Красивый, бесишь меня

может быть, у тебя с неба падают звезды просто так, понарошку — у меня все серьезно. я не робот японский, вслух говорящий, я настоящий.

— Вот нахера второкурсникам приветственная линейка? — спрашивает Арсений, оглядываясь; хотя на что им жаловаться, они стоят не у самых ступенек, откуда ректор вещает что-то унылое про историю института, а в глубине двора — чистая формальность, зато можно не идти на пары. Он крутит в пальцах брелок на телефоне — и это что-то из двухтысячных, боже, кто вообще носит брелоки, но у Арсения свой путь, и он приделывает-таки к чехлу гребаную бабочку с огоньком, который еще и мигает от входящих сообщений. Последнее, правда, бессмысленно: последний человек, на которого у него стояли уведомления уровня «выводятся на экран блокировки», не отвечает ему уже четвертый месяц подряд, и Арсений со временем перестает писать. Нет, Антон поначалу заходит в чат, напоминает о грядущей контрольной и однажды спрашивает что-то про сессию, но ту ситуацию они так и не обсуждают. Это бесит невероятно: неужели они не были настолько близки, чтобы разобраться, думает Арс, но тут же понимает, что да, не были. Антон вообще эту близость не выбирал, он-то думал, что переписывается с Горохом, и потом, очевидно, пришел к мысли, что все это было зря. То ли не может простить, то ли не жалует лично Арсения — Арс бы узнал, если бы ему хоть раз ответили. Антон же по-детски избегает его общества, игнорирует на тусовках, а вскоре они и вовсе начинают жить по негласному правилу, что, когда тусуется один, второй выдумывает себе срочные дела. Что раздражает Арсения еще сильнее — с Сережей Антон дружит. Может, не до гробовой доски, но они иногда сидят вместе в столовой, шушукаются и хихикают над какими-то своими шутками и кидают записки из одного конца аудитории в другой, будто они, блять, переносятся в двухтысячный год. Арсений смотрит на них со стороны, показательно надувая губы, а внутри что-то скрежещет, трещит по швам, ломается — да так и не встает на место. Парадокс в том, что раньше он думал, что не может ревновать сильнее — а теперь ломается на раз-два. Когда Эд замечает их игры в кошки-мышки, то сам прижимает Арсения к стенке, обрушивая на него всю мощь своего гиперконтроля, и выпытывает историю от и до. Арсений не рассказывает, а плачется, ожидая утешения, но Эд пожимает плечами и выдает что-то вроде «какой же пиздец вы намутили» — и отказывается говорить об этом, мол, он и так под перекрестным огнем. Арсений тогда думает, мол, значит, Антон ноет об этом тоже, но никакого движения так и не происходит. А потом случается лето. Сессия проходит как в тумане — благодаря ответственности, планам и наработкам сдать удается легко и просто; все, кроме гребаной антички, но ту Арс вычитывает ночами, подгрызая сухой растворимый кофе, трясется перед аудиторией, как напуганный чихуахуа, и все-таки получает «пять» в зачетку. Радости — ноль: он видит, как за соседним столом ассистентка разносит Антона на микрочастицы, а тот мямлит что-то про пересдачу и быстро уходит, спрятавшись за безразмерным капюшоном. А потом экзамены проходят, Антон перестает появляться в общаге, да и компания как-то подраскисает — Арсений старается не думать, что это из-за него. Из-за них. Из-за напряжения между ними. Так или иначе, все катится в пизду — но Арсений привычный, не в первый раз оказывается на распутье ублюдочной драмы и просто ждет, когда все закончится. К июню он уже смиряется, что они не поговорят — и дружить не будут, и вся эта история будет похоронена в глубине чата, к которому у Арса даже нет доступа: Горох все-таки меняет пароль, и у него перед глазами стоят только Антоновы «А», «Б» и «В», парадоксально сквозящие растерянностью. Но это неважно — должно стать неважным, — потому что ни одни страдания по кому-то не длятся вечно. В конце концов, это просто тупая история с первого курса, ну у кого такой нет? Так думает Арсений — а теперь стоит в тени памятника, и Герцен смотрит на него, кажется, укоризненно, пока Арсов взгляд прикован к темной фигуре по другую сторону толпы. Антон со своим ростом, конечно, выделяется, и Арсений злится на свое неидеальное зрение: сейчас бы рассмотреть человека, по которому скучал, но Шастун смазывается в сплошное черно-белое пятно. Кажется, за лето кудри у него отрастают только сильнее, а под глазами залегают темные круги. Или это тени. Или Антон делает смоки айс — черт его знает, у Арсения глаза на солнце слезятся, делая ситуацию еще более невыносимой. — Так и не поговорили? — спрашивает Выграновский явно для проформы: если бы поговорили, он узнал бы об этом первым. — Да с чего бы, — отмахивается Арсений, — столько времени прошло, все уже забылось. — Я так и понял. Эд поджимает губы — и Арс начинает ненавидеть эту его новоприобретенную молчаливость. — Все нормально будет, — говорит он скорее себе, чем кому-то еще, — все уже нормально.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

