Красивый, бесишь меня

но не работают сети, хмурый февраль на репите, а я все жду тебя в лифте между четвертым и третьим.

В первый раз Антон просыпается в шесть утра; едва разлепляет глаза, вытаскивает из-под подушки мобильник, и экран затапливает светом лицо. Он вздыхает — и убирает телефон под подушку. Подушка грубая, будто вытесанная из камня, и одеяло такое же — тяжелое, слепленное из медицинской ваты, как советские деды Морозы и Снегурочки, стоящие дома под елкой. Антону душно и липко, даром что за окном — совершенно зимнее послеметельное спокойствие, в свете фонарей за окном виднеются белесые ветки деревьев. Он сканирует помещение, мозг медленно подгружает воспоминания: колючий разговор с матерью, «как-ты-мог-так-поступить», как будто потерять ключи — преступление государственной важности, и припечатывающее «че-хочешь-то-и-делай» сверху. Мама выдавливает заученные фразы сквозь зубы, и Антон ощущает себя нашкодившим шестилеткой. Родители отойдут наутро, — отношения-то у них чаще теплые, хоть и с примесью унылых нравоучений, но у кого иначе? — а память останется. Впрочем, Антон хорошо умеет прощать. Делать что хочешь получается плохо: в Антоновом виш-листе не было пункта «проснуться в общаге с Арсением Поповым» — хотя, пока Арс спит, происходящее не кажется катастрофой. Он выглядит даже милым — молодеет лет на пятнадцать и выглядит, получается, на три; покусывает край одеяла и перебирает пальцами простынь — будто у него во сне происходит целая жизнь. — Нахер? — то ли говорит, то ли спрашивает Попов, когда будильник звенит впервые; пары, общие для всех первокурсников института, разделенного всего-то на два направления, кажутся невыносимо далекими. — Давай спать. — А только за себя решать не можешь? — подкалывает Антон. Язвит, конечно, но вставать ему хочется не больше, чем Арсу, так что он вжимается в одеяло, укутывается как может, только бы ни пальца не высунуть в непроглядную темень. Он никогда раньше не замечал проблем с отоплением в общаге, но сейчас, когда кончик носа индевеет, а ступни немеют от сквозняка, настроение падает ниже плинтуса. — Ты можешь идти, — фыркает Арс, — я разговариваю со своей совестью. Говорю, вздремнем, дорогая, не нужно нам это языкознание. — Нет смысла ехать на языкоз, если уснешь на языкозе, — со знанием дела говорит Шаст, — а в креслах не так удобно. Ноль из нуля, получается. — Столовка бесплатная зато. — Мы можем поесть здесь. — Антон тянется за мобильником, но подушка уже промерзает, и ладонь будто проходится по ледяной стене. — Заказать? — Это для богатых, Шаст. Тебя может это удивить, но не у всех людей дохера денег. Антона тянет поспорить, но он мысленно проигрывает весь диалог — как он скажет, что «Самокат» недорогой в принципе, Арсений скажет, что порция пюре стоит там двести рублей плюс доставка, а за эти деньги можно купить пару килограммов обычной картошки, а Антон почувствует себя виноватым и взбесится, и они разосрутся с утра пораньше. Его волнует не столько состояние Попова, сколько необходимость выбраться из-под одеяла в шесть гребаных часов утра — а Арс наверняка выпнет его под зад, стоит лишь вспомнить, что Антон — зажравшийся золотой мальчик; лучше не провоцировать. — Ладно, — говорит он вместо этого, стараясь, чтобы тон был нейтральным, — что предлагаешь? — Во сне голод не чувствуется. Предлагаю спать. И, не дожидаясь ответа, отворачивается носом к стенке; Антону кажется, что он слышит, как перестукиваются друг о друга чужие зубы. Шаст остается наедине с «ты-же-богатый» — фраза, на которой он понимает, как интонация влияет на прямой смысл: выражение, в котором, по факту, нет ничего плохого, становится острым, неприятным, царапает что-то внутри. Хочется защититься: не виноват, мол, не выбирал, не брал чужих денег. И то неправда — берет чужое почти ежедневно; родительское. Об этом тоже не дают забыть. Все, что он может — изредка помогать, подкармливать, что ли; он таскает еду Егору, у которого в общаге тоже нет почти ничего, и пытается подкидывать Эду, но тот скалится и любезно просит не задевать его гордость. Но Эд особенный — он не пропадет, даже если будет совсем плохо; этот черт найдет, чем питаться, даже если это будут чужие души. Арсений же сам по себе выглядит крохотным, тощим, как щепка, и остается только догадываться, как и на чем он живет. Не то чтобы Антона должно это волновать — видимо, материнский инстинкт передается воздушно-капельным, и, то и