо, Серёж. Сейчас дойдём, и я пойму. Твои движения не дают мне никакой результат понимания, — Ваня останавливает Серёжин порыв, руками касаясь его плеч. Серёжа оборачивается, моментально сталкиваясь с Ваниным лицом, находящимся совсем близко — почти что нос к носу. Ваня улыбается, но руки с плеч не убирает, только одну, перемещает её на Серёжину поясницу, будто читая мысли Серёжи, кладёт свой миленький носик на место, находящиеся около шеи и плеча, перемещая другую свободную руку к себе в карман толстовки. — Вань, ты чего? Тебе плохо что ли стало? — с явным беспокойством спрашивает Серёжа, смотря на нежного Ванюшу, вдыхающего своим носом его приятный запах, похожий на карамель или корицу. Тот отрицательно машет головой — ему не стало плохо. — Прилив любви что ли появился? — усмехается, с выдохом унимая беспокойство. — А даже если и да? То что? — звучит совсем насмешливо около шеи. Из-за Ваниного дыхания она быстро становится тёплой, а надетый красный шарф мягко чувствуется около своей ключицы, тоже согревая прохладную из-за ветра кожу. — Эх ты… — только это он и произносит. Они продолжают идти в такой позиции и каждого, кажется, всё устраивает — никто не заикается об этом снова, лишь наслаждаясь порывами ветра и яркой осенью, чуть нагреваясь с помощью освещающего солнышка. Мимо люди шуруют туда-сюда, не смотря на эту необычную парочку. Кофейня встречает их сладким запахом выпечки и свежего, только что приготовленного кофе. Место стандартное, уютное. Увидев работающего сегодня баристу, они подошли к нему уже без прежней позиции. Около молодого человека, на барной стойке, сидел некрупный плюшевый мишка с чёрными глазками и с красным ярким бантиком. Он приветливо улыбался, что сделал и бариста, увидев новых зашедших покупателей напротив себя. Миленько. — Добрый день! Что будете заказывать? — его улыбка так искрила, что можно было заметить белые зубы моментами. Из них двоих Серёжа вызвался говорить заказ, попутно вытаскивая из кармана джинс свой телефон. Ваня стоял с ним совсем рядом, смущённо отвечая на улыбку работающего здесь парня, что сейчас смотрел на него, почти что не отрывая взгляда. Неудобно как-то стало, слабым румянцем покрылся. Сережа чуть толкнул боком Ваню, отгораживая его подальше от барной стойки. Бессмертных хотел бы возмутиться, что он его толкает, как под серьёзным взглядом карих глаз, кинутым на него секундно, сдался и встал за Серёжиной спиной, теребя кольцо. Ревнует что ли?.. — И вам того же. Можно нам, пожалуйста, латте без сахара… — у Серёжи на лице будто и нет недавней серьёзности — улыбается как чёрт, показывая свою «доброжелательность». — Вань, а ты что будешь? — Сергей повернулся к сзади стоящему Ване. — Капучино с двумя кубиками сахара, пожалуйста, — отзывается Иван, делая небольшой шаг влево боком, показывая себя. Он опять стал заложником серых глаз напротив. Кажется, Серёжа нахмурился ненадолго. Не, ну тут уж точно. — Хорошо. Латте без сахара и капучино с двумя кубиками сахара, — записывает бариста, включая терминал для карточки. Серёжа прикладывает телефон, слыша в тот же момент звук об оплате покупки. Бариста кивает. — Скоро ваш заказ будет готов! Серёжа кивает в ответ, убирая свой телефон обратно, поворачиваясь к молчаливому до этого Ванечке. — И что это сейчас было? — спрашивает незамедлительно Иван. Они отходят подальше от барной стойки, чтобы не мешать новым покупателям. — Ты о чем? — не понимает Сергей. — Дураком не прикидывайся! Я всё видел, — начинает сердиться Ваня. Он сам не понимает: ему не нравится и начинает бесить, раздражать, или же наоборот — нравится, что его ревнуют? — Что ты видел? — продолжает не понимать Серёжа. Ну, или так прекрасно делает вид, что «не понимает» происходящего. — Как ты меня ревновал к этому баристе! — Ваня перешёл на шёпот, не желая повышать голос. Повернулся несколько раз назад, не замечая не интересующих людей. Выдохнул. — Я не ревновал. — Ревновал. — С чего это ты взял? — он выгибает бровь и скрещивает руки. Реально что ли не понимает?.. — Ну Серёжа… — начинает тянуть Ваня. — Что Серёжа? — нагнетает. — Я… — Латте без сахара и капучино с двумя кубиками сахара, пожалуйста! — раздаётся позади голос улыбающегося баристы, держащего их кофе двумя руками. Как не вовремя всё-таки он пришёл — Ваня же только-только собрался всё обосновать. — Спасибо вам большое. До свидания! — они забрали поочередно горячий кофе, греющий даже сквозь кофейного цвета картонку с тёмными зёрнами на ней, разбросанными куда попало. Пальцы длинные крепко сжимают этот стаканчик после хлопка входной двери заведения позади себя. Серёжа лишь ещё крепче удерживает кофе, даже не прощаясь типичным «Спасибо. До свидания», как Ваня только что сделал, теперь смотря на него с тем же вопросом в глазах. Пешков вздыхает тяжело, пару раз кивая. То ли Ване говорит ответ такими действиями, то ли самому себе что-то объясняет, ответы подаёт. — Да, Вань. Ревную. Доволен? — всё-таки кивал для Бессмертных. Серёжа сам на себя не похож — глаза прячет, взгляд свой с ухмылкой не показывает, лицо прячет за кудри, не давая Ване разглядеть. — Серьёзно что ли? — Сергей всё-таки взглянул на него, но с недовольством. — Всё-всё, понял я. Ну Серёж… Чё ты так — не грузи себя, всё же нормально. Он просто очень доброжелательный, — пытается оправдать баристу Ваня. Он аккуратно открывает тёмную крышечку из-под кофе. — Угу, — звучит в ответ на Ванины оправдания. Всё же они не сильно помогли, Серёжа лишь угрюмо повторяет действия за своим одноклассником. Больше Серёжа ничего не произносит, идя чуть вперёд Бессмертных. Парень тихонько пьёт горячий латте без сахара. Сам Ваня тоже не решает что-то говорить ещё, ожидая, когда Пешков успокоится и не будет обижаться так, будто теперь сам он — Ваня, виноват в этой совершенно обычной, ничего не несущей, ситуации. Глупо, слишком глупо. — Знаешь, — начинает осторожно Ваня. Парень делает небольшой глоток, задумчиво продолжая, — ты говорил, что мы так и не обсудили про фотографии… Серёжины глаза посмотрели на него секундно, отворачиваясь обратно к созерцанию яркой осени. Он не отвечает, но Ваня видит, точнее, даже можно сказать чувствует, как Сережа загорается после его слов. Ваня хмыкнул, болтая легонько стаканчик среднего размера. — И если тебе интересно знать, я готов тебе рассказать истинные причины, — «истинные причины» были настолько выделенными акцентом, что не заметить их важность не представлялось возможным. — Если, опять же, хочешь конечно… — неуверенно произносит. Сережа поворачивается к нему, как Ваня и чувствовал, предполагал, с искрящимися, загоревшимися глазами. Тот кивает. Неуверенность мигом испарилась. — Ну тогда слушай… — Ваня делает очередной глоток, пытаясь выстроить правильную последовательность. Ещё сильнее пытается успокоиться и унять своё сердце, что сейчас стучало в разы быстрее. Выдохнул. — Если ты когда-то думал, что я обычный, типичный отличник с постоянными пятерками, и меня при этом не буллили, то ты очень глубоко ошибаешься. Нет, буллинг был в другом, — Ваня выставляет палец на немой вопрос слушающего. — Так вот… Да, меня буллили. Буллили из-за худобы до восьмого класса, пока я не перевёлся. Тысячи