Скрытая папка или секрет своего одноклассника

Серёжа принципиально ненавидел слово «утро» и само утро в целом. Нет, вот действительно. Кому это так сильно нравится? Неужели люди, которые всегда встают рано по утрам, когда даже иной раз само солнце не вышло, не показывая свой изящный яркий рассвет, и начинают делать множество дел, не испытывают ни капельки той самой ленивости, преследующей буквально каждого второго и забирающей в свои лапища, откуда выбраться практически невозможно? Неужели эти жаворонки никогда не думали о тех самых словах у себя в голове после отключения будильника: «Ещё пять минуточек»? А вот эти самые пять минуточек не превращались со временем в два или три часа, из-за которых множество людей, что уж мелочиться, точнее, каждый из людей, опаздывал на работу, собираясь впопыхах, и чуть ли не падая с не до конца надетыми джинсами? Знаем — проходили. Такие же ситуации очень часто наведывались к Серёже, чуть ли не каждый день собирающемуся в спешке. Ирония — его фамилия Пешков, и он собирается в спешке. Ну это утро… Оно крайне необычное для него — Серёжа не собирается больше впопыхах, не пытается за несколько секунд собрать в рюкзак учебники с названием предметов, которые должны быть в этот день. Не выпивает за минуту весь кофе с молоком, сделанный чуть ли не золотыми руками — целых две минуты уходит. Не ищет ключи. Не ругается матом, бубня себе его под нос, когда зашнуровывает кроссовки. Нет. И всё же странно это. И проблема даже не в том, что времени целый вагон, и полежать вдобавок можно, к примеру. Нет — времени нет совсем, часы электронные на левом запястье показывают ровно восемь утра, что в действительности указывает на опоздание, ведь уроки уже начались, и в коридорах стоит омерзительный для слуха звук громкого звонка, отдающий по всему зданию. И Серёжа даже не хочет что-то предпринять, сделать все утренние ежедневные дела, чтобы в конце концов успеть чудом ко второму уроку за сорок пять минут. Не пытается. Даже не предпринимает попыток, вращая барабан везения на сегодня. Потому что сейчас на его груди лежит маленькое спящее солнышко. Рот чуть приоткрытый, длинные чёрные ресницы дрожат, и русые волосы лезут в Серёжино лицо, щекоча его кожу около подбородка и в районе нижней части губ. Руки так идеально смотрятся вместе — соединённые, кожа к коже, сейчас находящиеся на его груди, где и Ванино лицо. Надо именно спать на его груди. Но Серёжа ничего против не имеет, наоборот — смотрит умилённо, глаз не отводит, носом своим тычется в макушку, отдающую знакомым Ваниным ароматом — отдалённым, из самого детства, чем-то тёплым и родным, что заставляет сердце трепетать от переполняющего счастья внутри. И выглядит так это, будто Серёжа вместе с Ваней уже давным-давно пара, встречающая такие замечательные рассветы без всяких опозданий уже сотни тысяч раз, потерявшись в точном количестве, наслаждаясь лучиками солнца. Точнее, Серёжа, пока что — Ваня же всё ещё спит. Будто практика лежать в такой позе ежедневная, как те же самые утренние процедуры, которые не выполнить невозможно — ведь опрятным хочется быть, чистеньким и абсолютно свежим. Лежать на груди — быть с любимым и любимым в ответ. И звучит так по-родному — пара. Будто действительно они — пара. А действительно ли? Серёжа отвлекается от мешающих сейчас мыслей и разглядывания мирно спящего Ванечки, выпрямляет немного спину, вытягиваясь. Приходится убрать руку от Ваниной тёплой ладошки. Тянется освободившейся одной к прикроватной тумбочке, стоящей совсем рядом, доставая свой телефон. Включает, сразу сверяясь со временем на экране. Убирает блокировку парой кликов, ища среди других бесчисленных различных контактов нужный сейчас — классный руководитель. Как только находит, нажимает на звонок, прижимает ближе к уху. И пары гудков не прошло, как классный руководитель ответил: — Да? — раздаётся мужской голос по ту сторону. — Алло, здравствуйте, Александр