дело выслушивая от Эда причитания про Арсюшин образ жизни, Антон проникается проблемой тоже. Правда, что-то подсказывает ему, что, если он рискнет сказать об этом Арсению, тот перекидает ему в лицо все оставшиеся продукты. Во второй раз они просыпаются около десяти — снова синхронно, и смотрят друг на друга, по-рыбьи беззвучно хлопая губами. В комнате уже светло, и весеннее солнце высвечивает несовершенства пространства: Антон будто впервые видит и нелепые фотообои с неестественно голубыми облаками на одной стене, и обшарпанную штукатурку на другой, и то, как косо установлен дверной косяк. На двери у Арса — плакат «Team Jacob»; у Антона лишь мельком всплывают воспоминания о том, что за пацан криво прифотошоплен поверх сияющей надписи, но он решает, что это можно не уточнять. — На вторую поедем? — спрашивает, когда молчание становится неуютным; как будто оно когда-то было иным. — На третью. Хотя, может, успеем только к середине. Что у нас там? — У вас — не знаю, у нас — профильный английский, — Антон медлит. — Наверное. — Ну… ладно, — по Арсовому лицу заметно, что наплевать он хотел на расписание Шастуна с высокой колокольни, но, видно, тоже решает держать нейтралитет. — Есть будешь? — Отравить решил? — Шаст язвит от неожиданности больше. — Не хочешь — не надо, — бурчит Арс по-детски обиженно и добавляет: — Отвернись, я штаны надену. Антон послушно утыкается носом в стену, но успевает заметить, что Арсений вылезает из-под одеяла прямо в толстовке — большой, зефирно-розовой; она сама по себе похожа на одеяло. Мягкая ткань сползает почти до колена, и Антон умудряется улечься так, чтобы краем глаза зацепить чужую возню: интересно ведь, что скрывает мальчик-одуванчик, раз наготы стесняться не приходится. И едва не присвистывает, когда замечает большую — во все бедро — татуировку. Надпись разобрать, конечно, не получается — только силуэт, уходящий под ткань, и длинную, почти до колена, будто эльфийскую вязь. У Антона глаза болят от того, как отчаянно он косится, но Арсений то ли не замечает, то ли делает вид, что не замечает — накануне становится понятно, что он бежит от смущающих ситуаций, а не решает их. — Бутерброды, — говорит тот, когда наконец натягивает джинсы; если говорить о благочестии, то становится только хуже: штанины липнут к ногам, создавая ощущение мокрой ткани, и все это — та еще порнография. — Есть с сыром и… и с сыром, яйцо пожарить не успеваем. И кофе. — Латте или капучино? — «Нескафе» три в одном из пакетика, не выебывайся. И сиди, пожалуйста, здесь, я быстрее сам до холодильника сбегаю, чем ты со всей кухней перездороваешься. — Да кому я нужен, — отмахивается Антон, как под копирку повторяя отцовские слова; Арс упирается в него злобным взглядом. — Ладно, сижу я, сижу. Телефон на беззвучном взрывается матушкиным звонком, и Антон может сколько угодно убеждать себя, что не обижен, что прощает всякий дурацкий выпад, принимает чужие эмоции и не держит зла, только губы сами собой поджимаются, пальцы нервно стучат по углу стола, и, хотя умом он понимает, что от этого звонка зависит попадание домой, ответить так и не может. Вызов слетает сам — чтобы тут же начаться снова; на третий раз матушка умолкает, а Шаст остается со своей желчью. Один. Едва сдерживается, чтоб не сорваться на Арса, который, дурак, тащит тарелку, три кружки и новую упаковку сахара, умудряясь еще и открывать-закрывать дверь и щелкнуть выключателем по дороге. Делает это оригинально: хлопает бедром по выключателю, почти проливая чай. Антону бы помочь как-то, но он каменеет — последний нерв внутри обрывается, оставляя его недвижимым; еще и выбрать манеру поведения не выходит. С родителями он один, на учебе — другой, наедине с собой — третий, с друзьями — четвертый; Арс не относится ни к одной из этих категорий: притворяться с ним не необходимо, но хочется, только бы не показаться слишком… слишком. Каким угодно. Одно неловкое движение — и можно стать мишенью для колких шуток. Если сначала Антон не понимает, почему Арс рядом с ним превращается в непробиваемую глыбу льда, то теперь смиряется и живет по принципу «если тебя обидели незаслуженно, вернись и заслужи». И начинает цеплять в ответ. Легче от этого не становится никому. Сегодня Арсений, правда, другой. Сонный, нелепый, он очаровательно криво нарезает сыр на бутерброды, приносит и ветчину, потому что «на кухне поделились, у кого-то лишнее было». Антон мысленно пробивает все до одной шутки