Красивый, бесишь меня

рыл могилу, наслаждаясь процессом, и теперь я даже рад, если честно, что на двоих в ней достаточно места.

— Кофе будешь? — неприветливо спрашивает Антон, выползая на общую кухню; в помещении света, кажется, больше, чем воздуха, и погода по-настоящему летняя, вот только настроение не дотягивает. Ответа не дожидается — достает две одинаковые кружки с симметрично сколотыми уголками, плюхает в каждую по три ложки сахара: хоть в чем-то они с Сережей похожи. Хотя Антону не хочется кофе — ему бы пива, светлого, нефильтрованного, ледяного, чтоб как будто пьешь чистый лед, но приходится довольствоваться тем, что есть. Антону кажется, что над ним персонально застывает мрачная туча — висит, плюется противной изморосью. И, главное, непонятно, с какой стороны моросит — но надоедает конкретно. Сережа такой же хмурый, сонный, сползает с дивана в совмещенной гостиной, трет глаза, забирает кружку, чтобы налить кипятка до краев. Он всегда такой: берет, что дают; это касается и еды, и внимания, и проведенного вместе времени. Отменяет планы, прогуливает пары — только бы с Антоном; разве что семья из этого принципа выбивается. Антону иногда кажется, что Горох — чисто собака, которой, чтобы дать таблетку, достаточно скормить ее с рук. Парадокс в том, что зависимость у них взаимная — Антон так же несется к телефону, когда видит Сережино имя, не спит перед первой парой, чтобы написать целое эссе про какую-нибудь ерунду вроде того, с чем лучше есть окрошку. От окрошки они перетекают на проблематику и видение «Лолиты» Набоковым, оттуда — на учебную чушь, и Антон рад бы перейти на голосовые, чтобы не катать эти полотна, но Сережа каждый раз присылает усталый эмодзи — это, мол, не его; он — старовер. Но Антон вел бы эти переписки, даже если бы ему пришлось печатать на старом неотзывчивом планшете зажатым в зубах карандашом. Сережа интересный — мысленно, ментально, как угодно еще; Антон всякий раз немного грустит, когда под его именем появляется «заходил недавно». Но в жизни все это не работает. Антон копается в себе с энтузиазмом таксы, перед носом которой мелькает три лисьих хвоста сразу — в смысле, задорно и энергично, но вряд ли он сможет поймать хоть одну из лис. В смысле, одну из мыслей — они растекаются, как лизун из баночки, и ни к чему Антон толком не приходит. Сначала он начинает считать себя законченным лукистом: мол, Горох моськой не вышел, вот и не привлекает. Но на самом деле Антон считает Сережу красивым — особенно улыбку, морщинки у глаз и волосы, одновременно мягкие и колючие на концах, в которые приятно запускать пальцы. Потом Антон убеждает себя, что им просто нужно время — и это уже что-то на отчаянном, потому что это так не работает. И он знает, что не работает, но все равно соглашается сам с собой, все-таки человек хороший, не обижать же. Слюбится, разгорится. Время идет — но ничего так и не загорается. Сережа ему — классный друг, хороший собеседник, с ним классно играть в «Плойку», гонять по ночному городу в единственный работающий «МакАвто», но в том, что касается романтики… нет. Жирное, подчеркнутое двумя полосами. Антон пытается — обнимает, целует даже, но в целом они так и зависают на стадии смущенных тринадцатилеток, а, чтобы переодеться, расходятся по разным комнатам. Даже спят на ночевке не вместе: у Антона квартира большая, и Сережа, точно чувствуя, сам просится на диван, а не в чужую двуспальную. — Что набил-то? — спрашивает Горох, помешивая сахар; Антон хмурится, откидываясь на спинку стула, и едва не наворачивается, задевает коленом стол. Он и сам не понимает, в чем секретность; она начинается неожиданно с Арсения, потом тату просто оказывается скрыта под слоем пеленки и жирного крема, и вот теперь, спустя пять дней, все это нужно снять — но Антон не спешит. Кажется, будто там, на предплечье, у него лишняя надежда для Сережи, а он и так выдает их авансом и слишком много. — Да так, — отмахивается неловко, жалеет, что рукав футболки не натягивается до запястья, — как надо будет снимать, увидишь. Еще никто не смотрел. Даже Арс. Это «даже» звучит настолько беспомощно, будто Антон — жук, которого на спинку перевернули. Но если он жук, то только навозник — приносит в жизни близких одно говно. — А вы вместе в итоге ходили? — спрашивает Сережа нечитаемым тоном. — Я пропустил. — Ты сказал, что не можешь. — Антон пожимает плечами. — Я обписал всех, потому что одному было стремно, и как-то так получилось… Какого-то черта все, что он говорит, похоже на оправдание, но это бред: у Антона нет поводов оправдываться. Он, во-первых, не виноват, во-вторых — они с Горохом не встречаются даже, а если и да — это не значит, что нужно ходить, приклеившись друг к другу, как сардины в банке. Никто и не говорит ничего такого — но внутри субъективно поднимается ощущение, что он кого-то обманывает; гребаное шестое чувство не шепчет — кричит, что что-то идет не так, и Антона это порядком раздражает. — Да че оправдываешься-то. — Сережа отмахивается. Шаст думает: хорошо; если бы он начал качать права, они разосрались бы в пух и прах без видимой на то причины. — Я спросил просто. Забыл. Забей. Сережа простой — и Антон это любит; не задает вопросов, не требует отвечать на сообщения мгновенно, не обижается, если напишешь без смайлика. Базовый набор адекватного человека — но Антон по юности влипает в отношения, где ему разве что в жопу не лезут, чтоб на измену проверить, и теперь Сережина непосредственность кажется чудом. И все-таки — кажется, будто из-за этого Шаст обязан с ним быть; потому что удобно, правильно, хорошо, потому что — просто. Не напрягает. Точно ли это то, что хочется видеть в отношениях — вопрос открытый. — Мы там не разговаривали даже. Посидели рядом, пока я пытался не нассать под себя. Он и сам не знает, зачем продолжает — его несет, как поезд, у которого кончаются рельсы, но он все еще катится в пропасть. Зачем-то вспоминается, как они слушали этого гребаного попсового мальчика с «Муз-ТВ», и песня про лав ис, которую нужно показать в тачке, даже не раздражает. А еще — Антон помнит собственную ладонь на чужом бедре, как пальцы сжимались на Арсовом колене в особенно болезненные моменты, и это непостижимым образом помогало. А потом, когда Руслан трет сухой салфеткой уже готовую татуировку, Антон, кажется, впивается в голое колено с такой силой, что почти до лунок из-под ногтей. А главное — это «не разговаривали» получается по-детски обидным, будто их с Арсом по разным углам разводят. Глупость — он ведь сам рычит, пресекая диалог, но это потому что страшно: и бить тату, и — что еще хуже — к Арсению привязаться. Потому что Антон, стоит лишь заглянуть за высоченный забор, охраняющий Арсову личность от посторонних, так и норовит рухнуть туда с концами. А за забором, скорее всего, колючая проволока, лучники с ядовитыми шприцами и ров с крокодилами. — Хочешь, покажу? — спрашивает Шастун, когда Сережа молчит неприлично долго — и громко; у него уже кофе заканчивается, сигарета, выкуренная украдкой в окно, тоже, и в воздухе повисает ощущение, что надо что-то делать. — Это никакой не секрет, я просто боялся, вдруг ты подумаешь, что я слишком нищенка, хотя, клянусь, это не только с тобой связано, просто классно получилось, я и… Зов души, короче. Хочешь? — Сладких апельсинов, вслух рассказов длинных? — фыркает Сережа, но напряжение наконец спадает. — Давай, конечно. Если там не мое имя по буквам. На костяшки не влезло бы. — Не настолько. Антон улыбается неловко: насколько вообще нормально набивать чью-то цитату на своем теле? Но ведь ценность этих слов — не в том, что они Сережины, а в сути, которую хочется навсегда запомнить. Так или иначе, предложение озвучено, и Антон не дает себе времени передумать; стаскивает пленку, царапая пластырем кожу, и показывает предплечье, на котором нарочито кривыми буквами выбито: «Если двери закрыты, не забывай, что есть еще и окна». По краям эскиза — такие же косоватые, будто детской рукой нарисованные дверь и окно, закрашенные хаотичными точками. Антон эту татуировку любит — даже, наверное, больше, чем самого Гороха; должно быть, потому что ей он ничем уже не обязан. — Ну… — мычит он, когда Сережа молчит, наверное, с минуту; тянется погладить кожу, но Антон дергается — еще нельзя. — Сильно хуево? Реально вдохновляюще, хорошо сказал, и я подумал, что… Горох по-птичьи склоняет голову вбок — того и гляди, клюнет покрытую шелушащейся коркой кожу. — Тох, — говорит вдруг, задумчиво почесывая нос, — давай закончим. — Что? Антон глотает обидное, но честное «мы ведь ничего и не начинали». — Просто мне казалось, что мы пытаемся в отношения, но, кажется, у нас получается через жопу. Точнее, через жопу как раз не получается… — Сережа пожимает плечами. — Мы классные друзья, братаны, бро, и, может, лучше тормознуть на этом без всяких дополнительных приколов. Ощущения странные: Антон с сутью совершенно согласен, но сейчас, когда ее озвучивает Горох, все кажется вдруг обидным, нелепым, внезапным, что ли. Он зависает, пытаясь понять, в чем дело: Сережа ему очевидно в рот смотрит, слюни пускает и вряд ли хочет тормозить на любом из уровней, не включающем свадьбу в Торонто, дом в ипотеку и золотистого ретривера по кличке «Пончик». — Ты уверен? — спрашивает он, хотя, видит бог, хотел бы кивнуть и забыть об этой истории. — Мне показалось, ты нихера не об этом думаешь, и сейчас… я накосячил, да? Клянусь, тот факт, что я набил тату с твоим сообщением, не делает меня сраной нищенкой, я не ебанусь в созависимость и не буду висеть у тебя на шее. Если только в старости, когда буду парализован, и тебе придется вытирать мне слюну… Сережа не выглядит грустным — он вообще никаким не выглядит, будто эмоции остаются за порогом. Это и хорошо: Антону не хочется драмы, они ведь и не встречаются толком, и было бы странно, если бы теперь вдруг вспыхнуло что-то большее. И терять Сережу не страшно: будут дружить, переписываться, как раньше, сидеть рядом на тусовках. Антону точно так будет лучше — и он даже самому себе не может соврать, что понимает это только сейчас. — Да дело вообще не в этом, — отмахивается Сережа, закуривает уже вторую; хочется сказать, что вся кухня провоняет, но это было бы как-то не к месту. — Дело вообще ни в чем, и мне нравится тату, правда, я просто заебался делать вид, что у нас может быть что-то… типа, романтическое? — То ли утверждение, то ли вопрос. — Хотя если тебе тотально не с кем будет потрахаться, пиши мне, конечно, но вряд ли такое случится, золотой мальчик? Язвительное обращение напоминает Антону про Арса. Блядская песня про лав ис в тачке — тоже, как и татуировка, которая — неожиданно ли? — оказывается намертво связана с ним. Наверняка эти воспоминания померкнут, но сейчас Антон цепляется за них с удивлением: когда он успел занять столько времени в голове? И, смешно, но малознакомый Арсений искрит в подреберье сильнее, чем классный, интересный, смешной и умный Горох. Вот тебе и «любовь зла» — хотя о любви тут говорить