Владимирович, — Серёжа пытается убрать хриплый голос, мешающий сейчас очень некстати. Кашляет пару разу, понимая, как это идёт на руку. — Извините, что заранее не предупредил, но я сегодня не смогу прийти. Болею, вот. Ну, к понедельнику буду, обязательно! Серёжа кашляет пару раз для пущей убедительности своей «болезни» и причины нахождения дома. Гладит большим пальцем левой ладони Ванину ладошку. — А, Пешков… Ну ладно тогда, выздоравливай! — похоже мужчина находится в школьном коридоре, судя по небольшому раздающему эху. — Хорошо. Случайно ли не знаешь, почему Вани нету? Он тоже не пришел. Серёже бы хотелось кинуть — «да, я знаю», но он вовремя прикусывает себя язык, и продолжает лить классному руководителю лапшу на уши, сразу придумывая оправдание и для Вани. — А, Ваня… — «да-да, знаю, Александр Владимирович, он вот сейчас со мной лежит». Серёжа, конечно, так не скажет, иначе пойдёт всё в пух и прах. — Он тоже приболел, а передать не успел наверное… Пешков силой мысли пытается передать всю «правдивость» этих слов, чтобы не спалиться. Пиздюлей получат… — Ладно, что уж с вами, — вздыхает мужчина. — Ну, жду вас обоих в понедельник! Справку можете не приносить, знаю вас, оболтусов, забудете, как всегда. Серёже бы ответить, что они и не хотели справку приносить, но кивает на слова мужчины, а после мысленного удара по своему лбу, говорит: — Хорошо. Спасибо вам, Александр Владимирович. Они скомканно прощаются типичным уважительным «до свидания». Перед этим Серёжа показательно кашляет и шмыгает, будто у него насморк, хотя прекрасно понимает, что его нет и звуки «себя больного» не дадут пользы, если уже он всё уладил. Но постараться-то надо. Особенно для Вани. Если идти, так до конца. И в этот самый неподходящий и неудобный момент Серёжа вспомнил все вчерашние не до конца произнесённые слова из уст Вани, который не смог сказать истинную причину того, почему стал человеком, показывающим свою обнажённость. И слава богу, хотя бы в эстетичных фото с руками профессионала! Серёжа никогда раньше не думал, что у такого, временами огрызающего, а иногда довольного светящегося Ванечки были проблемы в прошлом, в начальных и средних классах, из-за своей худобы, к ней приписывали серьёзный диагноз — расстройство пищевого поведения. Рпп. Врагу не пожелаешь таких серьёзных проблем с ментальным и физическим здоровьем. Страдать от невозможности съесть что-либо, от отсутствия аппетита и чувства насыщения, от рвотных позывов и извечной ненависти к своему телу. Смотреть на основную массу людей и понимать, что жить так же беспечно и радостно как они ты не сможешь. Серёжа даже предположить не мог, что у Бессмертных такое прошлое. Это полный абсурд — как и думать, что это всё по-настоящему, а не выдуманный людьми сюжет фильма в американском стиле, их конёк, как и думать, что у Ванечки действительно худоба смахивает признаки рпп. От этого мурашками спина покрывается, дыхание хочет спохватиться, и покалывание ощущается в пальцах. Нет. Нет — никогда Серёжа не задумывался об этом. Он не слепой — после полного рассмотрения новенького в девятом классе, конечно же, заприметил такую худобу с длинным ростом у Бессмертных. Заметил, да, не отрицает, но даже одной мыслишки в своей голове, что у Вани болезнь и зависимость в диетах, не допускались. Наоборот — Серёжа был в первую очередь очарован, восхищался такими не схожими фактами — высокий рост и стройное тело. Не худоба, именно стройное тело. Полная эстетика — Пешков тогда знатно загляделся, карими глазами не смея оторвать взгляд, в мыслях представляя эстетичность этого тела со смазливым личиком — в хорошем смысле, в тёмном помещении со слабеньким источником света, попадающим прямо на Ванино тело, чётко показывая. Смазливое личико. Не в том смысле, когда красота — есть, ума — нет. Совсем не сходится. Ванечка перечеркнул все эти принципы красными полосами крест-накрест. У