Красивый, бесишь меня

не терять равновесие, мне сложно, мне больно, мне страшно, мне весело, а ты в себе разберись, и каждый от чего-то зависим.

— Я посижу у тебя, ладно? — спрашивает Егор субботним утром, всплывая на пороге Арсовой комнаты, и, не дожидаясь ответа, заходит, садится на стерильно застеленную кровать напротив, раскладывает ноутбук на соседской подушке. Соседу наверняка плевать — того не было уже с полтора месяца, и то, редкое пришествие было обусловлено невовремя закрытым метро. Арсений тогда язвит, что у метро, в отличие от пьянок, есть точное расписание, под которое можно бы подстроиться, но утром все равно подает Олегу стакан воды, таблетку и мерзкую жижу для спасения желудка — малая плата за возможность большую часть года жить одному. Но если Олегу не важно, кто сидит на его кровати и ест из его миски, то Арсению — важно, и еще как; он кривится показательно, надеясь, что Крид поймет намек. — Прости, — говорит тот смущенно, опускает взгляд, — я знаю, что ты не ждал, но у меня там, — Егор тычет пальцем в стену, — какая-то порностудия, и я знать не хочу, в чем прикол. У меня реферат по латыни горит, обещаю сидеть тихо и… заказать нам еды? Арсений закатывает глаза. — Ты милее, чем трехмесячный котенок. И обсираешься примерно с такой же частотой. — Это утвердительный ответ? — Да, но с оттенком безысходности. Типа, хуй с тобой, золотая рыбка, — Арс фыркает. — Если будешь ссать на кровать, так и знай, я тебя выгоню. Егор не ссыт — только поглядывает частенько, будто приглядывает, и Арсений постепенно привыкает. Не лучшее слово для человека рядом — не радуется, не воодушевляется, а просто перестает замечать; эта модель поведения въедается под кожу, становясь единственно очевидной — глупо, учитывая, что ребят Арсений любит — насколько вообще может кого-то любить. Но сидеть в тишине хочется чаще, работать одному удобнее, чем в команде, и жить с тем же Кридом Арс бы не смог: он шумный, неудобный, у него в комнате носки висят даже на люстре, и постоянно воняет куриной лапшой. Дружить за пределами комнаты — всегда пожалуйста. Арсений не понимает еще — это что-то про личное пространство или он просто мразь; наверное, первый вариант. Благо, сейчас на Егоре только одна пара носков, разбрасывать ему нечего, а «Самокат» привозит не лапшу, а простенький набор роллов, за который Арс готов продать душу. Роллы после курьера сплющенные, слепленные точно из пластилина и как будто размороженные недавно, но он с наслаждением подъедает их вилкой, пока дописывает таблицу по древним цивилизациям — черт бы побрал слишком требовательную преподавательницу с ее китайскими династиями, имена правителей в которых невозможно не то что запомнить — произнести. Они так и сидят в тишине, перекидываясь малозначительными замечаниями. Егор то и дело выплевывает в ноутбук «пиздец», «я ебал» и «где отчисляться», Арсений неловко хихикает, чтобы через пять минут сказать то же самое про свою гадость. Это могли бы быть идеальные отношения — не слишком близкая дружба, нейтральное приятельство с четкими границами; Арсений такое любит. Но сегодня его не отпускает легкое ощущение грядущего подвоха — будто под боком включили таймер, и где-то вот-вот рванет. Арсений не празднует дни рождения — но еще больше ему было бы обидно, если бы о нем все забыли. Мысль о том, что Крид не просто сидит в гостях — караулит, зудит в подкорке, мешая сосредоточиться на рабочей задаче, но где мысль, а где практическое ее воплощение. Праздника нет, зато есть ноющие от яркого экрана глаза, сдающий уже, побаливающий от плохого питания желудок, и бледная серость за окном. Весна пахнет чем-то неуловимым, но не романтичным — смесью говна и палок, всплывающими мусорными пакетами и грязью, забивающейся в подошву кроссовок. Когда кто-то робко стучится в комнату, Егор молча переводит взгляд на Арса, Арс — на Егора, и немая сцена выглядит прямо-таки гоголевской. Арсений малодушно думает, что сейчас-то ворвется Эд — если кто и способен на такое, то только он; но на пороге не Выграновский с сотней шариков, а Горох, смущенно шаркающий потертым розовым тапочком. — Арс, можно… — он заглядывает в комнату и, видимо, проглатывает слово «войти», исправляется на ходу: — …тебя на минутку? Арсений