рано. — Ладно. — Антон пожимает плечами; в конце концов, это правильно, да. — Не буду врать, что сильно расстроен. Надеюсь, тебе это не было нужно? Если что, могу заплакать, лук есть. — Тох, вообще не парься. — Сережа спрыгивает с подоконника, хлопает его по плечу. — Максимум наших проблем — это как объяснить все Зайцу. Он уже кольца на свадьбу выбрал. — Это его проблемы. — Нерешительная улыбка трогает губы. — Будешь яичницу? Теперь, после разговора, становится как-то особенно легко; волшебный метод, Антон думает, что нужно практиковать его чаще. Но работает только с Сережей — сколько он просил Эда не быть такой задницей, Егора — не таскать его шмотки, бывшего — не ныть круглосуточно, Арсения — не вести себя как говно. Хотя, наверное, сложно ждать понимания, когда просишь кого-то не быть говном — но это никого не оправдывает. На яичницу Сережа соглашается — и сам нарезает помидоры, перец, обветренную куриную грудку и что-то еще из Антонова холодильника, о чем он даже не помнит. Получается почти паэлья, которая тоже похожа на свалку всего, что найдется, и они едят ее, сидя за разными концами по-королевски длинного обеденного стола. Сережа вызывается мыть посуду, Антон в это время долго намывает татуировку в ванной; мысль о том, что расстались они именно из-за нее, отзывается внутри глухим чувством вины, но, главное, сама тату его не бесит и не раздражает. Потому что она — в этом Антон был честен — не про человека, а про смысл. — Тох, — зовет Горох, заходя в ванную, и неуклюже кивает: — Помыл. — Несложно понять, что приходит он вовсе не за этим. — Я не говорил, но Арс про тебя спрашивал, вроде хотел позвать куда-то, но его парило, что мы вроде как мутим, и… — Да? Антон отзывается слишком быстро. И он не то чтобы обнадежен: скорее, ему интересно, с чего вдруг Арсений хочет куда-то его позвать. Они не так уж близки, Попов — та еще задница, и, ладно, разве его так уж впечатлили неуклюжие оскорбления на тату-сеансе? Их диалог в Телеге тоже застывает на неуклюжем «спасибо», отправленном после встречи, и вроде бы ничто не предвещает. — Нет. — Сережа фыркает, качает головой. — Зато сразу видно, что ты не против. На лице написано. Такая надежда, как будто пятилетка деда Мороза ждет. — В психологи заделался? — неловко улыбается Антон. Мысль о том, что у него все написано на лице, как у тупого влюбленного подростка, выбивает из колеи. Какая влюбленность — они с Арсением разговаривали три с половиной раза, а в последние дни — только сидели рядом на лекции по античке, и Арсов аккуратный конспект выглядел противоположностью Антоновых электронных каракулей. Критично мало для великой любви — даже если добавить сверху три с половиной раза, когда они проводили время наедине, и раз пять — когда в компании, не пытаясь друг друга убить. А учитывая, что Крид уже спрашивает, какого черта главные враги Хогвартса не посылают друг другу проклятья в спину, Антон не сомневается, что и у Эда, с их-то одним гиперопекающим мозгом на двоих, этот вопрос имеется. — Нет, — пожимает плечами Сережа, — но тут и не нужно. Мог бы насыпать банальщины, мол, возьми его и будьте счастливы вместе, но это пусть Арсений разгребает. Обмажетесь соплями и уплывете по ним, как по речке. Антону хочется сказать, что Арс вряд ли захочет обмазываться с ним соплями и что-то обсуждать, но выливать это на Сережу — где-то за границей ублюдочного поведения даже по его меркам. Очевидно ведь, что Сережа Антона если не любит, то влюблен — немного, где-то на подкорке, но все-таки. Не зря же были все полуночные диалоги, разговоры о жизни и набор стикеров, который Сережа собирает из картин эпохи Возрождения только для них. Чертовски жаль, что этого всего — боже — не хватает, чтобы Антон был полностью очарован. Если честно, после такого становится непонятно, что вообще нужно Антону, чтобы быть очарованным — очевидно, ворчать, быть законченным душнилой, оскорблять его семью, внешность и способности к учебе; на такое он западает на раз-два. Грандиозный выбор, Антон — большой молодец. — Ладно, — отмахивается он, хотя спросить хочется еще много: куда Арсений хотел его позвать, почему, зачем, все эти вопросы, но Сережа заслуживает, чтобы все это происходило не у него на глазах. — Успеешь еще игру перед выходом? Антон улыбается озорно — и, дождавшись Сережиного кивка, мчится в гостиную, чтобы первым выхватить джойстик.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Когда Горох зовет его встретиться уже на следующий день, Антон собирается больше из чувства вины: оно так и не отпускает, хотя накануне они разбирают ситуацию по кусочкам, и Сережа буквально говорит, что его больше ебет проигрыш в «Фифу», чем потеря их несостоявшейся пары. Это похоже на правду: он в принципе относится ко всему легко и вряд ли положит даже неделю на алтарь страданий, но это не значит, что Антон не ощущает себя мудаком — особенно когда днем переписывается с ним о какой-то ерунде, будто и не было неуклюжего расставания, а ближе к ночи Горох замолкает, попрощавшись сухим «спокойной». Не дописывает даже «ночи», не говоря уж о более частых и странных штуках вроде «сладких сплюш», к которым Антон прикипает позорно — но, опять же, недостаточно, чтобы захотеть быть вместе. Антон в принципе слабо представляет, чего хочет: разговор с Сережей течет гладко, но только когда они не затрагивают очевидно болезненную тему. Вместо этого тот восторженно рассказывает, что пересмотрел три части «Шаг вперед», и они разгоняют, кто из компании больше похож