Когда приближается гроза

Гермиона

— Вы не ранены? Джулиан, воспользовавшись ее слабостью, привлекает ее к себе и протягивает платок, смоченный в мятной настойке. Гермиона благодарно вдыхает успокаивающий аромат и на мгновение прикрывает глаза, пытаясь прийти в себя от пережитого ужаса. Ее могли убить — снова. — Нет. Я перешла на второй уровень доверия. — Гермиона выдыхает. Из-за затянутой шнуровки корсета ей трудно полноценно дышать. — Давайте попробуем сразу что-нибудь купить? У меня есть десять галлеонов. Джулиан с сомнением качает головой, оглядываясь на Берка. Тот стоит с женщиной в золотом платье, с которой Гермиона столкнулась на лестнице. — Кто она? — Грейс Яксли. — Я случайно встретилась с ней, поднимаясь наверх. — Гермиона внимательно смотрит на женщину, и та вдруг поднимает на нее глаза. Гермиона тут же окунается в душный туман пристального взгляда. — Какая странная! Джулиан касается ее плеча и разворачивает к себе, и его лицо кажется встревоженным. — Будьте чрезвычайно осторожны с ней, мисс Грейнджер, — произносит он шепотом, наклоняясь к ее уху и щекоча его дыханием. — Грейс Яксли — вампир, находится под покровительством премьер-министра. Никто не знает, на что она способна и насколько крепки ее связи. Гермиона заставляет себя не оглядываться, хотя любопытство так и распирает ее изнутри. Вампир! Женщина-вампир в светском обществе — невероятно даже для двадцатого века, что уж говорить о восемнадцатом. Джулиан отговаривает ее от поспешных сделок и предлагает вернуться в Аппер-Фледжи. Входная дверь оказывается заперта, и Гермиона проскальзывает внутрь через сад, ловко повернув потайной засов. Гравий приятно шуршит под ногами, освещаемый выглянувшей луной. Июньская ночь на удивление теплая, хоть и по-шотландски сырая. — Видите? — Джулиан поднимает голову, и Гермиона вторит его движению. — Созвездие Кассиопеи. Невероятно яркое сегодня. Есть что-то загадочное в далеких звездах, не находите? Гермиона рассматривает мерцающие серебристые точки на черном небе. Вечные, молчащие и холодные. — Вздор. — Голос из распахнутого окна второго этажа раздается над их головами. — Созвездие Кассиопеи трудно заметить в это время года, мистер Гринграсс. Если хотите покорить даму, следует сперва свериться со справочником. Мисс Грейнджер, какое созвездие вы видите над собой на самом деле? Гермиона задумчиво рассматривает небо, пытаясь сориентироваться по сторонам света. Ференц достаточно мучил их планетами и созвездиями, так что эти знания находятся в ее голове, нужно только вспомнить. — Ориона, сэр. — Десять очков Гриффиндору. — Снейп смотрит на нее насмешливо. Он в рубашке, без камзола, и его лицо еще довольно бледно. Вновь неожиданно для себя самой, Гермиона рада его видеть. — Идите немедленно в дом, в саду сыро. Вы промочите ноги. Джулиан переглядывается с Гермионой, и оба прыскают от смеха, словно школьники, которых преподаватель застал разгуливающими по ночной галерее Хогвартса. — У вас суровый наставник, мисс Грейнджер. — Джулиан пожимает ее руку на прощание. — Тем не менее придется с ним согласиться. Вы не придете завтра к нам на вечерний чай? Гермиона с сожалением качает головой, стаскивая перчатки. — Послезавтра суд Визенгамота. Мне необходимо тщательно подготовить все документы и свою речь. Боюсь, в следующий раз мы встретимся с вами на королевской охоте. Думаю, мистер Берк там тоже появится. Спокойной ночи, мистер Гринграсс. Снейп нетерпеливо ждет ее в гостиной, расхаживая из угла в угол. Гермиона затворяет за собой дверь и тихо произносит: — Хочу перезарядить пистолет. — Сейчас? — Он поправляет ворот рубашки. — В два часа ночи? Что случилось, позвольте узнать? Гермиона проходит к шкафчику и достает мешочек с порохом, потом садится перед столиком и вынимает пистолет из-под корсажа. — В меня стреляли, и я выстрелила в ответ. Боюсь, что утром в суматохе приготовлений к суду я могу забыть об оружии. Столько пороха достаточно? Снейп встает за ее спиной. — Много. Стряхните треть. Да, теперь достаточно. — Я получила второй уровень доверия, сэр. — Плевать я хотел на ваши уровни сейчас. — Снейп садится рядом с ней и отбирает у нее пистолет. — Вы слишком далеко загнали пулю. Кто в вас стрелял? — Торговец. Мистер Берк убил его. — Гермиона откидывается на подушки дивана и только сейчас понимает, как сильно устала. — Подозреваю, что-то поменялось после того, как я познакомилась с Грейс Яксли, вампиром. Возможно, меня действительно собирались убить, заподозрив в связях с Министерством, но потом передумали. Снейп протягивает ей пистолет. Пальцы у него запачканы порохом, волосы слегка взъерошены. Гермиона странным образом ощущает рядом с ним спокойствие, которого не чувствует ни с кем другим. — Вы больше не сунетесь туда без меня. — Невозможно, сэр. Кроме того, я не собираюсь с вами разговаривать, если вы немедленно не извинитесь. — Гермиона выпрямляется и поджимает губы, глядя на него сердито. — Я ухаживала за вами почти неделю, я старалась вас развлекать, чтобы вы хоть немного забыли о неприятностях оспы, а вы — вы смеялись над тем, как я читаю книгу. И неожиданные, непрошеные слезы вдруг выступают на ее глазах. Снейп поднимается — как и всякий мужчина, он понятия не имеет, что делать с плачущей женщиной, так что старается на всякий случай отступить. Гермиона тоже встает с диванчика и поправляет юбку платья. — Не берите в голову, сэр, — произносит она тихо, чуть помедлив. — Я знаю, что вы не хотите, вы не способны воспринимать меня всерьез. Я не партнер, я прилежная ученица, которая постоянно все делает не так, доверяя глупому учебнику. Уже поздно, а завтра — тяжелый день. Я пойду к себе, сэр. Пока ее не было, Констанция поменяла цветы в узкой вазе у окна: теперь там красуются розы и фрезии, сорванные в саду. Гермиона с удовольствием вдыхает сладкий аромат и с еще большим удовольствием раздевается, бросив платье на кушетку, а перчатки и шляпку положив на стол. Кувшин для умывания полон еще теплой воды, и Гермиона с наслаждением умывает лицо и руки, потом протирает полотенцем шею и грудь. С утра можно принять ванну, а сейчас все мысли ведут ее к постели. За спиной раздается приглушенный стук. — Вы что-то хотели, сэр? — Гермиона совсем чуть-чуть приоткрывает дверь, не желая искать халат. Снейп смотрит на нее серьезно. Его темные глаза, что нравятся ей с момента, который она не успела запомнить, привычно загадочны. — Вы знаете, что вы совершенно невыносимое существо, Грейнджер? Мужчины такие смешные, когда хотят извиниться так, чтобы при этом не пострадало их самолюбие. — Первый раз слышу, сэр. Снейп хмыкает, но через мгновение снова становится серьезным. — Вы отлично справились с мазью. — Вы раскритиковали меня, сэр. — Предположу, что мной руководил мой внутренний перфекционист. Гермиона тихо смеется и замечает, что его лицо мгновенно становится чуть более расслабленным, а губы разжимаются. Гермиона на долю секунды задерживает на них взгляд. Почему ее так неосознанно влечет к этому закрытому человеку и нужно ли что-то с этим делать? — Спокойной ночи, сэр. Я подумаю утром, простить ли вас на этот раз. Конечно, Гермиона прощает его, едва забравшись в постель и прислушиваясь к шагам за стеной. Нет, никаких иллюзий: Снейп не перестанет ворчать и руководить ей, как первокурсником на втором занятии, но в некоторой степени ему действительно не наплевать. Послезавтра Констанция будит ее около шести часов утра — на час раньше обычного — и помогает одеться. Суд начнется в девять, но непосредственным участникам необходимо явиться за полчаса до назначенного времени. Снейп уже снимает чайник с огня, когда Гермиона с Констанцией заходят на кухню. На столе приготовлена яичница с поджаренным хлебом и фруктовый салат, который Констанция научилась делать по рецепту Гермионы. К тому же фрукты в восемнадцатом веке намного вкуснее, чем в двадцать первом. — Я поеду с вами. — Снейп садится напротив Гермионы и разливает чай по глиняным кружкам. — Хотите мятный отвар? — Нет, сэр. Снейп окидывает ее любопытствующим