оглядывается на Крида, но тот выглядит незаинтересованным. Внешне. — Да, хорошо, — отвечает с деланным безразличием. — Покурю заодно. — Не знал, что ты куришь, — подает голос Егор; в Арсовой голове само собой всплывает обреченное «блять». — Я редко. — «Только когда на нервах». — Не насвинячь тут, пожалуйста, — переводит тему неловко, а сам надеется, что Егор либо не в теме, либо не будет доносить своему благоверному. Арс ведь обещал Эду, что завязал. Не с курением — с Шастуном; когда Эд узнает, что Арсова помощь не ограничилась одним вечером, то точно будет злиться, и это иррационально бесит. Потому что, ну, это неэтично — хотя Арсений старательно ищет себе оправдания, — но давно ли сам Выграновский думал об этике? Накануне рассказывал, как ебался с Кридом в туалете подвального клуба, до этого — про взлом учетной записи в компьютерном классе, а теперь, смотрите-ка, суетится, говорит что-то о вежливости и честности — как будто в отношениях с Антоном у Арсения было что-то из этого. Куда страннее оказывается тот факт, что Арсению хочется себя защитить — и от чужих нападок, и от собственной подгрызающей уже совести. Он ведь не дурак — понимает, что Горох предлагает какую-то гадость, но поначалу Арс думает, что чувства Антона не волнуют его совершенно. Сережа соблазнительно обещает выход на человека, у которого можно купить зачет по физкультуре на все время учебы вперед, и Арсений, до сих пор плюющийся от спортзала и тем более — от бассейна, летит на эту идею, как бабочка — на фонарь, не думая о последствиях. И мозг предательски сглаживает углы: он не врет Антону, просто помогает Сереже раскрыться, поддержать диалог; они познакомятся чуть-чуть ближе — и Арсений будет им не нужен. Сережа пишет ему редко: иногда он просит подобрать выражение, иногда — поддержать диалог на непонятную тему, чтоб показаться лучше, и Арсений помогает. У него к ситуации чисто рабочее отношение: он психолог и рекламщик в одном лице, современная сваха-гадалка, эйчар, помогающий отредактировать резюме. Что-то из этой области — вот только Сережина доля сообщений бесит немного, особенно когда тот влезает в диалог с Шастом на самом интересном месте и плетет какую-то чушь, смазывая общее впечатление. Арсений заталкивает раздражение поглубже, чтобы никогда больше о нем не вспоминать. Он уже не Арсений Попов, а, сука, Ханна Монтана — и от каждой жизни берет то, что ему по нутру. Днем сидит на парах и слушает Эдовы шутки, перед сном заходит в чужой аккаунт, чтобы еще на шаг приблизиться к разгадке Антона Шастуна. И тот не похож на уродливого выскочку: Арс с непонятным удивлением выясняет, что Антоновы интересы не ограничиваются тусовками на хате и кальянным рэпом. Мысль о том, что он, в таком случае, Гороху совсем не подходит, радиоактивной пылью оседает внутри. Еще одна проблема — как будто остальных, сука, мало, — в том, что Антон никуда не исчезает: все так же болтается в Арсовом инфополе, раздражает колючими замечаниями, закатывает глаза на совершенно нормальные реплики и не сглаживает углы в шутках. Арсений старательно делает вид, что ничего не меняется: делает раздраженный вид, отвечает грубостью на грубость и старается Антона поддеть — только контраст с ночными диалогами неприятно царапает внутри. Однажды они до трех утра обсуждают теорию игр Эрика Берна, и Арсений глотает язвительное «охуеть, ты знаешь что-то об играх, которые не контра и скайрим», а днем Шаст цепляется к неудачной Арсовой стрижке — и выглядит при этом безнадежным, прости господи, мудаком. Арсения закономерно накрывает мыслью, что проблема в нем — и так же закономерно эта мысль уходит в небытие, потому что он охуенный, какие еще проблемы? Это Шастун — обосрыш, который под носом бриллиант разглядеть не может. — Там это… — начинает Горох, когда они остаются наедине; хотя «наедине» — понятие условное, у общажных стен точно есть уши, и это понимают оба, переходят на шепот. — Ты не заходил сегодня в чат? — Ты не просил. Арсений устраивается на обшарпанном подоконнике, подковыривает ногтем опадающую штукатурку. Само спокойствие — только пальцы дрожат, и сигарету из пачки достать получается не сразу. — Да, реально. — Сережа мнется; так и тянет встряхнуть за плечи, попросить быть ближе к