про что-то лишнее у нищих студентов — и отчего-то не может признаться, что ветчину он не ест; жует послушно, запивая переслащенным — по Арсовому рецепту — кофе. Они и в универ едут вместе — просто потому что по пути; шагают до станции, обтираясь друг о друга плечами — Арсов скрипучий пуховик по Антоновой демисезонной. Шаст запоздало думает, что дорог до метро несколько, можно было бы обогнать, свернуть во дворы, перейти на другую сторону улицы. Еще недавно он так бы и сделал, а на дорожку пошутил бы, мол, рядом с Арсом даже стоять противно; но тот готовит ему бутерброды, и это повышает его с Попова до просто Арса. И, хотя говорить им еще не о чем, находиться в одном пространстве оказывается выносимо. Не лучшее слово для отношений, но для их отношений — небывалый прогресс. — А че, вас дерут на английском? — спрашивает Арсений. Удивительно: нарушает тишину первым, еще и в переполненном вагоне, где общаться в принципе тяжело. Антон сворачивает только открытый чат с Сережей — послесвиданные правила поведения намекают, что неплохо было бы продолжать диалог, — и поворачивается, почти цепляя носом Арсов висок. — Больше, чем вас, наверное, — Антон пожимает плечами. — Мне не то чтобы сложно, я язык хорошо знаю. За последние годы много катался в… Он осекается на полуслове: взгляд напротив прибивает его к двери вагона. — Я понял, — Арсений медлит. — А… вообще учеба? — Арс, — вздыхает Антон устало, — тебе не нужно выдавливать из себя вежливый диалог, только если мы в одном вагоне. Могу выйти, если хочешь, и будешь спокойно… что ты там обычно делаешь? Читать «Комсомольскую правду»? — Иди в жопу. Если бы я не хотел, то не спрашивал бы. — Эти два предложения потрясающе сочетаются между собой, — фыркает Шаст. — Нет, мамочка, у меня все нормально с учебой, она дается относительно легко. Ну, кроме латыни, старослава, языкоза и антички… и еще истории. Не люблю историю. Хотя кто ее любит, с Молотковой… — Ты сейчас назвал половину предметов, даже, наверное, больше. Что ты тогда любишь? — Справедливо, — улыбка сама собой расплывается по лицу. — Перевод люблю. Переводить классно. И практикум по орфе — но там просто мировой мужик ведет, сам знаешь, я б за ним хоть на край света. — Звучит потрясающе, — тянет Арс, и Антон ждет какой-нибудь гадкой шутки, но ее не случается: чудеса. — Понимаю, я б за ним тоже хоть в свои, хоть в чужие дали. Кроме факультатива перед первой парой, конечно. Я люблю мужиков, но я не мазохист. — А я люблю мужиков и мазохист, — зачем-то говорит Шаст, хотя это даже не правда; Арсений смотрит на него нечитаемым взглядом, и это давит. — Извини, я оставлю свои ублюдские шутки для кого-нибудь… — Более ублюдского, — Арсений кивает. — Тебе, кстати, сообщение пришло. По всем законам Вселенной — если только у нее в принципе есть какие-нибудь законы — Сережино сообщение должно рождать бабочек в животе, волнение, нежность, приятную суету влюбленности; всю эту романтичную чушь. Антон же ощущает себя так, будто его перекручивают в стиральной машине: симпатия, которая только-только вспыхивает от чата с Горохом, стихает снова, когда они выходят в оффлайн. От острых шуток, цепляющих наблюдений и искренней заинтересованности не остается и следа — Сережа оказывается… просто Сережей. Дурацким, часто не знающим, что сказать, притормаживающим, как «Ведьмак» на десятилетнем ноутбуке. Антон понимает: догадывается прежде, чем сам Сережа, шаркая ногой, признается, что немного волнуется, и поэтому может тормозить. Но что-то неуловимо меняется: утром они перекидываются только парой слов, а теперь Шаст ловит себя на мысли, что встречаться в универе не хочет. Тогда Сережи станет много — а такое не идет на пользу отношениям; не приклеиваться же им друг к другу, как Биба и Боба. Так что он изящно обходит намеки на «еще погулять», а после Горох пропадает после им же заданного вопроса, и Антон убирает телефон тоже. До института идут молча. Площадь, накануне усыпанная тяжелыми снежными хлопьями, превращается в неаппетитное серое месиво, и в этот час Москва может посоревноваться за звания города на болоте. Арсений на ходу едва не врезается в столбы — спотыкается о заборчик у «Мака», и Антон придерживает его за локоть, пока Арс торопливо выстукивает что-то в диалоге в «Телеграм». — Да что там такое важное? — не сдерживается Шаст, когда оба едва не падают у самой курилки. — Арс, я должен тебя отпустить, если не хочешь, чтобы все увидели, как