взглядом. — Вы не волнуетесь? Гермиона фыркает, взяв горячую кружку. — Я выиграла по меньшей мере десять судов по правам домовых эльфов, сэр, а в общей сложности участвовала в тридцати. Думаю, волнение исчезло примерно к пятому, а на шестом я бесстрастно наблюдала за дракой двух министерских сотрудников. Снейп смеется. Гермиона вслушивается в его смех, потому что смеется он так редко, но всегда искренне, и старается запомнить. В зале суда уже собираются присяжные, работники расставляют канделябры, кладут чистые листы пергамента на столы, проверяют чернильницы и перья. Айрис — в черном платье, серьезная и решительная — играет перчатками, словно веером. Рядом с ней стоит Кастор, в темно-сером камзоле, расшитом по краям золотой нитью, и что-то торопливо рассказывает. Айрис нервно улыбается, изредка смеясь, и ищет кого-то глазами среди прибывающих слушателей. — Я надеюсь на вас, мисс Грейнджер, — шепчет Айрис, занимая место рядом с Гермионой на передней скамье. — Если мы проиграем, моя репутация пошатнется. Гермиона ободряюще сжимает ее руку и поправляет складку платья. Сегодня Констанция подготовила ей темно-синее, неброское, но строгое, вполне соответствующее атмосфере судебного заседания. — Не беспокойтесь. Я в своей стихии, — и Гермиона переводит взгляд на Снейпа. Тот сидит в дальнем конце зала и, заметив, что она смотрит на него, коротко кивает. Рядом с ним Гермиона замечает журналиста Боунса, а затем — входящего в двери Мориса Мракса. — Пришел. — Айрис изящно поворачивает голову и расправляет плечи. — Слава Мерлину! Верховный судья — Артур Паркинсон — ударяет молоточком, призывая присутствующих успокоиться и замолчать. Гермиона поправляет перчатки, сосредотачиваясь на задаче и собираясь с силами бороться с мужским презрением. — Суд призывает мисс Грейнджер предоставить доказательства обращений по делам магических существ, которые оказались без внимания лорда Певерелла, действующего министра по внутренним магическим делам. Имеются ли у вас доказательства в письменном виде? — В письменном виде — нет, ваша честь, — и Гермиона делает эффектную паузу, позволяя присутствующим выразить свои чувства. Лорд Певерелл усмехается, владелец цирка громко цыкает зубом, Айрис тревожно сжимает руки, а судья приподнимает брови, и тогда Гермиона звонко произносит: — У меня есть живые свидетели — те, кто подавал прошение, но не получил никакого ответа. Благодаря участию мистера Боунса «Пророк» дал объявление, в котором предложил всем когда-либо столкнувшимся с проблемой обращения с магическими существами написать мне как представителю мисс Пруэтт. И первым я вызываю мистера Фиддля. Невысокий лысеющий мужчина лет пятидесяти поднимается с места и проходит к трибуне. — Представьтесь. — Секретарь обмакивает перо в чернильницу. — Фольк Фиддль, сотрудник Министерства, отдел контроля за качеством котлов, — произносит мужчина робко. — Пять лет назад у меня исчезла веретенница, подаренная моей жене на именины. Птица дорогая, ваша честь, зарплата у меня довольно низкая — вторую я позволить себе не мог. Одним вечером она просто вылетела из окна на нежный свист, словно кто-то подзывал ее к себе. У моего коллеги точно таким же образом исчез нюхлер — любимый питомец детей. Мы обращались к лорду Певереллу, но не получили даже отказа. Нам попросту не ответили. Гермиона передает судье вырезку из старого выпуска «Пророка», найденного Боунсом в архивах издательства. — Тем временем посетители цирка сообщали о новой веретеннице и нюхлере в цирке господина Люпина. Я подчеркнула нужные строчки. Айрис улыбается, прикрывая губы ладонью, и опускает глаза, чтобы не выдать себя. — Очень хорошо, мисс Грейнджер. — Судья передает газету секретарю. Тот взмахом палочки прикрепляет ее к делу. — У вас есть еще доказательства? По очереди со скамьи поднимаются и подходят к трибунам самые разные представители общества: пожилая леди в чепце, пустившая слезу об утраченном лунном тельце; парень лет пятнадцати, передавший слова отца, скончавшегося вчера от оспы; женщина сорока лет, суровая и властная, погрозившая лорду Певереллу пальцем; мужчина средних лет, рассказавший о жестоком убийстве домового эльфа и безучастном отношении Министерства. — Более того, — произносит он зло, вытирая пот со лба, — мне пригрозили увольнением, если я буду настаивать, ваша честь. У меня трое детей, всех надо собирать в школу — не мог я рисковать. А Лори наш — хороший домовик был, по наследству достался. Я ему тапочки подарил на последнее Рождество — так он остался все равно, говорил, куда ему идти. Послал я его за покупками, да оттуда он и не вернулся… Тельце нашли за углом рыбной лавки в Косом переулке. Заседание затягивается на добрых четыре часа, за которые владелец цирка трижды пытается бежать, а лорд Певерелл то краснеет, то бледнеет, то судорожно пьет воду из высокого бокала. Затем судья, сняв парик, устало поворачивается к присутствующим, среди которых много зрителей и зевак. Слева от себя Гермиона замечает Джулиана с букетом нарциссов. — Суд удаляется для принятия решения, — произносит Паркинсон, и присяжные так быстро поднимаются с мест, словно за ними гонится пятиног. — Прошу всех остальных оставаться в зале! Диксон, идемте со мной. Секретарь, бросив перо в чернильницу, почесывает грязный, в кляксах, нос и сует папку с делом под мышку. В зале тут же поднимается шум: публика возмущена беспринципным поведением министерских работников, имеющих власть и позволяющих себе угрожать своим же служащим. Не слишком вслушиваясь в разговоры, Гермиона обдумывает, все ли необходимые документы были предоставлены, все ли свидетели получили право выступить. Айрис, сидя рядом с ней, рисует бессмысленные завитки на кусочке пергамента. Судья и присяжные возвращаются спустя двадцать минут, секретарь вбегает в зал чуть позже, обмахиваясь папкой с бумагами. — Суд постановил признать владельца цирка, Томаса Люпина, виновным в жестоком обращении с магическими животными и краже таковых и заключить под стражу на ближайший месяц до вынесения окончательного приговора. — Судья поджимает губы. — Существо нюхлер останется во владении мисс Пруэтт. Кроме того, с сегодняшнего дня владельцы магических существ несут за них ответственность. Нельзя выкинуть или убить животное, как вещь, также запрещается наносить ему тяжкие телесные повреждения. Дело лорда Певерелла уже заведено и будет рассмотрено в общем порядке по статьям «превышение полномочий» и «халатность». Однако до вынесения решения лорд Певерелл остается на своей должности при всех полномочиях… Мисс Грейнджер, думаю, вы одержали сегодня блестящую победу. Зал наполняется оглушительным шумом аплодисментов поднявшихся с мест зрителей. Айрис, смеясь, что-то говорит ей, но Гермиона, обернувшись, смотрит только на одного человека. Снейп, продолжая сидеть на месте абсолютно невозмутимо, снова кивает ей. — Мисс Грейнджер, поздравляю. — Джулиан протягивает ей нарциссы, и Гермиона берет букет с благодарностью. — Вы были великолепны! Господа, господа, предлагаю выпить шампанского! — Господин Гринграсс, — судья грозит ему молоточком, — это судебное помещение, а не ресторан! — Не занудствуйте, Паркинсон. — Кастор уже протягивает бокалы с игристым напитком Гермионе и Айрис. — Дамы, за вас и за дамскую победу! Господин Снейп, что вы там сидите с мистером Боунсом, как на похоронах Люцифера? Справедливость восторжествовала! Айрис радостно обнимает Гермиону, щекоча завитыми рыжими локонами. От нее пахнет терпкими духами, от которых Гермиону всегда подташнивает. Игристое вино слегка ударяет в голову, и Гермиона поспешно берет с тарелочки закуску, предусмотрительно принесенную Кастором. — Теперь жизни Бобо ничего не угрожает. — Айрис отправляет ягоду клубники в бокал. — Он уже совсем осмелел и ворует мои фигурки. Между прочим, господа, а не отправиться ли нам прямо сейчас на мою выставку керамики? Жаль, Джемма в Италии, но там присутствуют и ее работы. Что скажете, Кастор? Это совсем недалеко: голубой дворец на набережной! Разумеется, предложение Айрис