на Лося. На вопросе про балерин Антон снова скатывается в мысли об Арсе, но так и не озвучивает, а Сережа пишет почему-то, что балет пошел бы самому Шасту, и это так по-дурацки описывает их круговую влюбленность, что становится грустно. Антон пишет: «Не представляю себя в трико))» — и старается Арсения тоже не представлять, но дурацкие фразы про четкие кубики торса соскальзывают к нему в голову прямо со страниц дешевых любовных романов; не выкурить уже никак. И теперь он сидит на крыше общаги, мысленно благодарит Эда за подогнанные ключи — черт знает, какими путями, но он может достать, наверное, все на свете; сидеть еще холодно, даже с учетом подложенного под задницу рюкзака, и ветер задувает под легкую куртку, хотя солнце жарит сильно, покусывает лучами щеки. У Антона в руке — бутылка вишневого «Гаража», потому что если и нарушать правила, то все сразу; а еще — Сережино «надо поговорить» не воодушевляет, и кажется, будто сейчас-то накатит вся невысказанная вчера истерика. — Как думаешь, распитие пива на крыше общаги заслуживает штрафа за употребление алкоголя внутри общаги? — раздается из-за спины, когда бутылка уже опустошена наполовину. Антон дергается сильнее: он, конечно, слышит хлопок двери, но непонятно, на что надеется — что это не к нему или что Сережа за ночь слепнет, поэтому не отвечает в чате и поэтому же не найдет его на этой гребаной крыше. Но Сережи нет — есть Арсений, с ехидной усмешкой закрывающий дверь изнутри — или, наоборот, снаружи? — и неловко плюхающийся рядом. «Хоть бы подстелил что-нибудь». — Я думаю, что, если уже сидишь на крыше общаги, странно о таком думать, — говорит Антон, будто сам не думал об этом пару минут назад; неожиданная миндальная связь пугает до чертиков. — Это как переживать, что, убивая человека, делаешь это без бахил. — Но бахилы помогли бы скрыть следы, — замечает Арсений с присущей ему духотой; Шаст под дулом пистолета не признается, что считает это замечание резонным. — И это другое, потому что тут обстоятельства отягчающие. Ты куда скорее ебнешься с крыши, если выпьешь. — Это не меня развозит с одной бутылки, — беззлобно поддевает Антон; с недавних пор его попытки задеть Арсения становятся неловкими и беззубыми, как дед, отложивший в стаканчик вставную челюсть. — Теряешь хватку. — Конечно, Арсений замечает; он вообще все замечает, и вчерашнее Сережино «на лице написано» эхом отзывается в голове. — Раньше ты сказал бы что-то типа… что при встрече со мной хотел бы скинуться с крыши и трезвым. Или что скинешь туда меня без всякого алкоголя. Или что… не знаю, что еще, у меня не такая богатая фантазия. Это ты всегда любил обзываться. По-детски наивное слово царапает слух: Антону кажется, что он слышит его не впервые, и непонятно, какого черта вдруг все скатились в диалогах до уровня шестилеток. Ну сказал бы, например, «засирать», «говниться» или даже «хуесосить» — это описало бы их отношения наиболее полно. — Ничего из этого говорить не хочется. — Антон пожимает плечами, наконец разворачивается к Арсению торсом; происходящее напоминает сцену с падением Шерлока: враги переглядываются на краю обрыва, от напряжения летят искры. — А ты, кстати, че пришел? Антону грешным делом кажется, что он знает ответ — но лучше спросить, чем не спросить; хотя он ставит в голове пометку написать и Гороху тоже — сравнить версии. — Сережа попросил, — говорит Арсений так спокойно, будто это и не секрет. — Предупредить, что он опоздает? Арсений смотрит на него непроницаемым колючим взглядом. — Предупредить, что не придет. — А ты… Антон на рюкзаке вертится так отчаянно, что единственная тетрадь там, наверное, уже превращается в охапку скомканных бумажек; он снова отворачивается от Арсения, но тот молча сидит рядом, не подкладывая буквально ничего. Антон с некоторым злорадством думает, что долго говорить они не смогут: у Арса скоро отмерзнет жопа. — А я вместо него. — На свидание? — спрашивает Антон прежде, чем успевает сообразить. Ну правда, что это за схема — он ведь не хомячок, которого можно упаковать в коробчонку и передать от одного другому. — Я знаю, что вы расстались. — Кажется, Арсений говорит это мягче обычного; в его тоне слышится нелепое, ненужное сейчас сочувствие, и от этого дергается глаз. — И… — И Серега решил, что можно подослать тебя для утешения? Или что? — Антону хочется звучать зло, но получается скорее смесь недоумения и печали. — Или вы произвели обмен, как с карточками из чипсов? Или он думает, что я могу спрыгнуть с крыши от душевных ран? Как глупо. Он и сам понимает, что Сережа не имеет в виду ничего из этого, и вообще, он, вероятно, просто сталкивает их с Арсением лбами, подрабатывает дешевой свахой, но это в сочетании с самодовольным лицом Попова бесит настолько, что Антон впивается ногтями в запястье, только бы не наговорить еще больше дерьма. Он сам себе напоминает придурка, который дергает симпатичную девочку за косички — но это, во-первых, их базовый стиль общения, во-вторых — иначе Арсений все поймет. Хотя он и так все поймет, он ведь умный; даже то, что Антон сам понять не может. Он, в сущности, ничего и не понимает — только к Арсу тянет нещадно, будто магниты в пальцы вкрутили, оставив противоположно заряженные кусочки в Арсении, так что ладонь сама тянется к чужому плечу, шлепает будто невзначай; Антон замечает, что куртка у того тонкая, и он наверняка мерзнет сильнее. Но сидит. «Почему?» — Нет, — спокойно отвечает Арсений; таблеток, что ли, напился, иначе откуда эта невозмутимость? — Он