сути. — Там, короче, Шаст на свидание зовет. Меня. Последнее слово зависает в воздухе. «Ну ясно, что не меня», — мысленно язвит Арсений, прикуривая. Сигареты — дешевые, горькие, зажигалка подрагивает, искрит, но вспыхивает не с первого раза, и конкретно сейчас Арс ей благодарен. Бесценные секунды, когда можно переплавить неуместную язвительность в теплый нейтралитет. — А я тебе зачем? Хочешь, чтобы я сидел под столом и нашептывал, что говорить? Череда ублюдских шуток о сидении под столом заполняет мозг раньше, чем Арс успевает сообразить. — Ну… может, скажешь что умное, у тебя круто получается. Мне кажется, он может заметить, что я не такой… умный. Арсений видит, что Сережа почти напуган, и это странно. Обычно он выглядит веселым и пробивным, бесшабашным, с нулевым интересом к чужому мнению — это и отталкивает, и привлекает, но Арс точно хотел бы уметь так. Хоть иногда отключать «а что подумают люди» и наслаждаться жизнью. А теперь перед ним смущенно-взволнованный пацан, молодеющий лет на пять, а если заглянуть в глаза — на все десять. — Я не умный, — привычно отмахивается Арсений; Гороху эта встреча важна, и он не может себе позволить дать плохой совет. Не получается и язвить, мол, нужно было думать раньше. — Скажи честно, что волнуешься, потому что он тебе нравится. Искренность подкупает. — А не рано? — Ты сохнешь по нему два года. Получается все-таки грубовато. — Это правда, но нормально общаемся мы — хуй да нихуя, если честно. Вдруг он подумает, что я псих? — Если он мог так подумать, то уже наверняка подумал бы, — Арсений не сдерживает усмешку. — Но он продолжает с тобой общаться, причем всирает на это кучу времени, и он сам тебя позвал, так что не парься? Типа… зачем решать за других, особенно если это противоречит тому, что ты видишь. И вряд ли он будет обсуждать с тобой крылатые выражения на латыни, так что, ну… будь собой, и все будет супер. — Мне кажется, у меня все на лбу написано, — выпаливает Сережа, — что я обманщик. Я же обманщик, да? Арсений думает: да. Они оба — моральные уроды, которые разводят Шастуна как неразумного младенца. Но сказать так — значит, вызвать у Сережи чувство вины, и он, чего доброго, заберет у Арса доступ к аккаунту, а Арсению этот кринж нравится, он не хочет, чтобы он заканчивался. Так что вместо «блять, понимаю» он говорит просто: — Ты не обманщик, ты пользуешься помощью. Так все делают, ты смотрел романтические комедии? И Шастун об этом не знает. «Ты жалкий, Попов». — Ладно… — Кажется, будто Горох сражается сам с собой, но все-таки останавливается на нужном Арсению варианте — убеждает сам себя, очень удобно. — В конце концов, не всегда ему пишешь ты, я чаще участвую в диалоге. Это не совсем подлог, правда? — Правда, — врет Арсений. — Все так, и потом, когда вы встретитесь, это будет уже не так важно. Ты понравишься ему живьем. В реальной жизни. Когда Сережа облегченно кивает, Арс жалеет даже, что сам себя убедить в этом не может.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Свидание. Арсений перекатывает это слово на языке, пока сидит напротив Егора — взгляд у того пристальный, цепкий, хотя Крид не произносит ни слова. Они в принципе не говорят — даже если Егору и интересно, они с Арсом не настолько подружки, чтобы сплетничать, но он все еще может растрепать Эду, а тот резво сложит два и два. Попросить не рассказывать? Еще хуже — подозрительно; в том, что эти двое сплетничают между собой, Арс не сомневается совершенно. Мысли расплываются кругами по воде, домашка висит в углу экрана — вордовский документ занимает с четверть пространства, а в Арсовой голове — и того меньше. Он не сдерживается, открывает чат с Шастуном — они с Сережей уже должны были встретиться, а значит, он не отметит случайно прочитанным сообщение, предназначенное не ему. Даром что рамки этого «не ему» стираются: Антон — не «Пятерочка», а они с Горохом не работают один через одного. Он закапывается в чат, пролистывает зачем-то все, что Сережа с Антоном понаписали, мельком отмечая, как много там сообщений, и наконец доходит до приглашения. Горох, судя по всему, мчится к Арсению пулей практически сразу: три минуты от «Ну, можем погулять» до «Арс, можно тебя на минутку» — почти спринт, учитывая, что между ними четыре этажа