принимается, и Гермиона, уверенно взяв под руку Джулиана, трансгрессирует вместе с ним в роскошное лобби дворца, украшенное римскими статуями. — И вы всю эту красоту сделали своими тонкими пальчиками? — Кастор с восхищением рассматривает композицию «Дама и рыцарь». — Восхитительное мастерство. Я могу приобрести ее? Матушка придет в восторг. В гостиной над камином эта вещь займет лучшее положение, и все гости немедленно станут ей любоваться. Айрис кивает. Щеки ее розовеют, зеленые глаза довольно блестят — она в своей стихии мужского внимания и обожания. Морис Мракс, неизменно следующий за ней по пятам, то и дело бросает на воздыхателей ревнивые взгляды. — Что вы думаете о выставке? — Гермиона равняется со Снейпом, переходящим от одной витрины к другой с ничего не выражающим лицом. — Надо признать, у мисс Пруэтт настоящий талант. Мне так понравилась дама в средневековом платье и чепце — просто прелесть! Снейп приподнимает брови. — Грейнджер, ради Мерлина, прекратите делать вид, будто вам нравится эта безвкусица. — Сэр, но мне действительно нравятся статуэтки. — Гермиона хмурится. Как будто он каждый день ходит в музей, чтобы так невозмутимо рассуждать о вкусе! — И уверена, будь здесь ваша прелестная баронесса, вы бы тотчас поменяли свое мнение. — Я не меняю свое мнение. — Это я знаю, сэр. — Гермиона поворачивается к нему спиной, сердито поджав губы. Выставка проходит едва ли не успешнее суда, и посетители во главе с Айрис расходятся лишь к половине девятого вечера. Джулиан приглашает всех к себе на субботний вечер, Айрис убеждает заглянуть к ней в пятницу на утренний кофе, а Кастор предлагает желающим отправиться на военные маневры. Едва войдя в дом, Гермиона скидывает туфли, что натерли ноги, и босиком поднимается наверх. Констанция готовит ужин на кухне, и ее короткое «Иду, мисс!» разносится по дому. Снейп останавливается на площадке у спален и вынимает из кармана камзола сверток из синего атласа. — Кажется, вам понравилась эта безделица. Гермиона осторожно разворачивает ткань: в ее ладони лежит та самая статуэтка суровой дамы в средневековом чепце. — Сэр! — Я подумал, это послужит приятным напоминанием о дне, когда Гермиона Грейнджер победила Визенгамот. Гермиона смущенно улыбается, и черные глаза Снейпа становятся теплее, но искорки насмешки не исчезают из них. — Мне давным-давно не дарили подарки. Родители не считаются. Большое спасибо, сэр. Я поставлю ее на каминную полку. — Куда угодно, главное — подальше от моих глаз. — Снейп проводит рукой по волосам. Он еще неважно себя чувствует после оспы и наверняка устал. — Предлагаю спуститься к ужину, а затем вы мне почитаете. Кроме того, следует обновить список ингредиентов: уверен, у нас закончились рога жука-носорога. Гермиона смотрит на него недоверчиво. — Вы же смеялись надо мной, и… — Вы действительно забавно читаете, Грейнджер, — торопливо перебивает ее Снейп. — Но мне это, как ни странно, нравится. Гермиона, недоумевая, возмущенно скрещивает руки на груди. — И почему вы сразу не сказали об этом? — Вы забавно выглядите, когда сердитесь. — Снейп усмехается лишь уголками губ. — Вы похожи на нахохлившуюся сову, которую разбудили посреди ночи и заставили нести письмо черт знает куда. Гермиона уже собирается вспылить, когда поднявшаяся по лестнице Констанция, запыхавшись, вручает ей письмо с печатью в виде головы змеи. Вскрыв его и пробежав по строкам, Гермиона взволнованно произносит: — Корвин Мракс просит моей помощи, сэр. Он хочет, чтобы я помогла ему выиграть суд против Певерелла и вернуть фамильное кольцо Мраксам. Это также одна из задач, поставленная Министерством, так что отказываться нельзя. Взгляните. Снейп быстро просматривает письмо и качает головой. — Мракс, насколько мне удалось сложить о нем впечатление, довольно опасный человек. Он замкнут, достаточно искусен в магии, кроме того — он змееуст, как мы узнали давно из вашего справочника. Одна вы к нему точно не отправитесь, Грейнджер. Хватит с вас подпольных торговцев. Напишите ему, что готовы встретиться завтра в пять вечера и что будете в сопровождении вашего учителя. Кроме того, я бы хотел попросить вас об одной услуге. Гермиона останавливается в дверях спальни, уже поворачивая ручку. — Да, сэр? — Будьте так любезны, посетите со мной прием у баронессы. — Снейп словно изучает ее реакцию на просьбу. — На чтение к Свифту придут многие, а я могу оказаться слишком занят, чтобы послушать, о чем судачат вокруг. Гермиона пожимает плечами, прижимая статуэтку к груди и толкая дверь. Меньше всего ей хочется видеть Снейпа в компании баронессы. — Если вам так угодно — хорошо, сэр. …Особняк Мраксов производит впечатление дома, давно забытого владельцами. Перешагнув порог, Гермиона оказывается в темном затхлом помещении с черным деревянным паркетом и красными шторами на маленьких окнах. Эльф проводит их за собой через холл с лестницей, и они оказываются в большом мрачном кабинете с ярко горящим камином. Мракс поднимается им навстречу из низкого потрепанного кресла. Он похож не то на медведя, не то на снежного человека из сказок — огромный, суровый и пугающий. От него слабо пахнет огневиски. — Мисс Грейнджер. — Мракс окидывает ее внимательным взглядом с ног до головы, и Гермиона невольно поеживается. — Не бойтесь, я вас не трону — пока что. А это и есть ваш учитель? Чему он вас учит? Из таких выходят великолепные развратники. И Мракс неприятно сально улыбается, блестя глазами. Снейп ничего не произносит, но Мракс вдруг закашливается и подносит руку к горлу. — Надеюсь, я ясно выразился. — Голос Снейпа полон льда. — Предлагаю приступить к делу. Мракс выглядит несколько уязвленным и указывает Гермионе на кресло с ручками в виде львов напротив огромного стола из красного дерева. Снейп делает два шага вперед и останавливается за спиной Гермионы. — Не представляю, как женщине удалось выиграть суд. — Мракс открывает ящик и вытаскивает оттуда конверт и несколько свернутых пергаментов. — Однако полагаю, что раз эта сволочь Певерелл проиграл, вы либо не взяли от него денег, либо шлюха Пруэтт заплатила вам вдвойне. Мое дело проигрышное, но не безнадежное. Сколько бы вы запросили за свои услуги? — Десять галлеонов, сэр. — Всего-то? — Вы можете доплатить мне столько, сколько посчитаете нужным, если мы выиграем дело. — Гм. — Мракс сверлит ее тяжелым взглядом, потом пододвигает на ее край стола все бумаги. — Возьмите их для изучения. Может статься, они непригодны для защиты. Гермиона вертит письма в руках и замечает размашистую подпись лорда Певерелла. — Откуда они у вас? — Украдены. — Сэр, — Гермиона тяжело вздыхает, перебирая письма, — вы предлагаете мне строить защиту на украденных документах? Вы же понимаете, что суд откроет дело по этому вопросу? Мракс зло сверкает глазами. — Украденное дитя не перестает быть родным для матери, — произносит он, жуя губами. — Равно как и новая матерь не становится для него родной, мисс Грейнджер. Украдены или нет — документы полны улик, пусть и неявных. Певерелл имеет обширные связи, я таковыми похвастаться не могу; кроме того, если вчера вы произвели фурор и застали судей врасплох, то второй раз такой трюк может не сработать. Визенгамот любит деньги, и эта свинья Паркинсон купается в золоте и шлюхах. Гермиона убирает бумаги в сумочку и поднимается с неудобного кресла. Мракс наблюдает за ней с видимым недоверием. — Я сделаю все, что в моих силах, сэр. Доброго вечера. Мракс не прощается, лишь кивком указывает на дверь и хлопает в ладони. На мгновение его взгляд, полный ненависти, задерживается на Снейпе. Дрожащий домовой эльф немедленно появляется перед Гермионой и склоняется до самого подола ее розового платья. — Идите за мной, — тихо произносит эльф. — Сюда, госпожа. Гермиона и следующий за ней Снейп снова оказываются в темном холле с красными плотными шторами. Гермиона только сейчас ощущает, как вспотели ее ладони, и наконец позволяет себе выдохнуть. — Элизабет? Хрупкая фигура на верхнем этаже лестницы быстро спускается вниз, но останавливается на последнем