него было всё: и ум, и красота. Зелёные глаза, отдающие схожестью с зелёным лесом, когда солнышко светит, освещает всё вокруг, подчеркивает красоту летней природы, где неподалеку журчит ручеёк. Волосы, чуть небрежно уложенные Ваниными умелыми пальцами, иногда удачно прятали его лицо, помогая скрыться от нежеланного рассматривания от чужих лиц. Серёже это не нравилось — смотреть-то как хочется, какое желание имеется от Ваниной красоты и эстетичности. Глаз действительно не оторвать, если только выколоть и больше никогда не быть ослеплённым от такой яркой внешности. И эта яркая внешность так счастливо сочеталась с этим худым телом, со стройными бёдрами, впалым животом и острыми ключицами с бледной шеей, где так и хотелось поставить алые, багровые, и даже тёмно-фиолетовые засосы с отметкой: это моё. Моё. Мой. Никому не отдам. Только попробуйте украсть у меня это солнышко, этого котёнка, ангела. И все прочее милости, которые так и хотят «улететь», выпасть изнутри, и сказать их, перечисляя множество раз, пока сухость во рту не появится и пить не захочется неимоверно. Серёжа думал, в мыслях всё рассуждая об информации, сказанной Ваней, так и сам не заметил, как сам Бессмертных проснулся, поднимая голову с такой удобной мягкой грудной клетки Пешкова, скрытой под теплой толстовкой. Надо же — Серже не было жарко с ней и с укрывавшим их одеялом. — Доброе утро, Ванюш, — отзывается Пешков, смотря на сонного, только что проснувшегося мальчишку. Тот полностью убирает сцепленную руку с чужой Серёжиной, облокачиваясь на вторую чуть назад. Сергей же противоречиво оставляет руку на своей груди, больше не гладя такие приятные на ощупь русые волосы, как делал до этого, целуя в светлую макушку несколько раз, большим пальцем касаясь ребра кисти. А как хочется-то. Ваня смотрит на него непонятливо: — Доброе… — шепчет, искренне недоумевая от происходящего. На лице словно написано — «кто я? где я?». Больше не произносит ни слова после типичного «доброе», даже без утра, продолжая смотреть на Серёжу с хмурым лицом, со взглядом, в котором так и читается: объясни, пожалуйста, я ничего не понимаю и буду тебе очень сильно благодарен, если ты это исправишь. Если только Ваня Серёжу потом не пошлёт. Но тут обижаться не будет — любит это чудо с проблемами в жизни. Именно любит. Именно так. Именно этим словом можно описать всё нынешнее состояние Пешкова, чувствующего к Ване что-то неземное, окрылённое до одури, что описать нельзя никакими словами, существующими на сегодняшний день. Просто нельзя. Просто невозможно. Её возможно только доказать, показать своими действиями, покрытыми заботой и нежностью. — Утро, Вань, утро, — Сергей по-доброму, мягко улыбается, привставая на локтях. — Я знаю, что у тебя сейчас в голове происходит полная неразбериха. Просто вчера, как я понимаю, у тебя произошёл нервный срыв, ты плакал, я даже не знал, как тебя успокоить… Ваня продолжал смотреть на него с вопросами в зелёных глазах. Но видно, чуть расслабился, и больше не был таким напряжённым. — Ну, я в этом просто не эксперт… — суетливо начал оправдываться Серёжа. — Я пытался, честное слово. Гладил, обнимал тебя, и в конце концов ты уснул. Я прилёг рядом, просто на раскладывание дивана уже сил не было. Поэтому спал с тобой… Ну, в общем, как-то так получилось. Серёжа некоторые факты вчерашние отпустил, и не стал рассказывать в подробностях — не стоит, Ване и так, видно, тяжело сейчас. И слова «гладил, обнимал тебя» вполне сносно указывают на его старания, в контексте которых упоминается вдобавок мысленно: целовал в лоб, носом зарывался в русые Ванины волосы. Теперь Ваня не сидел со сгорбленной спиной, не сжимал руками край одеяла. Он встал со вздохом, кивнул пару раз, то ли что-то говорил самому себе, то ли кивал на слова Пешкова. Подошёл к Серёжиному рабочему столу, потянулся двумя руками, вытягиваясь словно к солнцу, падающему на его привлекательное