«Вообще не нормально», — думает Арсений позже, когда Крид вламывается в его комнату, приглашая на неофициальный посвят. Эффект дежавю резинкой щелкает по нервам — кажется, только вчера они с Эдом так же тащили его на тусовку к Антону, и ничто еще не случилось, и все было хорошо. А теперь Егор смотрит еще более страдальчески и говорит: — Я знаю, что у вас с Шастом что-то случилось, хотя мне не дали деталей. — Он поджимает губы. — Но нельзя же все оставшиеся года провести в изгнании. На тусовке будет много лиц, свежая кровь, перваки! — Ты-то умудрен жизнью, — невесело фыркает Арс. — Кто античку сдавал, тот в цирке не смеется, — серьезно говорит Егор и добавляет: — Реально, приходи. Клуб, тусовка, наши будут. Ты что, не соскучился? Арсений соскучился — но есть, как говорится, один нюанс. — Ладно, — пожимает плечами он, потому что, ну, может, ему действительно нужно развеяться и доказать хотя бы себе, что он не превратился в унылого затворника, — кинь адрес смской. — Все в общем чате. Там… — Кинь смской, — повторяет Арсений и улыбается, пытаясь смягчить приказной тон: — И было бы супер, если бы ты помог сообразить, как туда добраться. Арсений жалеет о том, что поехал, спустя полчаса после начала. Хотя «поехал» — громкое слово, учитывая, что Крид усаживает его в такси, которое проезжает метров, наверное, восемьсот, тормозит на углу парка, чтобы подобрать Макса, и катится до конца улицы, где и находится так называемый клуб. Вывеска у него дурацкая, что-то похожее на «Кеговое пиво», которое Арсений упорно читает как «Херовое», и здание такое же — простой кирпичный дом и дверь в подвал. В подвал Арсений не хочет — но решает дать шанс происходящему. Шансов оказывается нужно слишком много. Арсений терпит, когда на сцену — крохотный архитектурный выпердыш в углу танцпола — выходит председатель студенческого совета Абрамов, которого он терпеть не может: репутация у него грязнее, чем соседская псина после купания в ближайшей речке-говнотечке. Абрамов бубнит что-то про новые возможности, но это неважно — из возможностей у перваков сейчас только нажраться и уснуть в ближайших кустах; сильно инициативная парочка уже сосется на ступенях — точнее, на единственной ступени, потому что сцена высотой — дай бог метр. — Че приехали, а? — спрашивает Арсений, поправляя джинсы: в дырах на коленях у него виднеется крупная сетка колготок, и ответственность за это, как и за их визит, он мастерски перекладывает на Крида; Арсений вообще мастер в переводе стрелок — он не хочет думать, а хочет страдать, слушая Машу Гу, потому что на Антоне нужно бы поставить точку. — Шумно, темно, пьяные тела… — Если хочешь — уезжай, — пожимает плечами Егор. Арс пыхтит себе под нос: больше, чем уехать, он мечтает стать таким же пьяным телом, чтоб не ебало ничего, кроме того, какую фигню ставит диджей. — Но я не… — нерешительно начинает он, но Крид смотрит на него, как на долбоеба, что, в целом, заслуженно. — Да я понял, у тебя план — поломаться и остаться, но мне в такое играть не прикольно. Характер, — он запинается, — мероприятия ясен, я планирую заниматься ровно тем же, чем и остальные, и если тебе прям мимо — извини, что позвал. Если хочешь потусить — ради бога, осуждать не буду. Такой расклад. Арсений закатывает глаза. — Эти ваши взрослые разговоры. — Если бы все знали про эти взрослые разговоры, ты бы не сидел сейчас здесь, как рыба-капля, которую трактором переехало, а так же мило, как и все, дрочил бы Шастуну в туалете. Если бы не побрезговал. Но он бы тебя уломал, я знаю. Так и тянет поморщиться: они с Егором не так уж близки, чтобы обсуждать дела сердечные. Такого рода диалоги происходят либо с друзьями, либо с человеком, сидящим в соседней жопе — в смысле, таким же отчаянным и разбитым, чтобы поплакаться взаимно и разойтись без претензий. Но Крид не в жопе — у них с Эдом все хорошо, и со временем это даже перестает удивлять: из парочки, которая «как-они-вообще-сошлись» они превращаются в уверенную женатую пару, и даже коменда, застукавшая их за поцелуями в холле, выдает только что-то вроде «ну, все с вами понятно». Это, наверное, еще одна причина, по которой Арсений отдаляется: общий чат становится минным полем, куда чихнуть страшно — рванет. Причем ему-то никто ничего плохого не делает, но имя Антона, появляющееся в списке тех, кто просматривает его сообщения, расстраивает