пролете. Гермиона рассматривает девушку с сожалением и любопытством: тонкая, бледная, почти прозрачная — она резко контрастирует с мрачным духом особняка, кажется призраком. — Прошу прощения. — Девушка прячет руки за спиной. — Я думала, Элизабет, моя гувернантка, вернулась. И она взбегает наверх так же стремительно, как спускалась, словно испуганная лань. Оказавшись на улице и с наслаждением вдохнув теплый июньский ветер, Гермиона вдруг вспоминает странное поведение Мракса в кабинете и поворачивается к Снейпу, сосредоточенно шагающему рядом с ней, держа руку на эфесе шпаги. — Сэр, вы применяли невербальную магию? — Таким людям необходимо сразу дать понять, что ты из себя представляешь. Мракс прекрасно осведомлен в темной магии, так что я лишь напомнил ему, что он не один разбирается в ней достаточно хорошо. Гермиона приподнимает брови: — А разве для невербальной магии не нужна палочка? — Зависит от ваших способностей. Если развивать их постоянно при наличии определенной склонности к невербальности, то рано или поздно вы сможете управлять магией без палочки, но ограниченно. Для этого требуется сильная концентрация внимания, и это одна из причин, почему я не использовал ее до сих пор в моменты опасности. И я был прав относительно Мракса — вас одну к нему отпускать нельзя. Гермиона рассеянно кивает, продолжая думать о том, с какой стороны подойти к речи на суде. Мысли не оставляют ее и после того, как они со Снейпом добираются до особняка Селвинов и поднимаются вверх по роскошной лестнице с золочеными перилами в небольшую уютную розовую гостиную. Слуги расставляют вазы с фруктами и сладостями, горничная ставит на столики разноцветные напитки в высоких бокалах. Гостей собралось уже около десяти человек, среди которых Гермиона замечает обоих премьер-министров, Малфоя в черном траурном камзоле, держащего за руку свою невесту Иду Розье — прелестную белокурую девушку в изумрудном платье с золотыми кружевами, журналиста Сэмюэла Джонсона, самого Свифта с красным опухшим лицом и Тибериуса Селвина, недовольно обсуждающего какие-то важные дела с Эдуардом Монтегю. Баронесса, с темно-красными лентами в золотистых волосах, в темно-красном платье такого же оттенка, немедленно спешит им навстречу, стоит лакею доложить об их прибытии. — Я безумно рада вас видеть живым и здоровым! — восклицает она вполне искренне и, чуть смутившись, подает Снейпу руку в серебристой перчатке. — Вы выглядите так, словно и не болели. Гермиона смотрит в лицо этой красивой благородной женщины, затем — на ее тонкую изящную руку, к которой Снейп едва прикасается губами, улыбнувшись, и ее охватывает жар и болезненное ноющее ощущение где-то в желудке. Точно такое же она испытывала, когда Рон начал встречаться с Лавандой и целоваться с ней на каждой ступени и на каждом углу. Осознание, что она действительно ревнует Снейпа к баронессе, на мгновение приковывает ее к месту и лишает возможности двигаться. Мерлин святой! — Добро пожаловать, мисс Грейнджер. — На лице Софии не отражается ни капли неприязни, только добродушие. — Я знаю, что мистер Снейп обязан вам тем, что сейчас стоит на ногах, ведь он не доверяет колдомедикам из Мунго. Гермиона словно во сне пожимает пальцы баронессы и коротко кивает. Язык прочно прилипает к нёбу и не собирается отлипать. Мысли путаются в голове, хаотично несутся в разные стороны. Нет, глупости, не может же она всерьез быть увлечена Снейпом! Это просто уязвленное чувство справедливости: она возилась с ним почти шесть суток, выслушивая ворчание и упреки, рисковала собой — и не получила ничего, кроме насмешливого извинения в ночи, в то время как София без труда получает поцелуй, мягкий теплый взгляд темных глаз, заботливость, звучащую в голосе так непривычно, и все внимание. Минуты, часы внимания. Драккл раздери, как же ее раздражают мужчины! — Жаль, что Айрис не смогла приехать. — София взмахивает рукой в сторону столиков с угощениями. — Пирожные отменные: особые, французские. И груши великолепны, очень рекомендую. А справа — видите? — засахаренные апельсины и фиалки. Вы когда-нибудь пробовали засахаренные фиалки? Снейп насмешливо замечает: — Довольно опасный десерт, который приводит к движению желчи и отравлениям. Я бы на вашем месте поостерегся. — Вас послушать — так и дышать опасно, — София касается его плеча, рассмеявшись. — Благодарю вас за настойки, господин аптекарь, я совершенно забыла про головную боль и плохой сон. — Рад это слышать, — и Снейп берет ее за руку. Щеки Софии розовеют, а Гермиона поспешно проходит к столику с засахаренными фруктами и досадливо пробует фиалку. На вкус она кисло-сладкая, с легкой горчинкой. Гермиона решительно набирает в тарталетку засахаренные груши и садится на диванчик в самом конце гостиной рядом с Эдуардом Монтегю. Мама всегда говорила, что сладкое отлично помогает при плохом настроении. — Мисс Грейнджер, наша талантливая спасительница нюхлеров. — Монтегю расплывается в улыбке, внимательно глядя на нее. — Но я вижу огорчение в ваших прелестных глазах. Вы чем-то расстроены? — Нет, сэр. Немного устала после вчерашнего суда. — Гермиона старается выглядеть жизнерадостно и, достав из сумочки веер, расшитый фиолетовым бисером, обмахивает пылающее лицо, чтобы немного прийти в себя, а потом увлекается грушами. Мерлиновы кальсоны! Неужели женщина может испытывать такую бурю эмоций по отношению к человеку, который постоянно указывает ей ее место и не воспринимает всерьез. Даже эту статуэтку он вручил ей с усмешкой, чтобы она запомнила день, когда «женщина победила в суде». Разумеется! Куда уж женщинам до мастера шпаги и трав! Гости рассаживаются по местам — Снейп справа от баронессы, которая немедленно кладет свою руку поверх его запястья, — и наступает тишина. Прокашлявшись, Свифт начинает чтение: для сегодняшнего вечера он выбирает «Путешествия в стране лилипутов», и его торжественный и глубокий голос со старческими дребезжащими нотами заполняет гостиную. Гермиона разрешает себе думать только о том, что она слушает настоящего Джонатана Свифта, читающего свой собственный роман. Уже хотя бы ради этого стоило соглашаться на задание Министерства. В перерыве между чтением Гермиона вдруг замечает в окне Малфоя, расхаживающего в саду с сигарой. Его невеста Ида стоит недалеко от Гермионы и кокетничает с премьер-министром Диггори. — А ваш старший брат, говорят, снова в плаванье ушел, в Вирджинию? — любопытствует баронесса, держа в руке бокал с виноградным соком. — Какие они храбрые, мужчины! Я бы побоялась даже взойти на корабль, не то что управлять им. А вы, господин аптекарь? — Вы же знаете, что я скрываю свое пиратское прошлое. Баронесса смеется, и Гермиона раздраженно отворачивается, оставшись одна. И тогда, проверив, что бутылек с зельем исчезновения таится в корсаже, она незаметно спускается в сад и прячется за колонной. Залпом выпив горьковатое зелье, Гермиона замечает, как Малфой, оглядевшись, направляется в ее сторону. Из-за соседней колонны выходит человек в капюшоне, но Гермиона узнает его по огромному рубиновому перстню. Архиепископ. — Две капли — и Уолпол наш. Сегодня или на охоте, но как можно скорее. Внушите ему, что нам необходимо начинать настоящую войну и разворачивать военные действия. Пока Георг будет занят испанцами, мы ослабим его внимание, а тем временем Чарльз соберет войска — он неплохо осведомлен в происходящем благодаря одной особе. — Сегодня слишком мало людей, чтобы действовать незаметно. Диггори на вашей стороне? — Да. Однако он колеблется и утверждает, что выберет то, что ценнее для Англии. Старый лис Певерелл тоже не так прост, но сейчас, слава Мерлину, немного занят личными вопросами, а не французскими интригами. Постарайтесь надавить на Паркинсона, чтобы дело Певерелла не соскочило с рассмотрения — я не поскуплюсь на деньги. Уберем Уолпола и Певерелла — и дорога станет свободна; впрочем, остается мадам Лестрейндж, но я уверен, что у нее другие заботы. Однако стоит испытать и легкий путь устранения монарха, и охота — прекрасный случай: личная охрана