разницы. «Ну, можем погулять» выглядит достаточно не-свиданием, чтобы Арсений выдохнул облегченно — и тут же удивился сам себе. «Где они, интересно, собираются гулять, если за окном собирается совершенно не мартовская метель», — думает язвительно, машинально подергивая ногой и выстукивая что-то ногтями по углу ноутбукового корпуса. Похоже на сигнал «SOS» — или Арс сам себе это говорит; делает, так сказать, вывод о ситуации. Отвлекается он не сразу, но все-таки отвлекается, когда мысли о том, что сейчас у Антона происходит, бегут уже по черт знает какому кругу, и это начинает надоедать. Эмоционально отстраняться от проблем — Арсово хобби; без этого таланта он бы не сдал экзамены, не поступил на бюджет, не смог бы выдерживать мамины звонки раз в неделю или терпеть, пока Эд с Кридом не натрахаются за стенкой. Сейчас, кстати, из Егоровой комнаты не доносится ни звука, и непонятно, то ли его сосед кинкует на тихий секс, то ли Крид просто придумал предлог, заранее зная, что Арс вряд ли проверит его подлинность. Когда на пороге комнаты появляется Эд, Арсений почти убеждается, что второе. Точнее, сначала появляется шар. Один гребаный черный шар с надписью «Еще на год ближе к смерти, глупышка»; большой и блестящий, он стукается об потолок, несколько раз пружинит — и зависает в центре небольшой комнаты. Из-за шара слышится отчетливое «да блять», кто-то шипит и, кажется, отплевывается — и наконец показывается Эд с широким шоколадным тортом в руках — проходит горделиво, ставит торт на стол и говорит: — Задувай скорее, а то уже все в этих свечах! — он подталкивает Арса ладонью. — С днем! — С каким именно днем? — фыркает Арсений, потому что Выграновский раз в неделю отправляет в общий чат тупые плакаты из серии «с днем шашлыка», «с днем грязных носков» и «с днем чая». — Если тебя можно поздравлять, то с днем рождения, если нет, то… не знаю, с днем свиданий, например. У нас ведь свидание? Арсений сдерживается, чтобы не закатить глаза. — На троих, ага, — отшучивается нелепо, — как и вся жизнь. — Что именно тебя не устраивает? — Я не против дней рожденья, — говорит Арс, возвращаясь к изначальному вопросу, — я против шумных праздников. Посидеть с вами — окей, закатывать шумную тусовку — не окей, а очко, вроде все понятно. — Тогда с днем рождения, — вклинивается Крид и оборачивается на Эда: — Принес подарок? — Принес, — кивает, — но у тебя оставил. Там как раз эти твои ушли. В конце вечера подарим. — Я вас ненавижу. — Арсений запускает палец в край торта, слизывает подтаявшую глазурь. — Посуду взяли? — А то ж, одноразовую, чтобы не мыть потом. Возьми в заднем кармане. — В задних карманах у тебя пусть твой мужик шарится. Егор фыркает — но молчит. Это действительно не похоже на день рождения — и хорошо, потому что Арсений праздники в полном значении этого слова терпеть не может. Понаехавшие родственники, смотрящие так, будто он должен спасти мир, и уродливая традиция пересказывать весь прошедший год всяким дядям Генам и тетям Клавам, которым, в сущности, наплевать — с конца одного марта до конца другого. Они не звонят, не пишут, даже не лайкают посты «ВКонтакте», но наезжают дважды в год — на годовщину родительской свадьбы и на Арсов день рождения, и отмечают так, будто в том и в другом есть персонально их заслуга. Арсений каждый раз радуется, что данные события равномерно распределены по календарю: двух праздников жизни подряд он бы не выдержал. С Эдом — иначе; они не обсуждают прицельно Арса, не восхваляют его и не мусолят одни и те же сомнительные достижения так, что под конец становится тошно даже думать о них. Выграновский по-свойски разваливается на крохотном полу, где поверх потертого линолеума — иллюзия уюта, квадратный пиксельный коврик из «Икеи». Егор так же валяется на соседской кровати, Арсений перетекает на пол, утыкается лбом в Эдово плечо, другой рукой придерживая бутылку пива; хотя это, конечно, не пиво — так, пародия, ничем не лучше дурацкой «Эссы». За сочетание его с тортом Арсений готов поставить данному мероприятию восемь из десяти. За то, что он, пока шутит про преподов, говно и секс с пингвином, не думает ни о чем, можно дать и оставшиеся два балла. Когда Крид тащит Эда курить, Арсений, сам себя проклиная, лезет в — до боли, сука — знакомый чат, обновляет зачем-то, но новых сообщений не появляется. Арс шипит себе под нос, но все-таки одевается, накидывает быстро куртку не по погоде и выскальзывает во двор: Эдово «даже я не настолько ебнутый, чтоб курить внутри, а меня не могут выселить» смешит, хотя Арсения сейчас все смешит — он заходится нервным хихиканьем, даже когда Егор жалуется на курсовую для перваков, и ловит на себе сразу два подозрительных взгляда. Погода не весенняя совершенно: тяжелые снежные хлопья оседают на землю, хороня под собой и пыль, и грязь, и Арсовы надежды надеть в ближайшее время ветровку. Так и тянет написать об этом Антону — но лавочка закрыта, и Арсений жестом спрашивает у Егора сигарету, вторую за день, сжимает ее в зубах, пока Выграновский пытается поджечь ее против ветра. Они вваливаются в комнату, провонявшие запрещенным в общаге куревом, не пьяные физически, но переполненные впечатлениями — Арсению спокойно и хорошо. Вот так и держится: наедине с ребятами классно, пока Эд не включает внутреннюю курицу-наседку, а временные неудобства потерпеть можно. И терпит ведь — соглашается на авантюры, зачастую думая, что, да, так будет лучше. Иногда это даже оказывается правдой. Вот только… иногда кажется, что его насквозь видно. Пока они едут, скучковавшись, в неприлично маленьком для общаги лифте; пока заваливаются на одну кровать, а Егор включает непонятный русский фильм из разряда «под пиво сойдет», потому что у них есть пиво, и да, становится весело; пока шутят над дурацкими декорациями и виднеющимся в кадре микрофоном; пока Эд в паузу поворачивается и спрашивает просто: — Ты хмурый сегодня, что-то произошло? «Ничего», — хочется сказать Арсу, но он не умеет врать, а еще — и под дулом пистолета не сформулировал бы, что именно его смущает; только необходимость врать почти единственным близким друзьям сбивает с толку, и он сначала раздражается, что скрывает, после — натыкается на ментальную стену, мешающую рассказать все, как есть, и бесится еще больше — потому что умом не понимает, почему это важно. Ну ерунда же, безделица — Эд с Егором ближе, чем какой-то Шастун, которого он еще и обманывает, и все это — затянувшийся анекдот, у которого не может и не должно быть продолжения. Вернуть Гороху аккаунт, оставив наконец их наедине, выглядит верным решением. Правильным. Честным. Без головной боли. Но Арсений не хочет — и это какая-то беда. Ему бы работать тем дядькой из РЖД, который направляет поезда — переводить стрелки он умеет отлично; то и дело подкалывает Эда за Егора, Егора — за Эда, и в процессе оттаивает сам, а совершенно ублюдская русская комедия превращает его обратно в живого человека. Арсений оттаивает — подсознание само собой дополняет «…как говно из-под льда», но хочется верить, что он все-таки не говно. — Вообще, быть унылым в свой день рождения — нормально, — говорит Егор под самые титры; Арсений, зажатый между ним и Эдом, ощущает себя сыночком, которого вывели на прогулку. — Я всегда хожу как какашка, хз, че-то такое накатывает. Как будто ты, ну… не успел ничего, или итоги не можешь подвести. В инстаграме все миллионеры, а я хуи сосу, в этом духе. — Причем буквально, — хихикает Эд. Крид толкает Арсения в плечо — между прочим, больно — и просит только: — Передай этому долбачу. — Меня попросили тебя стукнуть, — говорит Арс Выграновскому, будто тот сам не слышал, — но тогда мы превратимся в колыбель Ньютона, нельзя этого допустить. — Тогда просто передай Криду, что он обосрыш. Арсений закатывает глаза — снова. У него две новые вредные привычки: слово «обосрыш» и зависать в диалоге с Шастуном. И то и другое бесит, но второе даже больше: Арс не может делиться своими историями. Он вообще о себе говорит мало, чтобы не скомпрометировать Гороха — спрашивает больше, и это не делает ситуацию лучше. — Ты обосрыш, — послушно передает он и добавляет: — но я не хочу сидеть с женатиками, уйду я от вас. И с гордым видом сползает на пол. — «Эн» — независимость, — фыркает Крид и падает следом, плюхается на ковер. — Но реально, не загоняйся только. День как день. Ноль лишней ответственности. — Любая ответственность — лишняя, — нравоучительно говорит Эд. — Да просто… — Арс пожимает плечами; ура незапланированному сеансу психотерапии. — В