и бесит: в личке-то он ничего не смотрит. И это надо отпустить, правда надо: Арсений и отпускает, но выбирает путь самурая, заодно сокращая контакты с Егором, и с Максом, и с Эдом, и еще с половиной потока — благо, летом это не выглядит подозрительно. О том, что его будет триггерить даже мелькающий в толпе капюшон, Арсений не то что не думал — просто надеялся, что отпустит; ему же не пятнадцать, чтоб три месяца страдать по человеку, который очевидно не хочет быть с ним. «Хуй там плавал», — ласково говорит ему психика — и вот он уже читает стихи в пабликах «ВКонтакте», перекладывая сопливую лирику на себя; препод по литведу за такое распял бы его на кресте из учебников. — Предпочел бы не обсуждать дрочку, — морщится он, хотя подсознание уже подкидывает подходящие картинки; но пока брезгливость побеждает романтику. — Или хотя бы не здесь. — А ее и не со мной обсуждать надо. — Егор деликатно отпивает коктейль через высокую соломинку. — Ты взрослый мальчик, разберешься. Наверное. Может быть. Спойлер: тебе нужен такой высокий пацан в капюшоне, у него еще кудряшки отросли — ебанешься. — Да я… — А если серьезно, реально, просто поговорите. Шаст тоже болтается, как говно в проруби, и на сообщения отвечает через раз. Что-то мне подсказывает, что это связанные явления. Хотя вы, конечно, те еще долбоебы, можно было разобраться за такое время. — Я был не против, — то ли говорит, то ли кричит Арсений; кажется, на него даже оглядывается кто-то в толпе, — но он был занят. Выкладывал фотки с Мальдив. — Вот и спросишь, кто его туда затащил и был ли он рад, — парирует Егор. Арсений мешкает: споры — ладно, но как можно быть недовольным, если тебя везут на Мальдивы? Он сам половину лета проводит глубоко в Новгородской области, в деревне, где из всех развлечений — выпас коров и овечек, ну и прыгнуть с тарзанки в реку, но там можно напороться на мерзкие липкие водоросли. Да и Антон на фото не выглядит недовольным: чисто пафосная модель на белоснежном пляже, будто вытащенном одной из заставок «Виндоус». — Ладно, — наконец соглашается он; будто нужно было приглашение, — но если он меня пошлет, — Арс опускает горькое «снова», — и я захочу оттянуться, ты поможешь мне добраться до дома? Типа, ты не обязан, я просто спрашиваю, не дохуя ли прошу. Я вешу не то чтобы мало. — Ага, а еще брыкаешься, но для тебя — что угодно. — Егор скалит раздражающе идеальные зубы. — Эда сегодня не будет, так что моя постель готова для симпатичного мальчика. И — нагло шлепает Арсения по бедру, в место, где художественная дыра под задницей обнажает обтянутую сеткой кожу. — Подожди, Эд вернется, я ему передам, что в тебе говорит бухло. — Он тоже давно хочет дать тебе по жопе, — смеется Егор, но смотрит все-таки виновато. — Вряд ли в этом контексте. — Глаза закатываются снова — раньше, чем Арсений успевает об этом подумать. — И нет, спасибо, пиздежа о том, для кого создана моя жопа, тоже не надо. Я тебя услышал. Попробую. Уже похуй, правда? — Когда уже похуй, — Крид поднимает палец, и заранее ясно, что сейчас будет какая-то унылая мудрость, — тогда похуй. А когда не похуй, еще можно что-то сделать. А когда можно что-то сделать… — …нужно что-то делать. — Ну вот. Умница. Понял. — Егор еще более неуклюже клюет его в щеку. — Все, не грусти, а то хуй не будет расти. Отчаливаю. Он действительно уходит, и на мгновение Арсению кажется, что он остается один. Нелепое ощущение, особенно если стоишь посреди толпы, которая постепенно свивается вокруг тебя кольцом, точно возбужденная змея. Народу — как на пляже в черте города днем в воскресенье, люди разве что не стоят друг на друге — зато кто-то висит; Арсений наблюдает, парень выносит девушку на руках в сантиметре от его лица; можно даже разглядеть, как сплетаются языки в поцелуе. Арсений посвящает еще пару минут самокопанию, пока незнакомый пацан, выглядящий на тринадцать, не шлепает его по заду — пинок не метафорический, но физический, и Арс, отмахнувшись, понимает: пора идти. Доходит, правда, только до бара — присасывается к взмыленной девчонке, неумело смешивающей коктейли, и через два дынных «Мохито» Арсению кажется, что мир, в общем-то, неплох. Еще один обычный «Мохито» он заказывает сверху, чисто сравнить, чем они различаются, но, поняв, что ничем, все равно допивает до дна. — Алкоголь как метод решения проблем? — фыркает кто-то за спиной, и Арсений проходит три стадии в секунду: сначала готовится непрошеного советчика послать, позже — плещется в нелепой надежде на то, что это Антон, и вот сейчас-то они все обсудят, и наконец, обернувшись, улыбается Зайцу и подставляется под похлопывание по плечу. — Скорее как повод не