мы… — Идем рядом? — Идем под ручку, — тяжелый вздох. — Ты же не думаешь, что все такие толерантные? Отложи, ради бога, телефон на пять гребаных минут. — Теперь ты ведешь себя как мамочка, — Арсений вздыхает тоже, но мобильник все-таки убирает и неожиданно говорит: — Извини. Знаешь, как бывает, когда кому-то нужна психологическая помощь здесь и сейчас… — Что-то серьезное? Можем тормознуть. — Да не настолько уж, — улыбка у него получается почти смущенной. — Так, кризис трех лет и начинающихся отношений одновременно. — В три года ребенок вроде должен становиться самостоятельным, ты ему льстишь, — фыркает Антон и боится даже, что переборщил: ситуации-то он не знает. Но Арсений неожиданно улыбается еще шире. — Пойдем тогда, на лекцию опоздаем. — Шаст, — тянет Арсений, когда они уже скидывают одежду в гардеробе и несутся к единственной аудитории, вмещающей весь поток, — а, Шаст? — Чего тебе? — спрашивает как у ребенка, который невовремя лезет под руку с глупыми вопросами. — У тебя было такое, что человек в жизни совсем не такой, как в переписке? Антон моргает; непостижимая паранойя подмигивает из темных глубин души, мол, откуда он знает, что именно знает? Мелькает идея, что Арсов друг — это как раз Сережа, а сам Арсений потому и дружелюбный, что подослан с секретной миссией; но Антон, вопреки Арсовым теориям, не самовлюбленный псих — вряд ли он кому-то настолько нужен. Совпадения случаются. — Было, — честно говорит он, но больше не выжимает из себя ни слова. Арсений пожимает плечами — и растворяется в конце аудитории. Антон думает даже сесть рядом: не почему-то там, просто они влетают за минуту до начала пары, мест остается не так много, а Эд с Егором сидят в первом ряду — явно не инициатива Выграновского. Но Арс будто специально плюхается на единственное свободное кресло в самом углу, а Антон не настаивает: они не подружки, чтобы везде ходить парой, и так уже провели времени наедине больше, чем за весь прошлый год. И это только наедине — не в метро и не по пути. Антон нехотя выкладывает разряженный «айпад» поверх единственной тетради. На секунду жалеет даже, что учится не в нормальном вузе, а в какой-то, по отцовским словам, помойке. Хотя при поступлении он восхищается как раз камерностью, — что там, два дома и подвал, вот и весь институт, — но, боже, в аудиториях нет розеток? И сами помещения — театральные будто, не учебные; Антон ковыряет бархатную обивку кресла, к которому прикреплен откидной столик — что-то на извращенном. И слухи о том, что в прошлые года, когда перваков было больше, сидеть приходилось даже на полу, не делают лучше. Да что они с Арсением, в сущности, друг о друге знают — этот философский вопрос повисает в воздухе, когда мысли, свободные от профессорского бухтения, отправляются в свободный полет. Взлетают — и тут же приземляются; погода неподходящая. Мобильник — снова — разражается родительским звонком, и Антону чудится, что он кричит — как летающий конверт-напоминалка из Гарри Поттера. Даже на беззвучном. Он быстро набирает сообщение, мол, не могу говорить, я на паре, и получает безапелляционное: «Тебя все равно ничему не учат в этой богадельне»; хочется как будто ближе к сути, но это Антон написать не может — ни к чему усложнять. «Я у выхода, ключи привез, между прочим», — читает через минуту, еще минуту раздумывает, но все-таки пробирается, сшибая чужие тетради с катастрофически неудобных столиков, и без куртки выбегает на улицу; разделаться бы побыстрее. — Мотаюсь за тобой, как псина, — говорит папа — отец — вместо приветствия; понятно, сегодня плохой день. — Тох, давай как-то… посерьезнее, что ли. Не хочется ссориться. Последняя фраза звучит значительно мягче, и — что хуже всего — Антон ведется. Знает: черных полос меньше, чем светлых, и через пару дней они могут сидеть за обеденным столом и вполне культурно обсуждать предстоящий поход в театр. Но сейчас родитель смотрит на него волком, и понятно ведь, что для того и приехал: доставку никто не отменял, даже экспресс, даже такси. Но нет — нужно лично, заламывать руки и вопить, мол, до чего ты меня довел. — Я тоже не хочу ссориться, — искренне говорит Антон. Прощаются неуклюже — и, как только отцовская «Ауди» уползает за угол, на Тверскую, Антона накрывает позорным облегчением. На пару он не возвращается — только просит Эда забрать его вещи, а сам берет в гардеробе куртку (спойлер: все равно мерзнет) и усаживается у памятника Герцену, выдыхает