раз говорили, что я такой худой, одна кожа да кости, в этой худобе нет ничего красивого. Да дай говорить! — не выдерживает Иван, останавливая второй вопрос. Серёжа повторно кивает, не притрагиваясь к своему стаканчику. Только становится поближе к Ванечке, копающемуся в далёком прошлом — это видно по его нынешнему состоянию, по тому, как он нервничает — смотрит под ноги, губу закусывает. Серёже потом опять придётся пытаться сделать их вместо покусанных сухими мягкими с помощью своих. — Ну, в общем. Бесило меня помимо всех тех, якобы «безобидных» словечек в свою сторону, что я в который раз на дню слышал это мерзкое, ужасное слово «рпп»! — Иван злится. Стаканчик издал негромкий звук из-за хватки руки. — Это когда человек вообще ничего не ест и одержим своим весом и фигурой, да? — тихонько спрашивает Пешков, поворачиваясь к Ване, которого прервал. — Да! Именно так! — соглашается Ваня. Он начинает передразнивать слова, меняя интонацию. — «Ты что страдаешь этой фигнёй?», «Ты что-нибудь ешь вообще или только вес свой можешь считать?», «Из-за этого тело не станет красивым и привлекательным». Прям бесило меня это, Серёж! — И что было дальше? — осторожно, совсем невесомо касается плечом. Они доходили до Серёжиного дома, что был уже в нескольких десятках шагов от них. Он был виден, недалеко находился. Ничем не отличался от Ваниного — такой же высокий, с десятками этажей, чистым двором с современными детскими площадками, огороженными небольшим по высоте покрашенным забором. — Давай к тебе зайдём, и я продолжу? — совсем тихо спрашивает Ваня, выкидывая уже пустой стаканчик в ближайшую тёмную урну. Спрашивает тихо так, что если на площадках гуляли маленькие ребятишки, то Ваню было бы невозможно услышать из-за буйного шума и детского смеха, стоящего во дворе. Серёже показалось, что у Вани был дрожащий голос. Или же не показалось? — Конечно, Ванюш, — только это и сказал Пешков. Но даже эти короткие слова с согласием для его просьбы помогли самому Ване ненадолго успокоится, хотя тремор рук продолжался. Серёжа не замечал тремор — Бессмертных удачно спрятал дрожащие руки, каким был и его голос, в карман теплой куртки, носом зарываясь в такую же теплую ткань красного вязаного шарфа. Пешков кинул опустошенный стаканчик из-под кофе, выбрасывая в урну, находящуюся около скамеечки у его подъезда. Вставка ключей, пустой чистый подъезд, лифт с несколькими зеркалами, и наконец-то входная дверь квартиры Серёжа была открыта для двух пар глаз, различных по цвету гаммы. — Проходи, — эхом раздалось в подъезде. Ваня проходит внутрь, сразу чувствуя теплоту не сравнимую с погодой на прохладной улице. Бессмертных быстро раздевается, разувается, кидает шарф на тумбочку с висящим зеркалом, и проходит внутрь, даже не помыв руки в ванной. Серёжа поступает также, рукой махая в сторону открытой двери, ведущей в ванну. Сейчас есть дела поважнее. Куда важнее, чем обычное мытьё рук. И это Ваня. Они сидят на объёмном диване в гостиной молча. Пешков не пытается сказать загруженному Ванечке бред наподобие: «Хэй, продолжай давай». И не потому что смелости не хватает, а потому что сам Ванечка выглядит слишком разбитым, хрупким до одури. Его можно сравнить с живым цветком — оторвёшь, протянешь к себе, а цветочек-то уже мертвым, неживым оказался, теряя всё своё величие и красоту, до этого сверкающую у твоих глаз. В его случае: скажешь, намекнёшь непозволительно на продолжение, а Ванечка уже сломается, не выдержит. Впрочем, Ваня сам продолжил. — И знаешь… Знаешь… Знаешь, что, Серёж? — перерывами говорит опустошённо Бессмертных, сжимая