реально не может прийти, а мне сказал, чтобы нас подружить. Типа… ты, может, заметил, с тех пор, как мы перестали сраться двадцать четыре часа в сутки, ребята решили, что мы будем охуенными подружками. Ты и я. Не нужно уточнять, чтобы понять: Арсений в такую перспективу не верит. — Да, сейчас мы сремся двадцать три часа в сутки, — неловко фыркает Антон. Самое глупое: он и сам не понимает, когда начинается это бесконечное сражение. Причин не помнит тоже: все, что казалось важным, сейчас выглядит детскими шалостями и цирком. Но он не спешит делать выводы: это сейчас накачанный гормонами мозг сигнализирует, что все хорошо, но мозг — вообще штука несовершенная; у людей встает на секс шимпанзе, это же не значит, что нужно ебать мартышку. И ничто из этого точно не означает, что ебать нужно Арсения — даже если в моменте хочется. «Не делать поспешных выводов», — мысленно пинает себя Антон, потому что, ну, он уже попытался однажды, и где они теперь, а потом Арсений прижимает колени к груди и по-щенячьи беспомощно говорит: — Вообще не понимаю, как мы начали сраться. И Антон тает, как мороженое в тридцатиградусную жару. — Это у тебя надо спросить, — пожимает плечами он, и получается все же по-сучьи, — ты же начал. — Нет, ты. — Арсений тычет его пальцем в плечо. — Нельзя приходить на первое занятие в мае, еще и в гребаной рубашке в голубой ромбик. Это выглядит так по-пижонски, что невозможно не беситься, а если человек еще и курит ашку тебе в лицо и закидывает ноги на стул — то вообще пиздец. — Я не курил тебе в лицо! — возмущается Шаст, и мозг тут же подкидывает непрошеную картинку курения рот в рот; очень вовремя, спасибо. — И ноги закидывал, чтобы сесть боком, чтобы ты хоть что-то видел. Ты ж сидел за мной вечно, всегда садился, как будто только для нотаций. — Я садился?! — Антон скорее чувствует, чем осознает, что их хрупкий мир накрывается медным тазом, и нервно отхлебывает еще пива. — Это ты садился ко мне, я там первый был. Ушел бы куда-нибудь назад, раз уж приперся в последний момент. Еще тебя в жопу все должны целовать за это. — У меня… зрение плохое, — признается Антон, и это странно, потому что он никому об этом не говорит, и вообще игнорирует данную проблему, — я делаю вид, что нет, но на самом деле вдали все пиздец размыто. Однажды взял у друга очки и офигел, как все видят в ультра-качестве. — А где твои собственные очки? — Чтобы купить собственные очки, нужно признать проблему, а у меня нет проблемы. Я просто вижу мир в стиле артхаус. — Я понял, почему мы сремся, — ворчит Арсений, но как-то без особого энтузиазма, — ты из любой ситуации все выворачиваешь себе на пользу. Как будто ты вообще не можешь быть неправ. Святой мальчик с золотой ложкой в жопе. Ты хоть раз извинялся? — А ты хоть раз спрашивал мое мнение? — парирует Антон; происходящее неожиданно обидно, а он, дурак, думал, что после родительских эмоциональных качелей ничто не пробьется через его броню. — Нихера, ты все лучше всех знаешь, и мою позицию тоже, и всегда, сука, обвиняешь заранее, даже не ознакомившись с обстоятельствами. Помнишь тот день, когда в баре три бокала разбили? Ты вообще поссать отходил, но точно видел… — Ты их собирал! — Охуенная логика! — Хорошо, что они на крыше, плохо, что услышать все равно могут; хотя выход на чердак находится в дальнем темном коридоре, но все равно. Антон пытается не орать, но получается у него плохо. — Я собирал, потому что хотел помочь. — И заплатил за них тоже ты! — Потому что у Макса денег нихуя не было, а я… — Антон жмурится. — Я хочу быть хоть кому-то полезным, раз уж повезло иметь доступ к ресурсам. — Антон, ты пьяный в хламину собирал разбитое стекло, порезался, извинялся постоянно и отдал пачку денег не считая — что я должен был думать? — спрашивает Арсений и добавляет тут же, так что слова не вставить: — Что тебя мучает чувство вины! — Меня мучило нежелание светить эту историю. Замяли — и дело с концом. — Антон допивает пиво, отставляет бутылку в сторону. — Но вот, о чем я и говорю. Ты всегда заранее уверен, что я пидорас, даже если ничего криминального не происходит. Поразительно, что ты еще не выкатил телегу, что это я обидел Серегу расставанием, а его сердце разбито. — Плевать мне на его сердце, — выпаливает Арсений резко, и это, наверное, самое громкое и эмоциональное, что Антон в принципе от него слышал. — В смысле, это ваше дело, я ничего не знаю и не хочу туда лезть. — Говоришь таким тоном, будто все-таки что-то знаешь, — с сомнением тянет Антон. Все справедливо: компания у них маленькая, и, будучи по натуре тем еще сплетником, Антон не льстит себе мыслью, что его точно так же не обсуждают за спиной. Это входит в его понятие нормы — пока они болтают друг о друге, не вынося информацию за пределы узкого круга лиц, Антон готов с этим смириться; в конце концов, всем иногда нужно выговориться и получить совет от человека, который более-менее в курсе. И Арсения он поддевает именно этим — они с Сережей общаются, наверняка шептались о чем-то подобном, вот только Арса перекашивает так сильно, будто ему говна на лопате предлагают. — Это все катастрофически, очень сильно не мое дело, — припечатывает он, — и, как я и сказал, я не знаю, что у вас было и каким образом оно получилось. Вы же максимально друг другу не подходите. Вы… — Обожаю. — Антон смеется; обсуждать это с Арсением оказывается легко, наверное, потому что его мнение испортить уже не страшно, куда уж хуже. — Ты сначала говоришь, что это не твое дело, а