сигаретный дым в гранитные ноги. Курить на территории института нельзя, но единственный охранник сидит в будке на входе, двор пустует, и мир кажется удивительно свободным. Позже приходит сообщение и от мамы — не от матушки, как Антон мысленно называет более колючюю и тяжелую ее версию. Она извиняется тоже, признается, что перенервничала, и спрашивает, где он, собственно, ночевал, но это ловушка. Антон знает: правильного ответа не существует. В хостеле — небезопасно, в общаге — ты что, нищий, в отеле — спускаешь деньги на ерунду, а они просто так в карман не падают. В конце концов он выдавливает из себя простое «у друга» — и это почти не ложь, правда ведь? А потом объявляется и Арсений — с дурацким «У тебя все хорошо?». Антон Шастун Да, прекрасно) Он заставляет себя не язвить — только чтобы не брать ответственность за ухудшение отношений; они ведут себя нормально почти все утро, и ясно, что когда-то нейтралитет рухнет, но того, кто его обвалит, другой будет считать лохом. Это ясно, как дважды два. Антон намерен сделать все, чтобы не оказаться тем, кто «снова все испоганил, а я так хотел с тобой дружить» — даже если это пиздеж. Арсений Попов Понимаю, ты богатенький Буратино, но обычно людей все-таки волнует, что их планшет остается где-то, где их нет Арсений Попов Особенно с яблоком на крышке Антон Шастун Давно хотел спросить, ты как видишь мое финансовое положение? Антон Шастун Мы типа не летаем на частных самолетах Арсений Попов Меня можно удивить уже доставкой продуктов) Антон Шастун От этой скобочки жуткие вайбы Он и сам не понимает, зачем продолжает диалог: в какой-то момент происходящее становится похоже на челлендж, мол, продержись как можно дольше без оскорблений. Но Арс прерывает игру: справедливо, он-то молодец и сидит на паре, некогда смотреть в телефон. Зато Сережа, видимо, собираясь в универ, стенографирует обо всем происходящем: почистил зубы, поругался с комендой, в душевой нет горячей воды. Антон Шастун Сегодня физра в бассейне, помыться можно Пишет наполовину в шутку, добавляет хохочущий смайлик. Сергей Горох Ходить на последнюю физкультуру для слабаков Сергей Горох Хотя если будет шанс увидеть тебя в плавках.............. Сережа тоже щедро рассыпает смеющихся смайлов — так много, что это напоминает истерику, но легче от этого не становится. Антон резко понимает девчонок, жалующихся на тупые подкаты и вечное «ты что, мыться и без меня?». Он думает, что, если Горох сейчас попросит прислать фото жопы, они разойдутся навсегда; но Сережа переводит тему, присылает фото собаки, которую замечает в общажном парке, и это как будто все искупает. Два диалога рядом — с Арсением и с Сережей — выглядят как невиданный аттракцион сближения с теми, с кем не общался примерно никогда, а теперь вдруг заискрило. Хотя искр нет ни там, ни там: с Сережей это скорее теплое приятное тление, с Арсом — спичка, зажженная посреди арктической пустыни. Но в Сережино пламя иногда падают дождевые капли, отчего огонь шипит и становится слабее, чтобы через время вспыхнуть снова, а Арс… там Антону просто интересно, на чем эта спичка держится, какой она длины и когда догорит. Очевидно, довольно быстро, если в нее плеваться — но делать этого почему-то не хочется. Следующее сообщение приходит, когда пальцы у Антона отмерзают окончательно, и он, докурив вторую подряд, уходит в столовую. Прячется даже: во время пар небольшое темное помещение пустует, и можно с относительным комфортом развалиться на широком кожаном диване. Помнится, на дне открытых дверей Антон удивляется, какого черта столовка так похожа на ресторан — и оказывается, что это действительно ресторан, владельцы которого, чтобы скостить арендную плату в центре столицы, днем подкармливают студентов. Бесплатно — и это удобно, учитывая контингент творческого вуза. Сергей Горох Тебе не кажется, что социальные сети создают иллюзию близости? Сергей Горох Мы можем вообще не общаться с кем-то, не поддерживать связь, но все равно знать, как у него дела, тупо проглядывая сторис Вот, пожалуйста: каждый раз, когда Антон думает, что Сережа — не его кусок торта, тот приносит нечто подобное, и кажется, что ему можно — нужно, необходимо — дать шанс раскрыться. Антон Шастун Наебка для уебка в том, что достоверно узнаешь ты только то что человек, типа......... жив Антон Шастун И то не факт, может, телефон спиздили Антон Шастун А так… все врут, как говорил доктор Сергей Горох Десятый или