Георга любит золотишко. Дождавшись, пока они оба уйдут, Гермиона выпивает возвращающее зелье и вдруг сталкивается лицом к лицу с Олливандером. — Что вы здесь делаете? — шепчет она, надеясь, что их никто не видит. — Вы разве приглашены? — Я работник Министерства, мисс, и у меня свои задачи, но иногда наши пути пересекаются. — Олливандер блестит глазами в сумраке лестницы. — И я принес вам письмо. Некоторое время мне придется отсутствовать: отправляюсь в другой век, так что будьте начеку. Дела идут не лучшим образом. Гермиона уже не слышит его последние слова, потому что вдруг понимает, от кого это письмо, и, остановившись на лестнице, медленно разворачивает листок. Неровный почерк Рона выглядит совсем неестественным и простоватым в окружении богатого убранства особняка. «Не знаю, с чего начать, выбросил три листа, ты бы разозлилась, что я перевожу пергамент. Прошло уже три месяца, и я схожу с ума. Ни минуты не сомневался, что ты поступишь, как считаешь нужным, не думая обо мне и о нас. А может, ты правильно поступила. Мы зашли в тупик, да? Ты ведь поэтому сбежала? А совсем не из-за домовых эльфов, хотя, конечно, из-за них. Как там этот хмырь Снейп? Запихну его головой в котел, если хоть раз оскорбил тебя. Гермиона, возвращайся. В Министерстве какие-то подпольные игры, и я устал быть один. Дома пусто. И очень пыльно. Третью неделю ем у Поттеров, Джинни в ярости. Твой Рон». Ступени расплываются у нее перед глазами. Гермиона вцепляется в золоченые перила и прикрывает глаза, просто приказывая себе не плакать. Ее не должны видеть плачущей. Стиснув зубы, Гермиона несколько секунд пытается справиться с дыханием, а потом прячет письмо в сумочку. — Сэр, я могу на минутку отвлечь вас от общества баронессы? — Эта улыбка дается ей с большим трудом, чем решение принять предложение Министерства. Снейп недовольно хмурится, подходя вслед за Гермионой к окну. София провожает его слегка обеспокоенным взглядом. — Мне нужно вернуться домой, сэр. Он недоуменно приподнимает брови, вглядываясь в ее лицо. — Сейчас? — Да. — Грейнджер… — Мне нужно вернуться домой, — произносит Гермиона, чеканя голосом каждое слово и срываясь в шепот. Снейп перед ней расплывается в одно черно-синее пятно. — Пожалуйста. Я воспользуюсь летучим порохом. Хорошего вечера, сэр. В зале на первом этаже гостям, отправляющимся прямиком домой, предоставлен один из каминов, украшенный голубыми лентами. Забыв снять перчатку, Гермиона зачерпывает горсть пороха и, шагнув в камин, громко произносит: — Аппер-Фледжи! Особняк баронессы исчезает в водовороте красок.

Морис

Беата вбегает в его комнату и тихонечко затворяет за собой дверь. Ее лицо покрыто болезненным румянцем, но глаза полны решимости. — Морис, ради всего святого, мне нужно увидеть Поллукса. — Беата ластится к нему, как кошка, выпрашивающая молока. — Прямо сейчас! — Невозможно. Час уже поздний, и отец может нас заметить. — Морис закрывает книгу и выпрямляется. — Что за спешка? — Поллукс написал мне письмо: его отправляют в гарнизон на Панамский перешеек. — Беата прижимает к груди листок пергамента. — Мерлин знает когда мы встретимся в следующий раз. Я должна его увидеть, Морис. И мне все равно, что скажет отец: пусть убьет меня, пусть посадит в подземелье — мне нет жизни в этом проклятом доме. Морис поднимается и, отложив книгу, изучает лицо сестры. Всегда тихая и робкая, сейчас она полна желания настоять на своем во что бы то ни стало. Возможно, ее чувства к Поллуксу — настоящее исцеление от затхлости и мрачности их дома. Они трансгрессируют к особняку Блэков и сразу проходят за лакеем в голубую гостиную, где уже собралось все семейство: Кастор, непривычно мрачный и нервный, расхаживает по зале; его мать дает последние наставления младшему сыну, бледному, но старающемуся держаться со всей хваленой блэковской храбростью. — Беата! — восклицает тот, увидев ее возле себя. — Вы все-таки пришли, и как вы красивы сегодня! — Я принесла вам амулет, на счастье и удачу. — Беата разворачивает отрез бархата. На синей ткани лежит белая птица — та самая брошь, подаренная ей Айрис во время случайной и роковой встречи. — Она убережет вас от всех несчастий, только храните ее поближе к сердцу. Проводы младшего Блэка затягиваются на два часа, и когда Морис с Беатой возвращаются домой, особняк уже оказывается погруженным в сонную тишину. Отец, хвала Мерлину, не выходил из кабинета. После исчезновения гувернантки отец совершенно замкнулся в себе и хорошенько налегает на огневиски. И тогда Мориса вдруг осеняет невероятная идея. — Ты боишься змей? — Я не знаю. Я никогда их не видела, только в учебнике. — Беата пожимает плечами, глядя на него недоуменно. — Почему ты спрашиваешь? Морис молча берет ее за руку и осторожно проводит за собой вниз по лестнице, до самого кабинета отца. Толкнув дверь, он тихо, едва дыша, заходит внутрь и, вынув палочку, произносит: — Люмос! Иди за мной, Беата. Вы с гувернанткой изучали василисков? — Да. — Помнишь, что у Салазара Слизерина был василиск? — Морис, но это же детская сказка! — Послушай. — Морис разворачивается к ней и чуть опускает палочку, освещая лицо сестры. Ее большие глаза испуганно блестят. — Отец выращивает василиска в комнате позади кабинета и говорит с ним, он — змееуст, но этого дара я, увы, лишен. Значит, он перешел к тебе. Попробуй заговорить с ним. — С василиском? — Беата начинает пятиться, но Морис хватает ее за локоть и с силой удерживает. — Ты с ума сошел! Морис вталкивает ее в комнату с огромным террариумом, где василиск, уже выросший за последние дни, сразу поворачивает к ним свою безглазую морду и втягивает носом воздух. — Прикажи ему что угодно, — шепотом произносит Морис, положив руки на плечи Беаты. — Не бойся, я рядом. С тобой ничего не случится, даю слово. Беата несколько секунд сдавленно молчит, затем громко вздыхает, и с ее губ срывается странное шипение. Василиск водит головой, словно прислушиваясь, а затем сворачивается кольцами на полу террариума. Морис переводит взгляд на сестру. — Ты приказала ему так сделать? — Да. — Беата смотрит на него ошеломленно. — Получается, я могу говорить со змеями? Но, Морис, как это возможно? Позади них вдруг раздаются шаги, и в комнате вспыхивают свечи. Мрачная фигура отца высится в дверном проеме. — Эльф доложил, что вы пришли в мой кабинет. — Отец усмехается, рассматривая Беату так, словно никогда не видел прежде. — Так вот, значит, кому достался редкий дар великого Салазара. Тщедушной никчемной девчонке, которая не способна выучить до конца свои уроки. Поистине плевок судьбы мне в лицо! Убирайтесь оба вон — и немедленно спать! Беата, прошмыгнув мимо него, выбегает из кабинета. Морис остается наедине с отцом, стоя напротив его звериной фигуры и с бессилием сжимая кулаки. Если бы он умел говорить со змеями, то немедленно натравил бы василиска на того, кто является еще большим чудовищем. — Жалкий щенок, ты недостоин даже своей сестры; стоит задуматься, не жениться ли мне на ней самому. — Отец презрительно смеется. — Я снова начинаю задумываться, а не раздвигала ли твоя мать ноги перед кучером. Или лакеем? Был у нас такой, шустрый, сволочь. Я его продал на плантации — надеюсь, там он и подох. Отправляйся спать! И чтобы завтра утром в восемь ты уже ждал господина Везле в Лондоне. Сколько будешь просить за лозу? — Тридцать фунтов за бушель, — произносит Морис сквозь зубы, не глядя на отца. — Могу поднять выше. — Поторгуйся. — Отец поворачивается к нему спиной. — Да смотри не прогадай. Утренний Лондон всегда раздражает Мориса: шумный, суетливый, с кричащими разносчиками газет и бранящимися торговками — он напоминает огромную воскресную ярмарку, но никак не столичный город. Протиснувшись сквозь толпу, Морис наконец толкает дверь в чайный салон «Роза Тюдоров» и, сняв шляпу, отряхивает плащ от невидимых пылинок. Господин Везле, известный виноторговец и любитель хорошенько выпить, ждет его за дальним столиком, хотя часы показывают только без четверти восемь. — Вы, как всегда, пунктуальны. — Везле проводит пальцами