потом все-таки высказываешь мнение, и… хочешь, я расскажу, как там все получилось? — спрашивает внезапно даже сам для себя. Арсений сглатывает, молчит секунд пять — на памяти Антона это рекорд — и наконец осторожно кивает. — Если тебе нужно выплакаться, — говорит колюче, будто перекладывая ответственность, но видно ведь, что ему интересно. — Я так спросил, конечно, как будто знаю, что именно рассказать. — Антон неожиданно тушуется. — Просто, ну… он написал мне на одной из тусовок, прям из соседней комнаты, дурак. Я умилился, типа, какой стесняшка. А потом… закрутилось. Мы начали общаться больше. — И ты влюбился? В Арсовом голосе слышится неприкрытый яд — и это удивительно; действительно, ему-то какое дело? Вряд ли он из тех, кто судит о жизнеспособности пары по разности социальных статусов. — Да не то чтобы. Да. Нет. Не знаю, как объяснить. Но если бы влюбился, мы бы не сказали, что остаемся друзьями, да? — Антон пожимает плечами; пальцы тянутся за сигаретами, но пачки не оказывается в кармане. — Я как будто влюбился в его буквы, и ты не можешь меня осуждать, если ты, конечно, осуждаешь. Я тоже не думал, что там такой секси-мозг, пока не понял, что он есть. — Потрясающая формулировка. — Да ну тебя, — беззлобно отмахивается Антон; Арсений перестает быть врагом, зато становится психотерапевтом, и это не лучший способ склеить парня, но его уже несет. — Короче, мы чатились-чатились, но так все нужно было и оставить, потому что в жизни все как-то коряво. Может, так и бывает, когда вы, ну… друзья. Типа, меня привлекает его мозг, но целоваться перед сном и вот это все — нет. Прикол. — Антон мысленно складывает кусочки мозаики. — Всю дорогу думал, что это странно и ненормально вообще, но, по сути, это же обычное отношение к человеку, с которым хочешь дружить. — А ты забыл, как это бывает, потому что обычно друзьям хочешь присунуть? — фыркает Арсений. — Да ну тебя, — повторяет Антон. — Серьезно, вроде ничего не случилось, я просто озвучил факты, но мне это пиздец как помогло разобраться. Арсений, кажется, планирует остаться надолго; он снимает куртку, укладывает на крышу, садится поверх, но так ничего и не говорит — переваривает будто. Тишина кажется Антону уютным домиком, коконом, куда не проберется ничто плохое. Хотя он уже насквозь промерзает, солнце, последний оплот тепла, прячется за облаком, но уйти — значит, расстаться с Арсом, а этого делать пока не хочется. По непонятной причине это кажется взаимным — потому что тот, хоть и вибрирует на низких частотах, не посылает Антона нахер, а встает и говорит бодро: — Пойду за горячим кофе, там автомат в холле. Тебе взять? Антон не спрашивает, не хочет ли Арсений, собственно, посидеть с ним в холле — кивает только и просит: — Зацепи сигареты, если можно. — Я не курю, — недовольно говорит Арс: пора бы, мол, и запомнить. — Я думал… ай, похер, не хочу опять сраться. Не куришь — и ладно. — Прогресс. Арсений ехидничает — но все-таки кивает, и это уже хороший знак. У Антона сердце колотится где-то под кадыком, и кажется, что сейчас происходит историческая хуйня; за такое не жаль отморозить жопу. Хотя воздух уже по-весеннему ласковый, и только поэтому они с Арсением еще живы; решили бы помириться с месяц назад — и пришлось бы сцепиться мизинчиками на больничной койке. Но происходит все сейчас, и Антон до ужаса благодарен Сереже, который его отпускает, не мучает бесполезной драмой, а после — еще и подсылает Арса, чтобы они поговорили. В том, что у Сережи был на этот счет коварный план, Антон почему-то не сомневается. Он кое-как достает дрожащими пальцами телефон — тот чудом не сплющивается в лепешку, зажатый в рюкзаке между крышей и жопой, и быстро-быстро пишет Сереже. Антон Шастун Слушай Антон Шастун Хз как и зачем ты пригнал сюда Арса но типа Антон Шастун Спасибо??????? Сбоку что-то вибрирует, подергивается в Арсовом кармане. Антон Шастун Я если честно вот понимаю что ты хотел нас помирить но не понимаю как он на это согласился Антон Шастун Ты сказал ему что тут................... я даже придумать не могу что???? Антон Шастун Стой, вы это обсуждали???? Арсова куртка дергается, отъезжает по крыше еще на несколько миллиметров. Телефон, очевидно, забытый, подмигивает оттуда огоньком. Антон Шастун Сука Антон Шастун У меня странное ощущение Карман снова вибрирует; Антон ощущает себя параноиком на максималках — оглядывается, мельком соображая, что времени до прихода Арсения не так много, и делает паузу, подозрительно разглядывая его куртку. Мало ли, что там вибрирует — да хоть случайно включившаяся пробка, Арсений как раз похож на человека, который носит такие вещи в карманах. Или какой угодно назойливый собеседник — к этому тоже ноль вопросов. Антон не делает поспешных выводов — просто перестает Сереже писать. Секунда, две, десять, двадцать. Куртка лежит неподвижно. Антон хмурится. Антон Шастун А Антон Шастун Сереж Антон Шастун Б Антон Шастун В Антон Шастун Г Антон Шастун Д Он выжидает секунд, наверное, пять, прежде чем совершенно по-уродски потянуться к чужому мобильнику. Решение — на миллион; был бы он на ЕГЭ, эксперт поставил бы сразу сто баллов. Особенно если Арсений ничего не скрывает, его сообщения не связаны с Антоном, а сам он ворвется на крышу с ноги и увидит, как кто-то копается в его куртке. Но если и так, то лучше сделать все побыстрее — на проверку нужно-то пару секунд, так что Антон быстро-быстро достает Арсов телефон, точно в замедленной съемке переворачивает его экраном вверх. И видит