создать новых, — мямлит он, — или просто отвлечься. Пришел меня лечить? — Нет, и даже не воспитывать, нахуй надо. Ты взрослый мальчик. Арсений морщится. Сколько раз за сегодня слышит эту фразу — поверить так и не получается. Хотя это правда, он взрослый, и сам выбирает размазывать сопли — но хочется по-детски сесть в лужу в новом комбинезоне и кричать, чтоб домой забрали. — Что тогда? Он и сам не замечает, как на лицо наползает пьяная улыбка. Арсению, вообще-то, весело. Он елозит на барном стуле в такт дурацкой попсовой песенке, дергает плечами — почти танец. Только в помещении душно, в соседнем углу проводят какие-то конкурсы якобы на сближение — парочка сдавливает шар задницами, тот скрипит, трется об одежду — и наконец лопается с оглушительным хлопком. Арсений в рот ебал такое сближение — так он думает в первые секунд пять, а потом Макс по-свойски кладет ладонь ему на поясницу и предлагает: — Не хочешь прикольнуться? — Он качает головой в сторону развлекательного угла. — Там щас такая срань закончится. — Начнется другая? — невесело фыркает Арс. Он не хочет, честно, не хочет — но все случается в одно мгновение. Ведущий, сально улыбнувшись, приглашает пары любого гендерного состава. Арсений залпом допивает совсем уж непонятный коктейль, выбранный по принципу «мне вот такое же синее, как у того парня». В толпе мелькает черный капюшон — его обладатель, явно выше среднего, неудержимо притягивается к бару. Арсений заставляет себя улыбнуться. — Это может быть весело. Погнали. — Он сам тянет Макса за запястье, и оба едва не наворачиваются; Арсова нога проходится по чьему-то белому кроссовку. — Извините. Еще раз извините. Мы здесь! Последняя реплика предназначается ведущему, который, заметив их, призывно машет ладонью. Желающих поучаствовать в данном кринже не так много, угол почти пустует, только две очевидно пьяные пары подружек жмутся друг к другу в ожидании правил. — В творческом вузе такие пары — норма, — заливается смехом ведущий. Арсений, подходя ближе, на ходу выцепляет из его рук надутый блестящий шар и говорит: — Мы — институт. — Конкретно ты — красавчик, — парирует мужчина, и на это даже отвечать не хочется: пошло, бессмысленно и глупо. Арсений пожимает плечами и пытается слиться с Максом: обнимает за плечи, оправдывая звание самого негетеросексуального вуза. — Раз желающих больше нет, смотрите. У каждой пары есть шар. — Это, строго говоря, не совсем правда: девчонкам приходится подбирать шарики с пола. — Ваша задача — встать лицом друг к другу, зажав его между животами, и поцеловаться в этом положении. Да-да, поцеловаться! Арсений смотрит на ведущего, потом — на шар. На ведущего — и снова на шар. Задача кажется невыполнимой: блестящее недоразумение с метр в диаметре, они не смогут даже соприкоснуться носами, не лопнув его. Парадокс в том, что невозможность сделать это распаляет лишь сильнее, и Арсений оборачивается на Макса с по-маньячески горящим взглядом. — Сблизимся — пиздец, — говорит, удерживая шар в районе живота. — Идешь? — Арс, ты, ну… — Макс выглядит виноватым. — Если для тебя ту мач, то не надо, ты не обязан. Я вообще к тебе прилип, потому что Сереги сегодня нет, и ты выглядел… — Как говно на лопате, я знаю. — Арсений хорохорится; он спиной чувствует заинтересованные взгляды, и это придает решимости, хотя упоминание Сережи действует примерно как вылитое на макушку ведро воды. От мысли о том, что придется объясняться еще и с ним, начинает подташнивать. — Это не конкурс на лучший минет, проходящий прямо на сцене, а просто поцелуй. И то, не факт, что получится. Так что если ты готов… — Я готов, — кивает Макс, подходя ближе. — …и это не из жалости… Заяц смотрит на него как на сумасшедшего. — Попов, ты видел свой зад в этих джинсах? Я, конечно, в ахуе, что ты похож на грустного клоуна, но ты сексуальный грустный клоун. И если бы был конкурс минетов прямо на сцене… — Я бы заткнул тебе рот, просто чтобы всего этого не слышать, — добивает Арсений с видимым весельем, подтягивая джинсы и пьяно призывно виляя задом. — У тебя наверняка большой опыт. — В сосании хуев? Не особо. — Макс проводит пальцем по Арсовой щеке. — Но если ты приглашаешь исправить… — Заткнись и целуй меня. Не в буквальном смысле, а по заданию. — Да, по заданию будет не буквально, — успевает буркнуть Заяц, прежде чем ведущий взмахивает непонятно откуда взятым флажком и командует старт. Со стороны происходящее, должно быть, выглядит нелепо, но четыре — или сколько там? — коктейля внутри заставляют Арсения ощущать себя сексуальным. Они с Максом вдвоем вжимаются в шар — то же самое делают и другие пары, и девчонка, в которой Арс навскидку узнает