по длинным усам, постриженным на французский манер. — Что, несомненно, приятно и довольно редко встречается. Не хотите ли позавтракать? Морис не отказывается. С Айрис он встретится только около одиннадцати на Линкольнс-инн-Филдс, так что стоит подкрепиться, хотя ко вкусу еды он совершенно безразличен. Они заказывают два английских завтрака и чайник индийского чая на двоих — так, разумеется, выгоднее. — Признаться, я сперва решил, что вы дерзите своими ценами на мускат и шардоне. — Везле изящно разрезает поджаренную кровяную колбасу. — Но позавчера мне довелось побывать на плантации у Саффолка, и я пришел в ужас. Лоза не обработана, да еще и удобрена лошадиным навозом и полита овечьей мочой. Представляете себе запашок и возможный привкус вина? Морис смеется. Упрямство герцогов Саффолкских относительно овечьей мочи воистину непоколебимо. — Я готов предложить вам двадцать фунтов за бушель. — Везле смотрит на него с хитрой улыбкой. — Но открыт вашим предложениям. Послезавтра июль, качество лозы уже видно невооруженным глазом. — Тридцать. — Двадцать пять. — Договорились. Не хотите прикупить южный участок, расположенный сразу за вашей плантацией сорта Ортега? Отдают за сущие копейки, а вы смогли бы увеличить урожай; правда, почву придется хорошенько удобрить и переработать. Однако погодите качать головой: бывший владелец собирается продавать землю фермеру, разводящему овец. Не думаю, что это лучшее соседство. Морис чертыхается. Разумеется! Овцы будут поедать виноград, а поставить сплошной забор нельзя — нужен свет. С другой стороны, можно выставить двойную преграду, но тогда придется пересаживать растения. — Порекомендуйте меня продавцу и спросите цену: я отдам вам десять процентов с покупки. — Морис залпом допивает терпкий чай. — Не желаю, чтобы моя лоза воняла овцами. Подписав предварительный договор с Везле, Морис выходит из салона и, надев шляпу, направляется в сторону Линкольнс-Инн-Филдс, где располагается театр. Новый спектакль ставит сам наследный принц Фредерик, и Айрис выступает как создатель костюмов для постановки. — Все идет замечательно. — Она встречает его в фойе в лиловом атласном плаще поверх белого платья и горячо сжимает его руку. — Я в восторге! Премьера уже на следующей неделе. Его высочество одобрил все мои эскизы и выбор ткани. Хотите взглянуть? Морис проходит вслед за Айрис в небольшой театральный зал и находит его вульгарным. Его скромное знакомство с театром ограничилось посещением Ковент-Гардена три года назад — давали Перселла, — и на этом его познание театрального искусства закончилось. Однако в Ковент-Гардене присутствуют лишь аристократы и зажиточные буржуа, в театрах вроде Линкольнс-Инна весь раек занимают слуги, студенты, ремесленники — словом, те, кто едва наскребает пару пенсов на билет. Наследного принца это не смущает — он сделает что угодно, лишь бы вопреки своему царствующему отцу. — И принц собирается ставить пьесу в этом убожестве? — интересуется Морис, рассматривая грубые деревянные скамьи, занимающие весь партер, если его можно так назвать. Единственные приличные кресла стоят в бельэтаже, где всего два ряда, а первый и второй ярусы полны дешевых стульев с покосившимися и явно скрипучими ножками. — Или, предположу, пьеса повествует о какой-то морали для обездоленных? Айрис поворачивается к нему и одаривает укоризненным и сердитым взглядом. — Вы забываете, что подобные театры и задуманы для нравственного воспитания, — произносит она тихо. — Откуда бедному люду, занятому работой с утра до позднего вечера, узнавать о добродетелях и хороших манерах? Вспомните месье Вольтера… — Ваш месье Вольтер так же далек от бедного люда, как я от поста премьер-министра, — насмешливо замечает Морис. — Так о чем пьеса принца? — Я обещала держать подробности в тайне. — Айрис взмахом руки подзывает рабочего, вешающего занавес. — Любезный, розовый атлас следует повесить между красным и синим, а не белым. И где мадам Барлоу? Я хочу проверить готовность платьев для главной роли. — В гримерной комнате на третьем этаже. — Рабочий задумчиво чешет затылок. — Кажется, что-то напутали с длиной платья, но вы, мисс, лучше уточните сами. Морис терпеливо дожидается, пока Айрис разберется со всеми неурядицами горе-постановщиков, сидя на скамье первого ряда. Ошеломленное лицо Беаты снова проплывает перед глазами, и Морис думает, что теперь отец будет следить за ней еще пристальнее. Впрочем, покидать дом ей незачем, раз младшего Блэка отправили воевать. — Да, я получила от Кастора письмо. — Айрис берет его под руку, завязав ленты шляпы под подбородком, и они выходят в парк, расположенный вокруг театра. — Бедняжка Поллукс! Морис смотрит на нее искоса, вновь испытывая непреодолимое желание снять с нее и лиловый плащ, и платье, и все, что окажется под ним, — и просто прикасаться к обнаженной коже. Но, сглотнув, он произносит: — Объясните мне, почему на войну отправляется младший брат взамен старшего. — Миссис Блэк когда-то потребовала неприкосновенности для сына из-за ранений мистера Блэка, но Поллукс тогда не родился, и на него это требование не распространилось, увы. — Айрис с сожалением рассматривает пробегающих мимо оборванных детей, играющих палками, словно шпагами. — А вы сегодня выглядите озадаченным. Что-то случилось дома? — Напротив. Фермер по соседству с виноградниками продает землю, и ходят слухи, что вместо пчел там поселятся овцы. Полагаю, проще выкупить землю, чем терпеть овец, как вы думаете? Айрис останавливается и лукаво смотрит на него из-под полы шляпки. — Вы действительно спрашиваете мое мнение или это простая вежливость? — Скорее, учусь интересоваться чужим мнением. Что, если однажды мне придется жениться? Айрис кокетливо смеется, на секунду опустив глаза, и Морис неожиданно для себя спрашивает: — Мерлина ради, зачем я вам нужен? Я задаюсь этим вопросом по несколько раз в день, и я уже спрашивал вас, но никак не могу услышать ответ, который бы меня удовлетворил. Что я могу вам дать? Я сам себя толком не знаю. Мне все больше кажется, что я для вас некая забавная и загадочная зверушка, наигравшись с которой удобнее всего будет выбросить ее подальше от дома, чтобы ненароком не нашла обратный путь. Айрис, вы спрашивали, люблю ли я вас. А вы сами меня любите? Айрис останавливается, и Морис останавливается вместе с ней. Они оказываются на пустынной дорожке парка, скрытые от глаз увядающими кустами сирени и жимолости. — Мы оба не то, чем кажемся, — произносит Айрис твердо, без нотки кокетства или игры. — Неужели вы полагаете, я бы стала ввязываться в опасную игру с Блэками за спиной вашего отца, если бы не хотела быть с вами? Бросьте сомневаться. — Так вы меня любите? Вместо ответа Айрис целует его, и ее рыжие локоны щекочут его щеку. Ее кожа пахнет мускусом и немножко жасмином, а губы на вкус сладкие, словно намазаны медом. Наверное, новомодные мази — чего только не придумают, чтобы женщины тратили деньги! — Пойдемте, мы опоздаем на встречу. — Айрис вытаскивает из сумочки крошечное зеркальце и придирчиво рассматривает себя несколько секунд. — Я говорила, что меня ждут на предварительном просмотре выставки моих платьев? Здесь недалеко: несколько улиц до Вестминстера. Или давайте возьмем экипаж. Морис вдруг берет ее за руку и глухо произносит: — Беата — змееуст. И я уверен, что отец больше не спустит с нее глаз. Может статься, он действительно сам на ней женится — я видел, как заинтересованно он смотрел на нее ночью. Айрис бледнеет. — Вы говорите чудовищные вещи. — Если я прав, меня выкинут из дома без гроша. Я буду нищ, как церковная крыса, понимаете? Это ударит по вашей репутации, Айрис, и вы это прекрасно знаете, а вы сейчас и так не в лучших отношениях ни с вашим дядей, ни с семьей. Айрис молчит, позволяя прохожему побыстрее пройти мимо них, и играет зонтиком от солнца. — Дядя отказал мне от дома, — произносит она насмешливо. — Пускай. Я не желаю быть связана с человеком, для которого имя и деньги важнее жизни кого бы то ни было. Но относительно вашего положения… Я