лицо, картиной выдавая полную эстетику. — Вань, ты только скажи, что не так произошло, я всё пойму и поддержу тебя, — Серёжа старался незаметно намекнуть на продолжение, опуская ноги с кровати. — Не надо, Серёж, — отчеканил Ваня, опуская руки. — Пожалуйста, давай прекратим эту тему и больше не будем её поднимать. Вчера, мне кажется, я достаточно многого наговорил, так что сейчас желания никакого это обсуждать. Смотрит как-то тяжело, взгляд прячет, пальцы сцепляет, и Серёжа стопроцентно может заявить — они у него запотевшие от этого ненужного напряжения, которого сейчас и в помине быть не должно. Сережа сейчас с ним. С ним — с Ваней. И это напряжение никак не должно искрить у Вани, так напоминающего хрупкую статуэтку с сучьей натурой. — Ладно… Закрыли тему, — Ваня расцепляет руки, одну перемещая на лицо, около лба, медленно проводя со лба до щеки. — Нужно в школу собираться. Бля, школа, точно! Сколько времени вообще? — взглядом ищет по всей комнате. А часов-то нет висящих. И электронных. — Ваня, Ванюш, стой ты, угомонись, — порыв вселенского масштаба трагедии напоминания про школу остановил Серёжа, окончательно тушкой поднимаясь с кровати, чувствуя недолго тяжесть в коленных чашечках. Старость — не в радость. — Не кипишуй. Я уже всё сделал. Позвонил Александру Владимировичу, сказал, ну вот, тип болеем, а он и поверил. Серёжа потянулся, после щёлкая пальцами. — Кстати! Потом не забудь ему позвонить, чтобы он убедился, что ты «точно болеешь». — Сергей сделал жест «кавычки». Тот смотрит нечитаемым взглядом, обдумывает, раскладывает у себя что-то в голове, загружая мысли. Серёжа, не знает какой реакции ожидать в скором времени — а оно наступит очень-очень скоро — или же радость искрящуюся в зелёных очах, или наоборот — злость и обиде, все уже порешил за него, его самого не спрашивая. Хотя, как тут его спросить? — спал же котёнком, прижимаясь всё ближе и ближе, сладко сопя. Как тут его разбудить, если рука даже не поднимается отнять такое котячье чудо от хорошего сна? Он явно был хорошим — улыбался, так, как может только он — Ваня. Его Ванюша. Ваня наконец-то ответил, голову поднимая и скромно улыбаясь. — Ну, хотя бы за это спасибо. Но, впрочем, у нас сегодня должна была быть контрольная работа по литературе, Оксана Александровна говорила, — на Ванины нравоучения и пометку о несостоявшейся контрольной Серёжа закатывает глаза и цокает неодобрительно предупреждающее. Последний сдался. — Ладно, былое не изменить. Ну время-то реально сколько? Бессмертных уже не осматривался по сторонам, глазами ища свой телефон, непонятно где находящийся. Сергей молча подошёл к тумбе, взял собственный, лежащий около лампы, и также молча подал его Ване. На это нахмурились, но приняли включая. — Восемь двадцать пять, — прочитал Ваня на включённом экране блокировки. Проскочила тень улыбки, сразу заменяясь неглубокой досадой. — Блин, ну телефон-то свой всё равно надо найти, позвонить там, все дела… Нервность и былое ушедшее напряжение, вновь вернувшиеся, набирали обороты и опять накалялись. — Блин, ещё это дебильное прошлое, срыв ебаный, блять, вчерашний, как ты говоришь, а ещё матери я забыл позвонить, ещё… Сука, — Ваня сильно сжимает рукой русые спутанные пряди волос. Пешков подходит к нему, ободряюще сжимает правой ладонью его левое плечо. Другой кофту чуть мятую поправляет, складки мешающие выравнивая. У самого не лучше. — Не переживай, найдём твой телефон, вероятно, где-то лежит на видном месте, заодно матери своей позвонишь, — Пешков заботливо протянул ладонь с плеча до нежной щеки, останавливаясь около тех прядок. Убрал Ванину руку с них. — И со срывом твоим разберёмся, котёнок. Ванины пальцы отпускают пряди волос, завороженно, с помощью Серёжиной мягкости и успокаивающего тембра с ещё не до конца проснувшимися связками; он особенно заботливо поглаживает хрупкие, будто действительно сейчас распадутся, пряди русых