старшекурсницу Наденьку, елозит задом по его бедру, пока пытается победить. Арсений нарочито выпячивает задницу, отчего джинсы натягиваются еще сильнее; шар сползает вниз, и ведущий напоминает: — Если ваш шар упадет, то это сразу дисквалификация! Мужчина кричит так задорно, будто от этого конкурса зависит разом и сессия, и вся будущая жизнь, включая поступление в магистратуру, но Арсений подхватывает, летит куда-то — в пизду — на волне азарта. Макс шипит что-то о том, что глупо проиграть первыми, и Арс даже не отвечает, что глупо было в принципе начинать. Он вытягивает руки вперед, обхватывая Зайцевские бока, и они неуклюже тянутся друг к другу, втягивая животы в попытке победить физику. Но трава зеленая, небо голубое, Арсений — гей, а победить в данном мероприятии невозможно. Проходит минуты три неловкой возни до момента, когда между Наденькой и ее подругой раздается взрыв, сцену засыпает блестками, и Арсова брезгливость неуверенно пищит, мол, им такого не нужно. Но он все еще пьян и печален, смотрит, как самозабвенно целуются девчонки, наплевав и на улюлюканье ведущего, и на крики из зала — теперь на них все-таки смотрят. Арсений горделиво задирает подбородок, впервые осмеливается кинуть взгляд в сторону бара. Антон, конечно, сидит там. И смотрит, конечно, прямо на него. Арсений едва сдерживается, чтобы не показать язык. Он вертит бедрами, подставляется под неуклюжие поглаживания Макса — тот, кажется, боится лишний раз прикоснуться, и Арсений уверенно кладет руки поверх его. Они так и вертятся в странном танце, то и дело пытаясь склониться ближе, пока не слышат устрашающий скрип. Арсению кажется, что он не трется, а трахает этот шар — он качается, дергается и едва не вылетает, когда Макс каким-то чудом касается своим кончиком носа — чужого. Арсов взгляд сам собой косит вбок, туда, где Антон — все еще в капюшоне, он что, блять, инкогнито? — облизывает губы, прежде чем наклониться и провести языком вдоль кромки бокала, усыпанной прилипшим сахаром. Арсений дергается — шар лопается, осыпая живот и бедра противными блестками. Они залетают даже под джинсы, застревают в дырах колготок, но это не важно. Важно — что Заяц, покачнувшись, тыкается губами в его рот, и Арс отвечает даже, придерживая его затылок, облизывает нижнюю губу, прикусывает, заставляя Макса сдавленно ойкнуть. — Косоглазие заработаешь, — шепчет Заяц ему в рот и, улыбнувшись, отстраняется, чопорно поправляет футболку. — Но было приятно поработать для тебя реквизитом. Арсений вздрагивает — неприятно. Ведущий хлопает его по плечу, шепчет что-то якобы утешительное, а на деле — сальное и мерзкое; где-то за спиной взрывается третий шар — кажется, победителей в этом конкурсе не будет, но он сам ощущает себя проигравшим в квадрате. Потому что, когда он оглядывается, Антона за баром уже нет. И это, конечно, безделица, ерунда. В мире может быть миллион причин, по которым Антон уходит — и ни одна из них не должна Арсения ебать; они не друзья, они уже три месяца в принципе не общаются, и если Арс что-нибудь смыслит в намеках, то это определенно оно. Но сейчас — сейчас он бежит, расталкивая толпу локтями, и ощущает себя по меньшей мере Беллой из «Сумерек», когда она лезла через фонтан. Только фонтана нет — зато есть подвыпившие, поплывшие от свободы перваки, обтирающиеся об Арсов зад, и фантомный смех Зайца над ухом. Арсений почти готов снова переложить ответственность на кого-то, кто не он сам — так легче живется; но совесть вопит на ухо, что это именно он хотел поцелуя. Через нелепый Максов флирт, опьянение, тоску, обиду и желание доказать, что ему норм. А теперь, когда на детсадовское решение следует такая же детсадовская реакция, он обижается и, как завещают советские мультики, бежит три дня, чтобы сказать, как ему плевать на Антона и на его обиду. Шастун находится у дверей в туалет — в длинной очереди; за дверьми кто-то стонет, кричит и, судя по звуку, пытается царапать стены — парочка не скрывается, и все хорошо, но пацан, стоящий у самой двери, недовольно стучится ногой. Арсений задумывается, что является большим вандализмом — а потом встречается взглядом с Антоном, и мыслей не остается вообще. — Ты, — говорит-выплевывает Арс, и в две буквы умещаются три месяца если не страданий, то непонимания, раздражения, тупой надежды, неловкости и усталости от всего; сложно было не только не общаться, но и что Антон не поставил точку — и это «нужно переварить» давит даже сильнее, потому что, ну, кто знает, может, он переварит к декабрю, и Арсений думает об этом каждый день. — Ты. Второе — повторяет обессиленно, подбирается ближе, чтобы ткнуть пальцем в грудь, и совершенно нелепо