одиннадцатый? Антон Шастун Хаус) Сергей Горох Если ты врешь в соцсетях, это не значит, что все такие? «Это было грубо», — думает Шаст, лениво отхлебывая дешевый местный кофе. Сергей Горох Прости, это было ту мач Антон Шастун Но правда) Сережа не отвечает долго: Антон успевает подумать, что диалог закончен, и отрефлексировать вопрос того, насколько сильно его это печалит. Сергей Горох Вообще, мне кажется, это нормально. Люди не врут, а недоговаривают, оно и понятно, ведь аудитория слишком большая. Ты ж не напишешь сильно личные штуки в общий чат, а пойдешь к другу в личку. В этом плане общедоступные вещи — это трейлер ко всему человеку, как тебе такая метафора?) Посмотрел и понял, нужен тебе весь фильм или нет. Может, не совсем достоверная инфа, но раньше и на улицах знакомились на основании того, что штаны красивые, чем инста хуже......... Хотя мне не нравятся люди, от которых вообще ничего в жизни не остается, так сильно они себя приукрашивают, но тут как с макияжем: сколько ни рисуй, рано или поздно смыть придется. Антону кажется, будто он физически ощущает, как его челюсть обваливается куда-то в район пола. Антон Шастун И часто тебе приходится смывать макияж?)) Дурак, боже, какой дурак; нашел, что ответить — но Горох с ног сбивает своими рассуждениями. Не гениальными, но глубже, чем, как думается Антону, он выглядит со стороны. Человек-хамелеон. По тому, как чередуются в их диалоге тупые подкаты с рассуждениями о судьбах мира, почти можно поверить в раздвоение личности. В миниатюре. Сергей Горох А вот это как раз инфа, к которой доступ есть только у самых близких х) Антон с трудом сдерживается от еще более нелепого «а мы, по-твоему, не близки?», но это что-то на уровне «моешься — и без меня», так что, пожалуй, нет. Антон Шастун А если кто-то в близком общении настолько разный, что все равно ничего не понятно? Сердце ублюдочно подскакивает к кадыку: слишком, черт возьми, очевидно. Ура ситуации, когда обсуждаешь человека с ним же, используя третье лицо. Антон делает так в шестом классе: подходит к симпатичному мальчику и на голубом глазу спрашивает, что бы он сделал, если бы ему признался в любви одноклассник. Мальчик тогда долго плюется, порывается дать Шастуну в глаз и выпытывает, какой пидор его подослал, и Антон радуется, что сообразил не сказать напрямую. Сергей Горох Если честно, немного наивный вопрос «О, ты еще и огрызаешься», — думает Антон почему-то с удовлетворением: с беззубыми общаться неинтересно. Сергей Горох Да не немного даже..... Люди меняются в зависимости от кучи факторов. Сегодня ты можешь быть злым и заебанным интровертом, завтра будешь весело тусить, перед сессией превратишься в прилежного ботаника Антон Шастун Это под давлением обстоятельств Сергей Горох А вся жизнь проходит не под давлением обстоятельств? Формирование личности, дальнейшее ее развитие. Чтобы получился бриллиант, нужно надавить на графит. Сергей Горох Хотя про бриллиант, конечно, сильно упрощенная схема Антон Шастун Но про себя внутри я все равно знаю, что остаюсь собой, а про других ничего не знаю, и это бывает сложно «Вот что на самом деле наивно и по-детски, мальчику грустно от того, что он не умеет читать чужие мысли». Сергей Горох Про тебя тоже непонятно, в один день можешь кричать и обзываться, как шестилетка, а потом быть вполне милым) Антон на мгновение зависает. Антон Шастун Когда это я обзывался? Антон Шастун Бля, прости, я не отрицаю, если че, просто не помню Но Сережа уже выходит из сети.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Они пересекаются только мельком: Горох врезается в Антона на выходе из столовой, потому что «ехать нужно не на пары, а вкусно покушать, бесплатный борщ никто не отменял». Они не общаются особо: почти сразу из главного здания, перепрыгивая через ступеньки, несется Эд, впихивает Антоновы шмотки, ворча что-то о том, что он не нанимался секретарем, и Шаст благополучно оставляет всю компанию за спиной, бросив напоследок усталое «прогульщики…». И он не завидует, но все-таки немножко завидует: сам рад бы свалить с физкультуры, совершенно по-садистски поставленной в расписании последней, еще и во время, когда институт уже закрывается. Спасибо, бассейн у них прямо на территории — в отдельном здании, уродливо выделяющемся на фоне исторического особняка, зато не нужно трястись в метро. Тогда точно бы не поехал, а так — вваливается с курткой в руках, гардероб-то не работает тоже, и волевым