собственное имя. Антон Шастун Я сошел с ума Отправляет чисто для надежности, хотя все, конечно, ясно и так; уведомление тут же всплывает на Арсовом телефоне, и шальная мысль о том, что у Арсения каким-то образом оказывается телефон Гороха, отваливается тоже: Антон знает Сережин телефон, только недавно копался в нем, перебирая музыку в Яндексе. Антон думает: что здесь, блять, происходит. Антон думает: может, не нужно ворошить змеиное гнездо, может, Арсений просто зашел зачем-то на Сережину страницу и забыл выйти, они же общаются, в последние недели — чаще, вон сколько Арс проводит времени, шушукаясь с Горохом наедине. У них есть общие темы для разговоров, какие-то сплетни, которые они обсуждают, ярко жестикулируя — друзья. Дружба. Антон думает: с чего бы они, блять, стали друзьями, если до этого не общались вообще. Антон думает: сука, ну только все налаживается, ну только-только — а может, не надо ничего делать, нужно еще сохранить Арса, а как же его сохранить. А нужно ли сохранять? В лучших традициях слащавой мелодрамы, Арсений вламывается на крышу именно в эту секунду. За спиной щелкает дверь, и Антон оборачивается медленно, чужой телефон сжимает так сильно, что кнопка громкости щелкает под пальцами — не пришлось бы менять. Хотя ему пофиг на деньги, не пофиг только на время, которое придется с Арсением провести; а это резко становится тяжело. В Арсовых пальцах стакан с дешевым растворимым кофе подрагивает, во второй руке — бутылка пива, которая должна бы упасть и разбиться для большей драмы, но этого, конечно, не происходит. А вот зажатые в зубах сигареты все-таки вываливаются — у Арсения отпадает челюсть, а взгляд такой виноватый, что вопросов почти не остается, но в то же время — их становится только больше. — Я понял, что ты накосячил, — говорит Антон, — но еще не понял, как именно. Читал нашу с Серегой переписку? Арсений молчит — даже с места не двигается, и это бесит; Антону не помешало бы это гребаное пиво. Он поднимается, кряхтя, и наконец подходит сам, забирает бутылку: он не просил, а Арс, видимо, озаботился. Очень мило, спасибо большое. Антону хочется в мир, где он растроган и благодарен. — Скажи как есть, — продолжает масляным голосом; разобраться хочется ужасно, а первое недоумение проходит, уступая место тупой снисходительности — как много можно простить тому, в кого влюблен. — Ты читал сообщения и, ну… не знаю, Сережа тебе на меня жаловался? Шушукались за спиной? Так это нормально, я тоже так иногда… Он и сам уже начинает Арсения оправдывать, только бы закончить все поскорее — а тот так и смотрит по-оленьи испуганно; ветер крепчает, в кофейном стаканчике поднимается крохотная буря. Антону по-дурацки лирично думается, что это их отношения влияют на погоду, что они живут в мелодраме, где дождь означает страдания главного героя. И так кстати на щеку падает первая капля. — Я не читал вашу переписку, — говорит Арсений еще, сука, медленнее, будто каждую букву взвешивает. — Тем более. Просто забыл выйти из чужого вконтактика? Бывает. Пойдем пиво пить. Тебе, кстати, не холодно ли, а то… Арсений выглядит так, будто ему предстоит вырвать без наркоза тридцать зубов сразу. — Вот знаешь, — улыбается грустно, — можно было бы сейчас замять эту хуету, тем более, ты мне нравишься, и ворошить всякие гадости, типа, себе дороже. — Антоново сердце на «ты мне нравишься» совершает кульбит; все, что до и после, волнует его куда меньше. — Но я, наверное, долго ждал, чтобы тебе сказать. Даже хотел сказать. Или не хотел, потому что ты меня пошлешь. Но и хотел, потому что врать тяжело. Ты когда-нибудь был в ситуации, когда, накосячив немножко, все продолжаешь и продолжаешь? Молчание затягивает молчащего, как трясина, и все дела. — Ага, чтобы быть свободным, нужно не бояться обосраться, — кривится Шаст; причем здесь легенды русского рэпа? Место и время для выяснения отношений не подходят максимально. У Антона мерзнут пальцы, ноги и задница, и наступающий май не ощущается ни капли, но он все равно ждет, что скажет Арсений, потому что потому — а лучше бы, кажется, не ждал. — Вот обосрался я как раз знатно. — Арсений с шумом отхлебывает кофе; дождевые капли становятся все тяжелее, падают прямо в стакан. — Короче. Я не читал вашу переписку с Сережей, не советовал, ничего такого, потому что… — Драматичная пауза затягивается. — Потому что вашей переписки не было никогда. — Что, Горох — моя галлюцинация? — хихикает Антон тяжело нервно. — Билли Миллиган в мире гейства? — Горох-то существует, — говорит Арс таким тоном, будто в конце добавит «…к сожалению», — но переписывался с тобой не он. — А кто? — тупо спрашивает Антон. — Я верю, что ты сложишь два и два. В Арсовом голосе столько яда, что хватит на целую футбольную команду — удивительно, как заряжен он этой злостью; она плещется в его взгляде вперемешку с чувством вины, и все это больно, сложно и тяжело настолько, что думать не хочется, но картинка в голове Антона складывается против его воли. Он вспоминает звенящее ощущение несоответствия, и то, как тянуло его к Сереже онлайн, а в жизни все было сухо, как чизбургер без соуса, котлеты и огурца — чисто две пресные булки. Вспоминает нелепый случай с бассейном, когда Арсений вламывается туда с видом героя, и это нелепое детсадовское «обзываться», которое всплывает в обоих диалогах. Кто вообще использует это слово — им что, по шесть лет. Антон думает: нужно было догадаться еще тогда, он же филолог, мог бы шарить в лексических особенностях; будто одно слово может