ненавижу скандалы, и брат, увы, не на моей стороне. У вас есть хоть какая-нибудь идея? Украдем Беату — и спрячем ее. Что сделает ваш отец? — Вернет ее назад согласно закону. Моя сестра несовершеннолетняя. Вы только ввяжетесь в очередной скандал. Айрис растерянно поправляет шляпку, и в глазах ее отражаются хаотично бегающие мысли. — Тогда что же нам делать? Ах, как некстати разразилась эта чертова война! Морис сжимает зубы. Врать бессмысленно — никакой идеи у него нет, кроме одной и самой страшной. — Убить отца. — Морис! — Послушайте: но ведь это убийство во благо всем. — Морис склоняется к ее лицу, шепча слова быстро-быстро. — Мир очистится от мрази, которая только и делает, что жрет, спит, выпивает, унижает, насилует — зачем сохранять ей жизнь? Вы знаете, что он делал с моей матерью? Айрис делает шаг назад, ее зеленые глаза смотрят взволнованно и впервые — испуганно. — Морис, перестаньте. Во благо или нет — но кровь собственного отца останется на ваших руках. Вы не должны вершить самосуд, слышите? Я не хочу жить с убийцей. В конце концов — какая разница, что скажут люди? Зачем мы так долго чего-то ждем? Мы можем обвенчаться хоть завтра. У меня есть средства… — Нет! Морис выкрикивает слово так громко, что Айрис прижимает ладони к ушам, а играющие на лужайке дети оглядываются на них с любопытством. Ярость на мгновение захватывает его целиком, мешая взять себя в руки и совладать с собой. Он не станет унижаться, он не станет посмешищем и предметом сплетен — с него довольно домашних унижений. Он не станет жить, как содержанка, на средства женщины! — Переберемся в Лондон, здесь есть работа, — увещевает Айрис тихо, часто дыша от волнения. — Вы найдете что-нибудь, я уверена! В Министерстве всегда есть должности — а меня знают, и… — Нет! Получить работу только потому, что за него попросит женщина! Никогда. — Думаю, нам стоит перестать рисовать иллюзии на воде, мисс Пруэтт. — Морис поправляет шляпу, не глядя на Айрис. — Мы из разных миров, с разными возможностями. Я ценю вашу попытку вытащить меня из клетки, но боюсь, моя гордость не выдержит испытаний. Я слаб, мисс Пруэтт. Я, возможно, потерянный человек. Но я желаю вам счастья — в конце концов, вы его заслуживаете больше, чем я. Оставьте меня, прошу вас, и не стоит больше искать со мной встречи. Я приведу вас во тьму, а вы нуждаетесь в свете. Вернувшись домой, Морис первым делом задумывает избавиться от домового эльфа — главного приспешника отца. И Беата, способная управлять василиском, может сыграть не последнюю роль в его плане. Остается только продумать все до мелочей.

Филипп

Чарльз похлопывает лошадь по холке, спрыгнув на мостовую перед зданием, построенным в стиле итальянского барокко и выкрашенным голубой краской. — Вот и ваше пристанище на несколько дней, пока мисс Аббот не решит свои дела. — Чарльз привязывает лошадь к коновязи. — Заведение приличное, цена не так и высока для гостиницы неподалеку от Колизея. Уверен, что лишние десять шиллингов стоят того, чтобы вас не обобрали до нитки, как это случается в других частях Рима. Филипп вытирает платком пот с висков и облизывает сухие губы. Немилосердное итальянское солнце прожигает его насквозь, проникая сквозь рубашку. — Вы бледны. — Он подает руку Джемме, помогая спуститься на землю. — Как вы себя чувствуете? — Немного ноет рука. — Она благодарит его лишь взглядом. — К обеду пройдет, не беспокойтесь. Пойдемте снимем комнаты: я мечтаю о прохладной ванне с травами и вам советую ее принять. Филипп отстегивает седельную сумку и ворчливо замечает: — Я бы принял сейчас озеро где-нибудь за Эдинбургом. Не понимаю, как можно существовать в таком пекле! Страшно представить, что здесь еще и работают — особенно врачи. Проводить операции при такой жаре по меньшей мере опасно, а риск развития инфекций немедленно возрастает. Джемма звонко смеется, похлопывая его по плечу. — Все северяне так говорят, поверьте. Кто не родился под итальянским небом, обречен страдать от его пронзительной любви, считая ее мукой, а ведь поглядите вокруг — разве можно представить себе все великолепие Рима без солнца? Нет, немыслимо. Солнце и Рим — братья, и так было и будет всегда. Но да, варвары вроде вас, прибывая в столицу, жалуются на «беспощадную имперскую жаровню». Ваше высочество, вам нужна еще какая-нибудь помощь? Чарльз снимает перчатки и убирает их в карманы камзола, покрытого дорожной пылью. Он тоже взмок и явно желает отдохнуть после целого дня верхом. — Вечером у меня назначена встреча с одним из поверенных в Ватикане. Если господин Принц желает составить мне компанию, я буду рад. У вас, кажется, аудиенция у кардинала Саверио? — Да, я должен прийти не позже восьми, до вечерней мессы. — Филипп кивает конюху, и тот проворно уводит лошадей в конюшню. — Если вы не возражаете, мы можем встретиться у Колизея около семи и немного прогуляться, пока мисс Аббот собирается принимать ванну. Между прочим, будьте осторожны, если соберетесь добавлять лед — переохладите почки. Джемма изящно закатывает глаза и проходит вперед него в здание гостиницы. Они выбирают комнаты на третьем этаже, расположенные рядом друг с другом, с широкими окнами и не менее широкими кроватями с балдахином. — Здесь вполне возможно расположить целую семью нашего сапожника Петера из Аппер-Фледжи. — Джемма заглядывает в его комнату, когда Филипп только принимается распаковывать вещи, чтобы найти чистую рубашку и щетку для камзола. — Поместятся все шестеро, как вы считаете? Филипп усмехается. — Пожалуй. Учитывая, что Петер займет треть кровати, а его четверо детей и щуплая жена — две остальные. И еще собачка — в прошлом месяце она разорвала мне сапог. Джемма прячет руки за спину и, нервно покусав губы, замечает: — Я хотела извиниться перед вами, Филипп. Он небрежно кидает рубашку на спинку кресла и переводит взгляд на девушку. Она стоит ровно, выпрямившись, словно слова даются ей с трудом. Разумеется — племянница архиепископа сочла нужным извиняться перед студентишкой. — Вы? Святые небеса, что-то случилось? Нас ждет апокалипсис? — Прекратите язвить. — Она разом вспыхивает, но тут же берет себя в руки. — Я была довольна резка с вами, и… — Резки? Вы были готовы меня убить — раз, вы втянули меня в смертельные игры с самонадеянным принцем — два, теперь по вашей милости я еще начну считаться якобитом, не дай Мерлин — представляете, как это может ударить по моей репутации? — Филипп хмурится, позволяя эмоциям выплеснуться наружу. — Или по моей жизни, если королевские ищейки возьмут след или если его преосвященство решит, что я недостаточно благодарен ему за мое детство. Джемма сжимает губы, и все ее лицо морщится, но Филипп не находит его некрасивым, напротив, оно внезапно возвращает его в редкие счастливые моменты прошлого, когда архиепископский дворец казался одним огромным миром. И его негодование разом стихает. — Оказывается, вы все тот же несносный дерзкий мальчишка, который поставил мне подножку в красной комнате. — Ее губы вдруг растягиваются в улыбку, и Джемма протягивает ему руку. — Начнем все сначала? — Пожалуй. — Филипп горячо пожимает ее ладонь. — Но вы все-таки предупреждайте меня заранее, когда соберетесь ввязаться в очередное приключение — я захвачу дорожную аптечку. И возьмите ромашковую настойку, можете добавить в воду, когда станете принимать ванну — она расслабляет. Джемма смеется, и ее щеки чуть розовеют. Филипп вспоминает, какую рожицу она ему состроила, когда Шляпа распределила его в Слизерин, а ее — в Когтевран. В какой-то момент они отдалились друг от друга — но когда? Наверное, на последних курсах Хогвартса. Филипп был одержим фехтованием и мыслями о медицине, Джемма увлеклась искусством и последние два лета почти полностью провела в Италии, изучая Ренессанс, а когда они снова встретились, Филипп чувствовал ее смущение; безусловно, какое-то время она была немножко им увлечена и, может, влюблена, но он никогда не придавал значения ее чувствам, по-прежнему считая лишь своим другом. Кроме того, она — племянница одного из самых влиятельных