честь меня с детства собирают тусовку старперов, где все четвероюродные тетки собираются и обсуждают, какой я молодец. Или не молодец. В зависимости от года. Вот думаю, что бы они сейчас сказали, если бы узнали, что моя жизнь — это общажные пьянки, прогулы пар и тусовка с… — Ты договаривай. С плохой компанией? — беззлобно смеется Егор. — А не похер ли? Для теток у тебя есть красный аттестат. — Пусть свернут его в трубочку и засунут себе в жопу, — добавляет Эд. — Че за приколы, у вас семья академиков? — Да если бы. У нас семья людей с нереализованными амбициями. Как будто мама хочет отдать тебя в балет, потому что сама не стала балериной, только в данном приколе участвует мама, бабушка, дяди-тети и еще двоюродный дед. Тот еще кайф. — Балерина из тебя получилась бы супер, — ржет Выграновский, — это правда. Станцуешь? Арсений ответить не успевает: дверь — снова — открывается, и в проеме всплывает знакомая фигура. Ситуация как в игре «Это что за покемон»: он вглядывается в неожиданную темноту коридора, — лампочки там, что ли, выгорают? — а потом Горох вваливается, спотыкаясь об Арсовы тапки на входе, и улыбается блаженно: — Можно? «Пьян», — понимает Арс, как только они оказываются на расстоянии вытянутой руки. Сережа садится напротив, косится на запасное пиво, но не просит — а Арсений не предлагает. — У тебя в комнате тоже кто-то ебется? — спрашивает Егор. — Не, у меня Шастун переодевается, — Горох пожимает плечами. — Щас найдет там че-то из моих шмоток и спустится, ну, если не заснет по пути. — А че, вымотались? — Эд по-дурацки хлопает его по плечу. — Поздравляю, поздравляю. — Выграновский, блять. — Здесь Арсений с Сережей солидарен. — Мы ходили на закрытый каток, оба затрахались, но не в том смысле, в котором тебе бы хотелось. А потом оказалось, что Шаст всрал ключи от хаты, мы еще час ползали и искали их, он позвонил маме, которая на него наорала, но запасных ключей в городе нет, как и родни, так что он приехал в общагу в надежде, что у кого-то тут перекантуется. — А переодевается он… — Пролил на себя пиво, которое купил, чтоб запить неудачу с ключами. Арсений смеется неожиданно — нервно, почти истерично. — Пиздец вы, ребята. — Надеюсь, вам все еще было хорошо вместе, — влезает Крид. — Я знаю, как это, когда не можешь подкатить к красавчику, который кажется… ну, прям ту мач крутым. Ходишь вокруг да около, и все время кажется, что обосрешься. — А потом оказывается, что красавчик — тоже человек, и с ним можно просто общаться словами, а не ссать под себя, прикиньте? — Выграновский закатывает глаза. — Позорище ты мое. — Ну хорош, — отмахивается Арс, — в комнате уже душно от ваших сопливых вайбов. Один — нищенка, и вы двое… Сережа шипит, обрывая его на полуслове, и через секунду за дверью слышатся шаги — чуйка у Гороха на Шастуна, что ли? Разговор стихает; наступает та мерзкая ситуация, когда вошедший понимает, что обсуждали что-то, что ему не положено знать. Антон машет ладонью, садится тоже на пол, хоть и смотрит с недоумением. Арсений не выдерживает первым — кивает якобы безразлично, потому что у них ничего ведь не происходит. — Заходи, раз пришел, бездомная псина. — И я тебе рад, Попов, — Антон как будто не сочится обычным высокомерием, и это уже странно. — Слуш, Арс, я знаю, мы не подружки, но Сережа шепнул мне на ушко… «Пиздец», — думает Арсений, но тут же успокаивает себя: если бы это было то самое, Шаст вряд ли стал бы обсуждать это при всех. — Что? — спрашивает; пальцы на ногах ублюдски немеют. — Что у тебя вроде как пустая кровать. — Ты и так это знал. Ситуация — мем; Арсений ощущает себя героем ромкома, потому что, пока они разговаривают, мир будто перестает существовать. Остальные на фоне затихают — второстепенные герои данной сцены, где принц приглашает принцессу на танец. Только никто из них не принцесса, да и с танцами тоже беда. — Да, но не рассматривал этот вариант, пока не оказался в пизде. Там такая тема с ключами… — Я знаю. Но у меня есть сосед. — На словах. — Но если… — Арс, не ломайся. Да — да, нет — я поищу другое место, — Антон похож на щеночка, выпрашивающего колбасу. — В конце концов, у Гороха на полу посплю, хотя, когда я переодевался, зашел его сосед и чуть меня не отпиздил. — Разжалобить меня хочешь? — Арс