усилием заставляет себя остаться. Все происходит маленькими шажками: отметиться на проходной, встретить трех калек, чья сила воли достаточно сильна, чтобы задержать их на паре, доползти до душевых, где парни, перешучиваясь, кидаются шампунем так сильно, что на икре точно будет синяк, и первым скользнуть в воду. Бассейн пахнет хлоркой, солью и немного — морем, но не настоящим, а дешевым, как из туалетного ароматизатора. Антон знает, что провоняет им тоже, в волосах, несмотря на шапочку, осядет мерзкая хлорная известь. Приятного мало, но лучше заглядывать в ад ненадолго, но регулярно, чем в конце семестра получить расписание отработок по числу прогулянных пар; хватило уже в прошлом семестре. Вот и плавает: по мнению Зайца — как говно в проруби, но главное не победа, главное — быть жопой в нужном месте, это Антон хорошо понимает. К концу пары силы заканчиваются, и он все больше пытается удержаться на поверхности; лежит на спине, по-тюленьи подгребая под себя воду. Даже выбраться вовремя — и то сложно; пока Макс, обрадованный последним свистком, бодро сбегает мыться, Антон еще пару раз отталкивается от бортика, проплывает по три метра в разные стороны, а потом бодрый голос преподавательницы командует выходить. Он выходит — но втрое дольше положенного возится с шапочкой, единственный уходит к дальнему зеркалу, где кое-как просушивает плотные кудряшки казенным феном. Сушит он плохо, и Антон едва не засыпает, пока над головой гудит этот истребитель в миниатюре. Потом он снова идет мыться, потому что, боже, вспотел, сидя под горячим воздухом: организм за такие приколы точно не скажет ему спасибо. — Эй, Рапунцель, мы погнали короче, — кричит ему Заяц, и дверь раздевалки закрывается с гулким хлопком. Антону же лучше: теперь можно достать крем для лица и — боже — использовать, не боясь насмешек; не то чтобы его серьезно травили, но шуток не избежать, и это не обидно даже, но занимает время. У Антона ни времени, ни сил уже нет, так что он вытягивается вдоль скамейки, неспешно массируя уставшие от непрерывной гребли ноги, наносит крем на лицо и шипит, пытаясь одеться и не заляпать все вокруг. Гений инженерной мысли. К моменту, когда он выходит из раздевалки, в здании по-кладбищенски тихо. Нормальная практика: они остаются последней группой, и преподы, вымотавшись, сидят где-нибудь в холле, выжидая, пока все уйдут. Антон заглядывает в соседнее помещение, доходит до конца коридора, заходит и в инвентарную. Никого нет. Антон вздыхает; еще влажные ноги неприятно ноют, после плавания болят лопатки, голова ужасающе пуста — день выдался сложным. Он обходит здание по кругу, сует нос в каждую щель и наконец останавливается у проходной. И только теперь замечает, что горит одна лампа из трех. За стойкой — пусто, и Шаст, отчаявшись, кричит во все горло: — Здесь кто-нибудь есть?! Мысли формулируются исключительно матом. «Хоть бы номер дежурного администратора на стойке оставили». «Хотя кто может оказаться внутри, если администратора нет на месте». Он пишет в общий чат — спрашивает, есть ли кто-нибудь в корпусе, не признаваясь пока, в чем дело: вот еще, написать на весь курс, что он — лох и застрял в бассейне. Ноль реакции; естественно, почти весь институт уже закрывается, и откровенно задолбанные студенты расползаются по домам. Стучит в личку к Эду, но его, как и Егора, нет в сети; заняты друг другом? Неважно — Антон не в том положении, чтобы думать об их личной жизни. Зато «онлайн» оказывается Горох, и Шаст, вспоминая его стенание по столовскому супу, на секунду задерживает дыхание. По всем законам логики Сережа должен валяться в общаге, уставший, но довольный сытным обедом. По законам Вселенной — не факт, но надежд у Антона не то чтобы много. Антон Шастун Слуш, помнишь, ты хотел встретиться? Сергей Горох Ну? Антон Шастун Есть вопрос Глупо, конечно; Горох тоже есть в общем чате, захотел бы — ответил бы там, но сейчас он выслушивает (точнее, конечно, вычитывает) ситуацию, задает кучу вопросов, мол, звонил ли Антон в деканат, кому-то с физкультуры, на пост охраны или на деревню дедушке. Антон звонил всем, кроме охраны, потому что номера поста у него нет, а больше никого нет на месте. Вопросы, честно, бесят до одури — помоги, а не выебывайся, родной, — но неразумно кричать на того, кто хочет помочь, так что он глушит раздражение, кивает в экран телефона и послушно ждет, когда Сережа пишет, что сейчас решит вопрос. Ждать приходится минут