волос, чуть убирая спутанность и небрежность после сна. А после забавно чмокает в его нос. Ваня даже поначалу не понимает происходящего. Смущённо улыбается. — Точно? Слово даёшь? — с детской надеждой Ваня поднимает свои зелёные глаза, внутренне ликуя от такой нежности Серёжи — ведь так непривычно. Но так по-настоящему. Будто реально это происходит не в первый раз — а в сотый, тысячный. Будто каждое утро в этой вселенной начинается с поглаживания пальцами головы около лба и с такого до одури нежного чмоканья в свой нос чужими губами. Хотя какими уже чужими? — Точно. Слово даю, — утвердительно произносит в ответ. Он до сих пор не убирает руку с Ваниных волос, только больше не поглаживает — остановился, большим пальцем накручивая локоны. — Спасибо тебе, Серёж, — неосознанно вырывается у Бессмертных, млеющего от таких беззаботных действий одноклассника. И эти слова пусть и неосознанно, но так прекрасно моментально вписываются в данный момент светлой грусти. — Да не за что, Вань. Пешков широко улыбается, убирая руку со лба, больше не накручивая русые волосы, восхищённо смотря на картину: смущающий Ванечка стоит с искрами в глазах и радостной улыбкой на лице. Весь сонный, само лицо уставшее, складки на худи кое-где ещё остались. Серёжа, не удержавшись от заполняющей его нежности и заботы, бережности к этому поистине светлому человеку, целует в лоб, мокро оставляя после этого след. Следит за эмоциями русого мальчишки, удовлетворенно усмехается — Ваня скромно улыбается в пол, пряча руки в кармане худи. Щёчки даже порозовели. — Так, ладно, — произносит Серёжа, отходя чуть подальше. Казалось, Ваня расстроился. Сам Бессмертных поднимает голову, внимательно слушая. — Давай окончательно уже проснёмся, умоемся, поедим. Идёт? — Идёт, Серёж, — соглашается Ваня, дёргая плечом — по случайности. Хитро щурится. — Ты хоть готовить-то умеешь? Корпусом наклоняется, теперь напоминая ребёнка, проверяющего как контроллер до последнего. — Не представляешь как, — хохочет Пешков, пальцами щёлкая по милому носику напротив. Ваня фыркает, а после улыбается. Дальше от мальчишки и след простыл — мыться пошёл, босыми ногами топая до ванны, повторно потягиваясь и зевая на ходу. Серёжа же искал под кроватью свои тапки, к счастью находя их через пару минут после ухода из комнаты Бессмертных, также замечая валяющийся телефон, понимая сразу — Ванин. Чей же ещё? Кофе в банке, банка в руке. Серёжа держит банку с зёрнами кофеина, повышает голос, чтобы умывающийся Ваня его услышал за закрытой дверью. — Ваня, кофе будешь?! — как хорошо, что дома нет родственников — пришлось бы оправдывать нахождение Вани здесь. Ответ пришёл незамедлительно. Услышал. — Да, буду! Только ничего не готовь, я оладьи испеку! — доносится из ванной комнаты, вперемешку со звуками воды из включённого крана. Оладьи. Как только он представит этот доносящийся аппетитный запах утреннего завтрака, дым готового горячего кофе, на который падают лучики солнца, исходящие с окна, и Ванечку, самого главного Ванечку, стоящего около плиты, трудящегося своими над оладьями, слюнки уже текут, и хочется попробовать всё и сразу. И кофе, и оладьи, и Ванечку. Попробовать опять на вкус его сладко-манящие губы, языком пройтись по таким котячьим зубкам, сплестись своим языком с чужим, точнее, уже родным. И всё родное. Ваня тоже родной — на это аргументов нет, оправданий нет, просто родной уже человек и всё. Так бывает в жизни: на некоторые вопросы нет весомых ответов. Нет. Они просто есть и всё. Коротким «да» существуя. — А я покажу тебе твою превосходность, — шепчет в ответ в пустую кухню, прекрасно понимая, что никто кроме него самого это не услышит. И Серёжа, в коем-то веке, не шутит. И может слово это — «утро», полюбит всем сердцем не просто так, а также просто, но с особой причиной — Ванечка. Ведь всегда любимые люди могут творить чудеса: заставить полюбить то, где себя найти не мог. Магия.