вздыхает; в голове неоновой вывеской вспыхивают два слова: «плохая идея». — Ладно, оставайся. Но белье постельное сдашь в стирку и заплатишь за нее сам. «Молодец, Арс, напугал молодого олигарха соткой за прачечную». — Без б. — Рад, что данная пара расселилась в отдельный домик, — беззлобно поддевает Егор, — теперь можно и подарок, да? — Бля, подарок! — Эд подскакивает на месте. — Ща принесу. Арсений вытягивает ноги, упирается пятками в Антоново бедро — и не двигается принципиально; это его комната, его ковер и его жизнь, кому не нравится — выход там. Антону, правда, плевать — во всяком случае, внешне, но, учитывая их отношения, хорошо, что не плюется. «А не плюется он, потому что ему нужно где-то спать», — услужливо напоминает подсознание. Подарок Эд действительно приносит — и только после этого Антон с Сережей спохватываются, поздравляют; как будто это что-то значит. Антон между делом предлагает скинуть денег — хороший, мол, подарок, и за жилье заплатит тоже. Арс пинает его ногой, когда тот уже достает телефон и копается в бездонном мобильном банке. — Мы долго выбирали, но… — радостно сообщает Эд, пока Арсений рвет блестящую упаковку; бумагу жалко — красивая, еще и прочная настолько, что впору грызть зубами, и Арс тащит концы в разные стороны, обнажая коробку со вполне однозначным содержимым. — Вы вот это выбирали? Арсения так и тянет сжаться в комок — потому что пиздец же, сущий пиздец. — Классная тема! Мы как раз недавно… — Избавь от подробностей, — Арс смотрит на коробку с массажером простаты так, будто внутри сидит ядовитая змея; подарок хочется если не выкинуть, то спрятать, а еще — дать Эду подзатыльник. Не додумался подарить наедине? Но привлекать внимание — хуже, чем не привлекать, Арс только благодаря этому девизу и выживает, так что он максимально радостно говорит: — Классно, спасибо. Спасибо, да. Положи, пожалуйста, в верхний ящик. Он тянет коробку Егору, тот осторожно перекладывает ее в стол, спрашивает только: — Тебе правда понравилось? Да, мы рисковали, но, типа… все хотят ебаться? — Ноль репрезентации асексуалов, — фыркает Шастун; Арсению хочется упаковаться в гроб. — Ладно, ладно, не прожигай меня взглядом, классный подарок. Я был бы рад. — Записал в записнушку. — Эд улыбается. — Как раз с Горохом… блять, еще рано так шутить, да? Арсений не выдерживает. — Пойду покурю, — выдыхает резко — и уходит, физически ощущая, как вьется за спиной шлейф из сплетен. Эд выскальзывает следом; Арс забивается на дальний из подоконников, тот, что в конце коридора, где всего одна комната, и та, кажется, пустует. Он привычно пускает дым в форточку, когда Выграновский садится рядом, нежно сдвигая Арсову щиколотку, и говорит тихо: — Прости. Я еблан. — Арсений молчит. — Мне так комфортно в компании каждого из них, что я забыл, что тебе не так сильно комфортно. Но это не значит, что кто-то будет… ну, стебать тебя или что-то такое. Но я переоценил твою открытость миру, извини. Ты просто вел себя… — Я вел себя нормально, и это было так необычно, что ты решил, будто все будет окей? — спрашивает Арс слишком резко, но тут же себя оправдывает: это был сложный день. Спойлер: это не помогает ни капли. — Ты же знаешь, что я не это имел в виду. — Забей, — Арсений неловко отмахивается рукой с сигаретой. — Ебаное настроение, если честно, так что давай без обид, но… чур, когда я приду, все уже уйдут, ладно? Прости. Это тоже свинство, но силы на нуле. — Никого, кроме Шастуна, — припечатывает Эд. — Или его тоже?.. — Он пусть остается. — Ок. Свинство на свинство — и мы в расчете? — Выграновский тянет мизинец, и Арс протягивает свой в ответ. — Пойду разгонять праздник. — Спасибо, — бросает Арс напоследок, — вообще… за все.