радуется даже этому прикосновению. «Настоящий». — Я, — отвечает Антон с минимумом эмоций. Становится еще обиднее. — Ты не имеешь никакого права дуться на то, что я кого-то там поцеловал, если сам оставил меня на все гребаное лето, — выпаливает Арсений сплошным потоком и добавляет совсем уж глупо: — Понятно? — Я и не дуюсь. — Это, кажется, правда так: Шастун выглядит спокойным, только немного уставшим. — Ты ушел от бара. — Ага. Пошел поссать. — Кивок в сторону туалета. — Хотя там, кажется, надолго занято. Арсений смеется — неожиданно громко, так, что глаза закатываются, и утыкается лбом в Антоново плечо, похожий, должно быть, на городского сумасшедшего. — Что? — спрашивает Антон будто с опаской. — Это могли бы быть мы, — пафосно выдавливает из себя Арс, — но ты не отвечаешь на сообщения. — Это не могли бы быть мы. — Антон кривится, оглядывается, будто их диалог — не для этой очереди; это, кстати, правда. — Там жуткая антисанитария, ты брезгливый до пизды, и… — Откуда ты знаешь? Арсений смотрит рассеянно — будто зрение вдруг скатывается до минус восьми. — Что? — Что я брезгливый. Он не помнит, чтобы говорил такое: он вообще редко рассказывает о себе что-то личное, тем более — компрометирующее. Сколько раз влезал в ситуации, когда кто-то, случайно узнавший о той или иной особенности, начинал стебать или, еще хуже, нарочно делать гадости. Арсений помнит одноклассника, который, смеясь, плевал ему в чай каждый раз, когда проходил мимо — просто так, чтобы повеселиться. И приятеля, который кашляет ему в лицо, помнит тоже. А это и с обычными людьми было бы мерзко. — Ты не рассказывал, если ты об этом, — просто говорит Антон, — я просто заметил. Бутылки после других всегда вытираешь, я удивлен, что ты Макса поцеловал, потому что, ну… — Слушай, не хочешь поговорить в другом месте? — Арсений прерывает его на полуслове; стыд за обсуждение однополого поцелуя накатывает реально внезапно, учитывая, что совершить этот поцелуй было нестрашно. Но тогда Арсением двигал азарт, он был большой собакой из мема, а теперь он — однозначно маленькая собака. — Да можно, наверное. — Антон пожимает плечами. — Все равно не поссу. — А все только от этого зависит? — Ну… если бы я верил, что смогу поссать, то сначала бы сделал это, а потом пошел бы с тобой. Не то чтобы сейчас я планирую обоссаться, потерплю просто. Арсению, откровенно говоря, слишком много обсуждения ссанья, но он не жалуется: ему нездорово кажется, что сам факт разговора с Антоном — это уже хорошо, даже если тот решит обсудить мучащие его запоры. Арсений глупо, по-дурацки счастлив, когда тот хватает его за запястье, выводит из душного подвала — боже, Арс даже не подозревал, насколько там нечем дышать, пока не вышел на улицу. Широкий проспект встречает их совершенно летним знойным вечером, и Антон как ни в чем не бывало усаживается на лавку на краю парковой зоны, отворачиваясь лицом к дереву, и складывает ноги на скамейку. — Так что, ты хотел обсудить ваш поцелуй? — спрашивает тот все еще спокойно. — Что? — Ты сказал, что хочешь поговорить где-то еще, когда я… — Сказал про поцелуй, да, я знаю. — Арсений морщится. — Слушай, не помню, чтобы у тебя были проблемы с интеллектом, но сейчас начинаю их подозревать. Ты же не можешь так тупить. — Антонов взгляд красноречиво тормозящий, так что приходится продолжить. — Ты сказал, что тебе нужно обдумать ситуацию. Сука, обдумать. Три гребаных месяца назад. Три, Шаст! Арсений не хочет — а все равно повышает тон, будто микшер в груди выкручивается без его участия. А все Шастун, с этим его рыбьим взглядом — будто не понимает, в чем дело. — И ладно бы ты не хотел общаться, хотя ты, очевидно, не хочешь, — продолжает он распаленно, так что Антону приходится жестом показать «тише»: это, конечно, бесит еще сильнее. — Но об этом можно сказать! Сказать, прикинь? Даже если ты до пизды обижен, хотя я пояснил, в чем было дело. Не спорю, я все еще обосрыш, ты не обязан это прощать. Но ты мог бы, ну, написать, так и так, Арс, я тебя презираю и знать не хочу? Или ты еще не принял решение? Типа… Он и сам не знает, как выразить мысль — и это доводит до белого, блять, каления. Арсений думает: лучше бы Антон вообще ничего не говорил, не давал обещаний подумать и разобраться, вынуждая застыть в ожидании ответа. Если бы он тогда хлопнул дверью со звонким «пошел ты нахуй, мудила», Арсений двести раз уже отошел бы, перебесился, забил — и они вернулись бы к привычным пассивно-агрессивным приколам. У них было бы ноль проблем. А сейчас давит даже фантомное чувство вины за поцелуй с Зайцем — Арсений ощущает себя изменщиком, даром что у них не было отношений; даже у Антона с Горохом — не было, так что он ни в одном из обличий не обещал никому хранить верность, но все равно. — Я принял решение, — говорит наконец Антон, и Арсений готов трясти его за грудки, чтобы заставить говорить дальше — пятисекундная пауза ощущается непрерывными ударами под дых, — но это же еще не все. — Какое, блять, не все? Им бы отложить разговор: Арсений страдает от интоксикации мохито, он весь — мохито, а коктейль не может вести диалог так внятно, как делал бы человек. Но молчание затягивается на месяцы, и, кажется, больше нет сил. Он удивляется, как сумел не прыгнуть Антону на спину еще там, в институте, только бы заставить говорить. Потому что в отношениях — в любых — нужно грамотно ставить точку. Иначе это блядское многоточие будет ползти и ползти по экрану, будто кто-то зажал пальцем кнопку, и в конце концов заполонит собой все. — В смысле, мало принять решение, нужно еще о нем сообщить. А потом еще быть готовым услышать от человека, как он к этому решению относится. Тут и была проблема. — Антон на Арсовом фоне кажется академиком: Арсений снова взмыливается, но тот кладет палец ему на ладонь, прося помолчать, и на удивление этого хватает. — Я не хотел обсуждать ничего сразу, потому что охуел и разозлился на ваш прикол. Потом пошел говорить с Серегой… — Классно, — все-таки влезает Арсений. — Рад, что у вас все хорошо. — Ты очарователен, когда ревнуешь. У Арсения даже нет сил скрываться — его примерно все бесит; и Антон, сидящий рядом, потому что мог бы сидеть рядом пораньше, и Горох, с которого все начинается. Конечно, они помирились раньше, Арсений помнит их смоллтоки в общем чате — после этого он и полетел в архив. — Абсолютно, нахрен, несправедливо, что ты сначала поговорил с ним, а меня маринуешь уже… сколько? Я, блять, перемариновался. — Да, весь в спирте и каких-то специях. — Антон поддевает пальцем дыру на Арсовом колене, откуда до сих пор сыплются блестки; кажется, их можно найти по блестящим следам, как в сказке. — Но я поговорил с ним первым, потому что злился на него меньше. — А ведь это он все предложил. — Он в целом вызывает у меня меньше эмоций. Если ты просто чихнешь, я выйду из равновесия сильнее, чем если он подарит мне «Бентли». — И что бы это значило? — бубнит Арсений. — Это вообще хорошо или плохо? Антон ведет плечом. — Хуй знает. — «Вот и поговорили». — Я не обещал, что скажу что-то умное, ни тогда, ни сейчас. Просто стараюсь говорить правду. Я пришел к Сереге быстрее, потому что мне с ним дальше детей не крестить, и в целом мы уже решили расстаться друзьями, так что я мало что терял. Ну и как будто он накосячил меньше. Извини, Арс, но это реально так. — Кто больше виноват — тот, кто предложил наркотик, или тот, кто не отказался? — Лестное сравнение, но нихуя так не сработало. Арсений хмурится; его ведет, а та часть души, которая до сих пор коктейль, позволяет прижаться своим плечом к чужому, удобно уложить голову. Антон не отталкивает — спасибо и на этом. Арсений продевает пальцы в дыры на собственных коленях, как бы намекая, что можно и за руки подержаться, но такой роскоши ему, видимо, не положено. — Ладно, — дергается он недовольно, хотя с чего бы, — ты поговорил с Сережей. И? — И услышал ситуацию с его точки зрения. — Антон пожимает плечами, отчего Арс почти скатывается, но умудряется удержаться. — Там все совсем иначе звучало, и я допер, что вы не хотели меня развести. Единственное, че я не понял, так это, ну, зачем было так сложно… и меня все еще бесило, ощущал себя реально лохом, которого развели как… как лоха. И что там обсуждать, у меня половину лета еще пар из ушей шел от мысли о том, какой я был лузер, а все вокруг знали. — Даже Эд не знал. — Эд — это реально «даже», — смеется Антон, и Арсению впервые кажется, что не все так плохо, — но я все равно охуел. Ты не можешь меня винить. — А я, видимо, совсем как человек говно, если, несмотря на свою вину, умудрялся еще и злиться. Да че там, ты заебал реально, сказал бы уже все, что думаешь, и закрыли бы тему. Так нет, сиди, жди у моря погоды. Кстати, о море… Арсений вовремя затыкается: еще не хватало накинуться на Антона за фото из отпуска. Они, конечно, на дне, но — как в том меме, где чуваки, стоя на дне, летят еще ниже; им есть, куда падать. Делать этого как раз не хочется. — Давай потом о море, — кивает Шаст, — с этой херней еще не разобрались. Короче, когда я более-менее был готов говорить, я написал тебе сообщение, но ты не читал его неделю… — Я был без интернета! Отбой рациональности: Арсению кажется, что он сейчас вскипит, как чайник, у которого крышечка аж подпрыгивает от пара. — И не читал! — настаивает Антон. — Неделю! Я решил, что оно