натолкнуть на мысль о таком цирке. — Ты писал мне с аккаунта Сережи? — Вопрос даже звучит абсурдно. — А нахера? — Я… Он попросил написать тебе что-то классное, чтобы… — Чтобы я повелся. Ясно. — Сука, почему же все отдает такой непередаваемой горечью. — Прикольно поиграли, спасибо, десять из десяти, оставлю вам отзыв в «Стиме». — Тох. Три буквы повисают в воздухе. — А? — Я реально влез в это по приколу, и мне было прям буква «ю» — похую на твои чувства, что ты подумаешь, бла-бла-бла. Да ты даже узнать об этом не должен был! Мы думали, что у вас с Серегой просто все наладится, и я отчалю, и тема замнется. Это было на пару дней. Просто поддержать диалог. — А потом? — не шепчет даже, а шелестит Антон так тихо, что Арсений, наверное, слова по губам разбирает. — А потом я не захотел отдавать. Хер знает. Серега не спрашивал, только иногда спрашивал, че как. Наверное, ждал, когда у вас все будет прям устойчиво, и он почувствует это, и тогда он бы послал меня нахер. — Арсений поджимает губы. — Самое тупое, я уже не особо хотел, чтобы это «устойчиво» наступило, но и перестать с тобой общаться не мог, а это был единственный шанс. — Нет, не единственный. У тебя есть мой контакт, написал бы лично. — А ты прям дохуя хотел слушать? — Арсений по-птичьи наклоняет голову. — Ух, вот бы мы обсудили все твои детские травмы, да, мальчик, который меня ненавидит? Вот бы ты не стебался над тем, какой я душнила, когда цитирую старые фильмы? Это только от Гороха мило, блять, да? У Антона звуки заканчиваются — а Арсений, наоборот, повышает тон, почти кричит, и теперь происходящее действительно напоминает сцену из «Шерлока»; остается решить, кто кого столкнет вниз. В мыслях прокручиваются один за одним их ночные диалоги с Сережей — потаенные страхи вперемешку с тупым «а почему пиццу нельзя сделать квадратной, чтоб влезала в коробку». Ноль шансов, что он написал бы что-то из этого Арсу — не те отношения; Арсений ублюдочно прав, но в то же время не прав ни капли. — А сейчас что? — спрашивает Антон со всей доступной ему язвительностью. — Стало жаль, что гениального режиссера не замечают? А если бы я не узнал? Так и продолжил бы жить две жизни, ебучая Ханна Монтана? — Сережа сегодня сказал, что ему больше не нужна моя помощь. Якобы он перестал на тебя рассчитывать. Не знаю уж, что произошло. Антон знает, что произошло — но лучше бы не знал. Предплечье жжется свежей татуировкой, и только теперь он соображает, почему Горох при виде нее кривится так болезненно — и тут же просит отношения разорвать. Потому что это — сплошная ложь, и все — ложь, и больше всего на свете Антону хочется вывести ебучую цитату обратно. Мог бы — высосал бы чернила, а так — придется до конца учебы носить рубашки с длинным рукавом, чтобы Арсений Попов — упаси боже — не узнал, какая он ебучая, сука, нищенка. — Ну как это. Мы решили расстаться, — выплевывает Антон, и усиливающийся дождь действительно зеркально отражает его эмоции. — Потому что… «…я понял, что хотел бы двигаться в направлении тебя». Говорить это, наверное, бессмысленно, а Антону уже не хочется обнажать душу. Он, блять, вообще не уверен, что что-то знает и может за себя сейчас отвечать. — Тох, — снова зовет Арсений, и теперь ярость выветривается из него так же быстро, как появилась, — но остальное было по-настоящему. То, о чем мы говорили, это искренне. Я правда хотел узнать тебя лучше, и поддержать, и… — Охотно верю. — Пиздеж. Антону всего кажется слишком много. Он дергается, чтобы забрать с крыши оставшиеся вещи, и кожей ощущает цепкий Арсеньевский взгляд — тот смотрит на него, облизывая губы. Происходящее бесит невероятно: Антон всхлипывает где-то внутри, давится этой тяжестью, потому что мальчики не плачут, но так хочется отстрадать по неслучившимся милым моментам. Он ведь действительно хочет пойти с Арсением на сближение — надеется, что разговор получасовой давности расставит все точки над нужными буквами, что они закопают топор вражды, начнут больше общаться, а там, глядишь, и приглядятся друг к другу, увидят больше замшелых стереотипов. А теперь все это рушится, и Антону происходящего слишком много. — Хуй знает, что с этим делать, — говорит он самое искреннее из возможного и добавляет: — Было бы проще, конечно, если бы ты мне не нравился. — Ты это сейчас понял? — ехидничает Арсений. — Или это остаточное от Сереги? Антон понимает, что Арс об их разговоре с Сережей понятия не имеет. Не знает, что — думать об этом странно — Антон каким-то образом западает именно на Арсения. На дурацкого, колючего, неразговорчивого Арсения, который непонятно вообще почему шагает ему навстречу через вражду. Соглашается пойти на сеанс, помогает с конспектами и трогательно смущается, когда сидит рядом в баре. Вернее, теперь-то понятно, но чувства рождаются раньше — пожалуй, он Арса действительно чувствует сердцем. Говорить об этом сейчас не хочется совершенно. — Я замерз до пизды, — говорит Антон, и Арсений даже не ерничает, мол, нет у тебя никакой пизды; плохой знак. — Давай позже это обсудим. Арсений улыбается грустно. — Это ведь два не связанных друг с другом предложения? Антон улыбается еще грустнее. — Все так. Нужно переварить. «Не подавиться бы». Он, честно, понятия не имеет, как с Арсением прощаться — не пожать же руку и не чмокнуть по-дурацки в щеку. Так что кивает просто, выскальзывает на лестницу, почти физически ощущая, как взбалтывается внутри коктейль из непереводимых эмоций. И, оказавшись в лифте, обессиленно вжимается лбом в стену.