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Спать с Антоном — странно. С Антоном вообще все странно — и возвращаться в комнату, где тот уже упаковывается в чужое одеяло, а после — выползает, чтобы снова надеть носки, и Арс замечает, что трусы у него, сука, с уточками; и лежать, уткнувшись носом в стену, наблюдая, как пляшет по обоям огонек экрана чужого мобильника. Арсений вспоминает сначала про чат, потом — про банк, оттуда мысль плавно перетекает на тот скромный факт, что денег у Шастуна — хоть жопой жуй. Так и тянет спросить, почему он не остановился в каком-нибудь отеле, но слова комом встают поперек горла: выплюнешь — поранишься. Арсений идет простым путем. В чате с Антоном последнее сообщение — десять минут назад; Сережа желает спокойной ночи с уродливым эмодзи поцелуя, Шаст отвечает так же, и Сережа отписывается Арсу, что идет спать. Они всегда на связи: как говорится, все, что Арсений знает о Сережиной жизни, он знает против своей воли, но лучше так, чем случайно ответить на одно сообщение дважды — и либо спалиться, либо выставить себя человеком с поехавшей крышей. Арсений выжидает еще минут пять — на случай, если Антон выключит телефон; он принял бы это за знак свыше и завалил бы рот. Но экран горит. Сергей Горох Слушай Сергей Горох Можно вопрос? Антон Шастун Давай Сергей Горох Почему ты в общаге ночуешь? Сергей Горох В смысле… Не хочу лезть в твой кошелек но................ Антон Шастун Тупая история Антон Шастун Предки смотрят за расходами когда я проебываюсь...... Антон Шастун Как будто чтобы сказать, что я лох позорный, хотя если бы эти же деньги пошли на шмотки, то все было бы супер кайф Сергей Горох Л — логика Антон Шастун Живу под каблуком короче) Сергей Горох Тебе сильно плохо от этого? Антон за Арсовой спиной переворачивается на другой бок, и Арсений переворачивается тоже — иначе кажется, будто у Шастуна нюх как у собаки, глаз как у орла, и он точно видит, с кем именно переписывается сосед по комнате. Лучше не становится: теперь они лежат лицом друг к другу, и Арсу кажется, что это — лицом к лицу, хотя между ними целых, наверное, полтора метра. Но если большое видится на расстоянии, то такого расстояния явно недостаточно. Антон Шастун Да забей) В другой раз обсудим Арсений знает тонну бесполезных вещей; анализ Антоновых сообщений занимает в этом списке почетное первое место. Он зачем-то учится понимать, как отвечает Шаст, когда ему интересно, смешно, весело или грустно; помнит, что смеющиеся эмодзи — это «на отвали», а реальное веселье тот проявляет, выбивая по клавиатуре непонятную свалку букв. И что скобки не появляются просто так — только в крайних случаях, когда речь идет о чем-то тяжелом. Хотя, если бы и не знал, то понял бы, вскинув взгляд: Антон выглядит так, будто сжевал подряд три лимона и пытается не выблевать их обратно. — Все в порядке? — спрашивает Арсений; Антон смотрит на него как на привидение. — Ты выглядишь… — Плохо? — фыркает Антон. — Не отвечай. Очевидно, настолько плохо, что ты решил поинтересоваться, не откину ли я коньки в твоей комнате. Отвечаю: нет, не откину, не переживай. — Я пытался быть вежливым, — буркает Арс с иррациональной обидой. — Извини, если зря. — Извиняю. И это почему-то бесит еще сильнее. Антон Шастун Кажись я разозлил Арса Антон Шастун Неудивительно в целом Арсений вздрагивает; он старается не читать всю переписку Антона с Сережей — иногда оттаскивает себя за шкирку, потому что это — не его дело, но сейчас вспыхивает шальным огоньком мысль о том, чтобы пробить свое имя по поиску. Часто они так его обсуждают? Но прежде чем найти информацию, нужно понимать, что будешь с ней делать, а Арс не знает; а еще — он все-таки хочет сегодня уснуть. «Ну, зато ты стал достаточно важной темой для полуночного диалога», — мысленно язвит он — и пересылает уже отправленное сообщение со смеющимся эмодзи в придачу. Сергей Горох Тебе сильно плохо от этого? Антон Шастун Если бы я грустил каждый раз, когда раздражаю Арса, то ебнулся бы уже Антон Шастун Хотя поначалу задевало, да Арсений задумывается: Шаст не выглядит как человек, которого хоть что-то в этой жизни задевает. Соблазн продолжить диалог слишком велик, но здравый смысл перещелкивает, напоминая, что меньше знаешь — крепче спишь; иногда — в буквальном смысле. Так что он наскоро прощается от лица Гороха, получает в ответ милый стикер с лисенком — и нервно запихивает телефон под подушку. Хватит с него подставляться. — Спокойной ночи, — говорит и вслух, просто чтобы убедиться, что Антон может общаться и с ним тоже — не только с насквозь фальшивым альтер эго. — Спокойной, — без особого энтузиазма отвечает Антон и добавляет: — С прошедшим. И спасибо, что приютил. Кажется, это самый длинный период, который они проводят вместе без взаимных оскорблений.