ладонями грубую ткань своих джинс в районе коленок. Серёже уже не кажется, что у Ванечки голос дрожащий. Ему уже не кажется — он уже стопроцентно уверен в этом. — Что, Ванюш? — Я… Я… Он… И… — перерывы резко сковали, и прерывистость мешала сказать хотя бы одно нормальное слово, а е ничего не дающие гласные. — Тих-тих-тих, Ванюш, — Серёжа резко спохватился, молниеносно приближаясь к плачущему однокласснику. Пешков садится совсем рядом с Ваней, у которого состояние сильно испортилось, подменилось; парень осторожно пересаживает русого мальчика к себе на колени, руками начиная гладить этого ребёнка, сейчас вышедшего спустя время наружу, открывая свою душу и старые обиды. Раны, мешающие продолжать жить в абсолютном спокойствии. — Всё хорошо, маленький, — Серёжа гладит внутренней стороной ладони по пояснице одноклассника. Последний — Ваня — сильнее только начинает плакать и всхлипывать от его сказанных в успокоение слов. — Плачь. Пролей слёзы, маленький. Тебе можно. Давай, поплачь хорошо, — шепчет прямо в самое левое ушко. Ваня лишь сильнее начал в прямом смысле реветь, лицом прячась в Серёжином плече, носиком своим прикасаясь к нежной шеи. Ладошки вспотевшие крепко, со всей имеющейся силой сжимали толстовку около грудной клетки. Серёжа никак не возражал и не возмущался, давая Ванюше все распоряжения. Сам он — Серёжа, совсем не ожидал, что это произойдет. Он совсем не это ожидал. Вдобавок он ещё никак не умел успокаивать людей, у которых был нервный срыв на фоне стресса и депрессии. И сейчас, видя перед собой такого Ванечку, прижимающегося к нему так доверчиво, Пешков понял — Ваня — первый, кого он успокаивает со всей искренностью и серьёзностью в сложившейся ситуации. — Молодец, солнышко. Выпускай все эмоции, не переживай ни о чём. Я с тобой, котёнок, — он поцеловал его в висок, откуда стекала капля пота. — Они… Серёж… Они… Говорили… — рыдания и постоянно слышимые всхлипы продолжались, так и не давая понять основную мысль, из-за чего сейчас Ваню и прервало. — Тш-шш, Ванюш. Лучше ничего не говори. Серёжа как заботливая матушка, качает плавными движениями туда-сюда, коленками право-влево, плачущего ребёнка, русого мальчика, которого сейчас он целует вспотевшую светлую макушку, где волосы спутались, иногда щекоча у подбородка. Со временем Ваня утихает. Больше нет неконтролируемого рыдания и множества всхлипов из милого носика. Нет — ведь Ваня уснул у Серёжи на плече, обеими руками обвивая его шею, таким образом якобы обнимая. Он так ничего и не смог больше нормально произнести без перерывов, уставая, утрачивая все свои силы за этим нервным срывом. Уснул. Как маленький беззащитный котёнок прижался со своей открытой душой и доверием к молчаливому, такому тёплому кудрявому однокласснику, не разрывающему свои ладошки у его грудной клетки. А Серёжа и не пытался. Больше ничегошеньки не произносил. Серёже же остаётся лишь перебирать его спутанные русые волосы, целовать иной раз в лоб и гладить руками по спине. Он не вставал после того, как Ванечка уснул. Встал только один раз, кладя лёгкого по весу Ванечку на свою кровать. Ваня до последнего в сонном состоянии прижимался всё ближе и ближе к Серёже, к своему теплу; тот лишь тяжело вздыхал на это, принимая единственное решение — лечь рядом с одноклассником. Горячая спина прижималась к Серёжиной груди, пока его собственные руки покоились на худом животике Бессмертных, лоб касался острого хрупкого плеча, а глаза закрывались от усталости. «Я не знаю, маленький, какая истинная причина твоего нервного срыва, но я обязательно узнаю завтра утром».