тебе нахрен не упало, и удалил… для обоих. — Функция для ублюдков. — Арсений так же ворчливо вертится на чужом плече; нужно всегда ссориться, хотя бы взявшись за руки, чтобы все еще ощущать близость. Было бы у них еще это «всегда». — Я вот ни одну свою сопливую писанину не удалил, хотя ты читал и не отвечал, — он задумывается. — Реально ублюдок. — Ну да. Но когда я сообразил, что готов обсудить это, то подумал, что тебе это уже ни в хуй не вперлось, и решил, что мы будем просто существовать в нейтральных водах. Звучит нормально, да? И вот это уже надо было обсудить, но я просто не успел, потому что… — он снова делает паузу; Арсений ненавидит паузы. — Потому что пока я решал, как сказать тебе, что мы будем держать нейтралитет, ты ужрался, засосался с моим другом и пришел ко мне скандалить в очередь в туалет. — Не хочешь, кстати, поссать? — спрашивает Арсений, выводя пальцем узоры на чужом колене. — Нет, отпустило уже. — Ладно. Молчание не ощущается неловким — оно вообще никаким не ощущается, потому что у Арсения заканчиваются мысли. И слова. И весь он заканчивается — ему хочется сесть на Антона верхом в несексуальном смысле, обнять и не отпускать всю жизнь. Но получается только сидеть близко-близко, дергаясь от резких шумов за спиной: они уже не в клубе, на улице за такое и вломить могут. Впрочем, никому, кажется, нет до них дела. — Так что, скажешь, что мы держим нейтралитет? — спрашивает невзначай, но кажется, будто сердце бьется даже в ладони, и весь он трясется, как кролик перед удавом, и Антон сейчас обязательно это заметит. — Вроде никто не сосется, момент подходящий… — Нет. Не знаю. — Антон трет глаза пальцами. — Ну вот, видишь, я опять не знаю. Бестолочь. — Как ты к себе ласково. — Арсений не сдерживает улыбку. — Сказал бы, что не хочу нейтралитет, но если выбор между ним и вот этой хуйней, когда мы подойти друг к другу не можем… И сплетен, пиздец как не хочу сплетен. И от Эда пиздов получить не хочу. Хотя я уже получил, когда он узнал. Секунду он думает, что может быть благоразумным. В жопу грустные песни, стихи и танцы под Машу Гу. Это не любовь, это бар бесплатный — вино виновато, но Арсений проспится и будет адекватным: вернется в общий чат, извинится перед ребятами, а потом они с Антоном будут вести себя как обычно. Редкая колючесть. Видимая вражда. Милые обсуждения антички. Хотя последнее не получится: антички на втором курсе нет. А потом Антон говорит: — Арс, я… скучал. — Что за удивленный тон, — поддевает Арсений, хотя сам окончательно превращается в холодец, который простоял у плиты с первого по третье января: то есть, в лужу с кусочками мяса. — Я тоже скучал. Можешь считать меня мразью, но я хотел общаться с тобой. Собственно, поэтому и общался. Ублюдская ситуация, я же знал, что моя невероятная харизма заставит тебя только сильнее влюбиться в Серегу, но все равно продолжал. Вот такой парадокс мудака. Арсений думает, что в жизни не говорил про себя столько гадостей; с другой стороны, он и важных людей так сильно не обижал. — Мне нужно переварить мысль, что, учитывая переписки с Сережей, от которых я был в восторге, я все равно умудрился запасть на тебя. Сука, на тебя, а не него, прикинь? — Антон фыркает. — Сердцем чуял, как это еще назвать? — Почему тогда мы не ускакали в закат на розовом единороге, — по-детски ворчит Арсений; интонация получается даже не вопросительной. — Ладно, не отвечай, я знаю, почему. Все у нас через жопу. — Да, но… — Надо было хоть потрахаться пьяными, — продолжает он и удивляется сам себе, — чтобы было, о чем реально жалеть. Я в говно, ты тоже немножко, вот и сделали бы полезное, а не лили бы тут сопли, если у нас все равно нет будущего. Нет любви — только чистый трах, ура. Последнее говорит не сам Арсений, а ебейшая обида: хочется поиграть в королеву, и чтобы Антон обязательно его переубедил. Но Антон какого-то черта не встает и не кричит, что они начинают встречаться сейчас, потому что жить друг без друга не могут, а разлука сделала чувства лишь крепче — обидно. Зато он берет Арсения за руку, прямо так, поддевая пальцы в дыру на джинсах, и по колену бегут приятные мурашки. — Подожди отказываться от любви, — говорит просто, и черт знает, почему этого хватает. — Может, все нормально еще будет… дай мне время привыкнуть, ладно? Я же совсем мало общался с тобой, ну, с осознанием того, что это ты. Арсений хмурится. — Только если мы будем, знаешь… общаться, — он ядовито выделяет голосом последнее слово. — Потому что если нет, и ты снова зря раздаешь свои ублюдские обещания, я соблазню тебя и откушу тебе член. — Забились, Арс, — улыбается Антон и дурачливо отбивает «пять». — Забились.