пятнадцать; Антон готовится уже набрать его по видеосвязи, хоть это и крайняя форма навязчивости, и какой-нибудь специалист по сетевому этикету распял бы его заживо. Но Антон сидит в холле бассейна, ему уныло и скучно, ноги мерзнут, спина болит, хочется спать, дрочить и плакать — и он в отчаянии. А потом за стеклом появляется Арсений. Дурацкий, в шапке с помпоном — где только взял, — тычет пальцем в окошко на двери, потом, кажется, на замок, после — жестами пытается объяснить что-то, но тщетно, так что приходится позвонить. Антону хватает угла обзора, чтобы увидеть, как тот закатывает глаза, а после Арсений ковыряется где-то за пределами его видимости, и Антону ничего не понятно, но очень интересно. Дверь открывается минуты, наверное, через три; Шаст на радостях почти дергается Арсения обнять, а потом — натыкается на по-учительски строгий взгляд. — Как ты оказался в данной ситуации? — устало вздыхает тот, облокачиваясь на дверной косяк. — Только не дай двери закрыться, пожалуйста, — торопливо говорит Антон, — а то мы будем как в ромкомах, когда двое заперты до утра. — Я чаще видел ужастики с таким сюжетом. — Душнила. — Шастун, давай договоримся о минимальном уважении хотя бы на тот период, что я вытаскиваю отсюда твой зад. — Арсений выглядит скорее вымотанным, но не злым, и это сбивает с толку; Антон умеет дерзить на равных, но сейчас, когда Арс кажется полупрозрачным, будто вот-вот утечет сквозь землю прямиком в могилу, ему даже не весело. — Потом можешь пообзываться, хуесосить меня, пожаловаться даже. Просто не мне. — Мы… всегда так общаемся, — с детской непосредственностью выпаливает Антон, — правила игры в середине не меняются. — А тайм-ауты все еще существуют. Забирай шмотье — и пойдем. Антон дергается: Арсений — дурак, непонятный, как головоломка для вундеркиндов, выглядит сейчас еще более сложным, а еще — потяжелевшим будто. Не физически — морально; мрачнеет, пока молча закрывает здание бассейна, шлепает по снеголужам сердито, и Шастуну ничего не остается, кроме как идти за ним. Так же уныло и молча. — Слушай… а как ты узнал? — спрашивает он уже на выходе с территории, когда Арс отдает ключи посапывающему в будке охраннику. — Тебя послал боженька? — Почти. Горох написал. — А что ты сделал? — Тебе как будто шесть, — Арсений улыбается, кажется, впервые за последние минут двадцать. — Что и нужно было — пришел на вахту, там дед поворчал, дал мне ключи, сказал, что жопу надерет, если я накосячу, и я пошел вытаскивать тебя. Долг каждого заклятого врага — спасать своего заклятого врага, чтобы было, с кем воевать. Ты «Мегамозга» смотрел? — Нет… — Антон помнит почему-то только о последнем. — Не смотрел. — Посмотрим как-нибудь, — говорит Арс так, будто это обычное дело, но тут же поправляется, закашлявшись: — Посмотри, в смысле. Классный мульт. Может, что-нибудь поймешь. «Было бы хорошо», — думает Шаст, потому что сейчас он не понимает ничего. — А… Сережи не было рядом? Он просто не ответил на сообщение, хоть бы предупредил, что ты будешь. Лицо Арсения перекашивается, будто ему пульпит без наркоза лечат. — Мне передать претензию, или сам справишься? — Ты злой, — Антон морщится; с каких пор его это смущает? — Да, мир так устроен. Трава зеленая, небо голубое, мы общаемся друг с другом как два невоспитанных ублюдка. Весь год тебя это не волновало. Недосказанное «…и сейчас не должно» повисает в воздухе. В этот раз Арсений никуда не приглашает; они неловко доходят до метро, а на станции разбегаются на разные ветки, и Антона накрывает неуместной тоской. Арс прав чертовски: они всегда общались на грани непозволительной грубости — сколько шутили про разорванные жопы и детские комплексы. И Арсений всегда так и выглядел рядом с Шастом — будто ему говна на лопате предложили; совершенно нормальная ситуация. Но сейчас сам собой вспоминается другой Арс — не вредный и не душный, а тот, повеселевший, приносящий по утрам бутерброды и предлагающий доспать вместо того, чтобы переться на первую пару. Антон с неожиданной грустью думает, что такого Арсения увидеть ему больше не доведется. И если есть в мире что-то бессмысленнее этой идеи, Антон об этом не знает. Уже выходя на родной Таганской и на ходу отвечая на мамино приглашение на ужин, «чтобы закрыть вопрос с их ссорой», он все-таки делает шаг — крохотный, но навстречу, и пишет Арсу простое «Спасибо за помощь», добавляя в конце привычное «обосрыш», но тот, прочитав, так и не отвечает.