людей Англии, а он — всего лишь сирота и подкидыш, которому приходится пробивать путь самостоятельно, отражая постоянное желание архиепископа привлечь его лишь на сторону церкви. Но сейчас Джемма открывается ему в ином свете, и Филипп неожиданно находит ее гораздо интереснее Агаты, но и гораздо сложнее. Если Агата казалась ему красивым цветком, который колышется на ветру и который хочется оберегать, то Джемма легко выставляет шипы, как самая непокорная из роз. Такие женщины не каждому по зубам — и Филипп впервые задумывается, насколько крепкие у него зубы. Чарльз слегка задерживается, и у Филиппа оказывается достаточно времени, чтобы обойти громадное здание Колизея, разглядывая его снизу вверх. Сколько жестокости и крови видели эти старые, промытые дождями и высушенные солнцем стены, сколько равнодушия к чужим страданиям и удовольствия от их созерцания. Но в этой жестокости была честность: никто не отрицал, что пришел наблюдать за пролитием крови, никто не прятал глаза. Эта честность лучше того лицемерия, которым прикрыто его столетие, словно вуалью. Улыбаешься в глаза — а потом всаживаешь шпагу в живот. — Пришлось написать несколько срочных писем. — Чарльз ждет его у арки Константина. — Думаю, вы не обиделись — виды здесь прелестные, хотя и жарковато. Пойдемте, духовенство не любит ждать. Они отправляются по широкой улице к колонне Траяна и статуе Марка Аврелия. Рим окружает их запахом старины, и древний Форум словно возвращает в то время, когда императоры ездили по улицам на колесницах. — Как чувствует себя мисс Аббот? — Превосходно. — Вы действительно настолько глупы, что называете ее своим другом? — Чарльз смотрит на него с негодованием. — Я, к сожалению, давно помолвлен и, хотя мне вполне нравится моя будущая жена, я ни секунды бы не сомневался и предложил мисс Аббот свою руку, будь я свободен. А вы несете чушь о какой-то дружбе. Такая женщина другом быть не может: или женой, или любовницей, или врагом — но не другом. Очнитесь, студент. Филипп фыркает. — Однажды я не ответил на ее чувства, а теперь за ней ухаживает Блэк. Если вы хотя бы немного разбираетесь в своей стране, которую собираетесь отвоевывать, то должны представлять себе, что такое Блэки. — Невозможные красавцы с золотом в огромных сундуках и связями по всей Англии? — Разумеется. — Вздор. — Чарльз поправляет хвостик парика. Вид у него щегольский. — Женщины, студент, существа удивительные. Ее может любить сколько угодно Блэков, а выйдет она за любимого музыканта без гроша в кармане. Вы просто остолоп, раз когда-то отвергли ее. Вот этого женщины точно не прощают — если захотите исправиться, это может оказаться невозможно. Женская гордость иногда сильнее любви. Филипп пожимает плечами. Ему бы в первую очередь неплохо разобраться в собственных желаниях и жизненном пути, и слава Мерлину, если встреча с кардиналом Антони поможет ему в этом. — Какой удивительный и странный город, — замечает Филипп, когда они пересекают мост Святого Ангела под пристальным взглядом святых. — Самое святое переплетено с самым языческим. Меня окружают римские боги, а из-за угла выглядывает Спаситель. — Да, Рим вечен. Папство приложило невероятно много усилий, чтобы превратить его в католический город, но на одной улице вы увидите груди Венеры, на другой — крылышки Гермеса, на третьей — трезубец Посейдона и водяных нимф, не говоря о скульптурах на площадях. Язычество неистребимо, и мне кажется это довольно естественным. Филипп пожимает плечами. Он видит в язычестве пережитки прошлого, а совсем не прогрессивного настоящего. Папские гвардейцы встречают их на ступенях собора Святого Петра, и здесь их с Чарльзом пути расходятся: принца ждет французский посол, а Филипп проходит через удивительную Сикстинскую капеллу и, чуть не свернув шею на ходу, любуясь фресками, проходит в небольшую приемную, где его уже ожидает кардинал, одетый в темно-красную мантию. — А, мистер Принц, добро пожаловать, — произносит он, складывая ладони на груди в знак приветствия. — Пойдемте со мной, я покажу вам наш скромный дом божий. Я получил письмо от нашего брата, кардинала, и от вашего покровителя, архиепископа Кентерберийского. Значит, вы закончили семинарию? — Да, ваше преосвященство. — Но не решились продолжать духовный путь, а подались во врачевание? — Я закончил третий курс университета. Однако, признаюсь, иногда меня действительно влечет стезя священника. — Филипп задумчиво рассматривает древнегреческие статуи в одной из галерей дворца. — Однако я думаю, что это от страха, что врач из меня выйдет никудышный. Поверьте, такие мысли посещают любого студента медицинского факультета. Для того, чтобы стать священником, я слишком грешен, ваше преосвященство. Я не думаю, что готов отречься от всех соблазнов и искушений мира. Кардинал останавливается и смотрит на него со улыбкой. — Вы честны, сын мой, и это самое главное. Я вижу, что у вас доброе сердце, но вы очень молоды, чтобы понять: материальный мир хрупок и призрачен, божественный — вечен и крепок. Золото не даст вам душевного покоя, какой принесет молитва. Мир врачевания не так и прост: вам придется пробивать свое место под солнцем, прежде чем вы придете к успеху. Этот путь не менее сложен, чем путь к богу вдали от мирской суеты. Филипп кивает на алтарный образ, помещенный в золотую раму и висящий на стене вместе с другими живописными работами: — Разве это не материальная вещь? — Она написана ради служения, ради того, чтобы выразить свою любовь к Господу, а не во имя тщеславия. Мы строим храмы, чтобы прославить имя Господа, чтобы его дом здесь был самым прекрасным из всех существующих — мы делаем это не ради своей выгоды или услады, сын мой. — И тем не менее вы живете среди роскоши. — Филипп рассматривает фигуру Иисуса и обступивших его учеников. — Время странствующих монахов прошло. Время Франциска Ассизского, ходящего в крестьянской рубахе поверх власяницы, прошло. Я понимаю, о чем вы говорите, я благодарен вам за разговор, но я не хочу связывать свою жизнь с Богом. Я хочу быть полезен. Кардинал касается его руки. — Сын мой, вы думаете, что, служа в доме божьем, вы будете бесполезны? Вы представляете, сколько людей приходят сюда со своими горестями? Мы врачуем словом, а не скальпелем. Я глубоко убежден, что врачевание словом гораздо нужнее многим из нас. Филипп качает головой. — Молитва не вырезает опухоль и не уничтожает яд, ваше преосвященство. Вы можете сколько угодно молиться над умирающим ребенком, который случайно съел ядовитый плющ, но только врач спасет его, всего лишь подав настойку полыни. Кардинал снова улыбается, и его улыбка словно и прощает, и понимает, и одновременно — утешает. — Я вижу, что вы еще не готовы вступить в наши ряды, сын мой, однако может наступить момент, когда вам самому понадобится помощь и когда вы поймете, что ваше место — в стенах храма. Я напишу его преосвященству, что вам надобно дозреть — и пусть он подождет. Я уверен, что он не ошибается в вас, просто вы пока не понимаете самого себя до конца, сын мой. Попрощавшись с кардиналом, Филипп некоторое время блуждает по огромному собору Святого Петра, разглядывая статуи и надгробия. У Пьеты работы Микеланджело он останавливается и долго рассматривает скорбное лицо Богоматери, прижимающей к груди мертвого сына. И только потом Филипп замечает справа от себя плачущую женщину, на коленях стоящую перед Пьетой. Ее черные вьющиеся волосы выбиваются из-под накинутого платка, и загорелые руки, заставшие в молитвенном жесте, трясутся. — Что у вас случилось, сеньора? — Филипп наклоняется к ней. — Вставайте, на мраморном полу вы быстро простудитесь. Обопритесь о меня. Женщина, продолжая рыдать, с трудом поднимается. На вид ей около сорока, и жизнь явно немилосердна к ней: одета она бедно, на ногах — грубые башмаки, а в глазах — отчаяние. — Мой муж умирает, — произносит она дрожащими губами, — а он единственный, кто мог работать в нашей семье. Я плохо вижу: один глаз совсем ослеп, а второй словно покрыт пеленой. На руках у меня малый ребенок, а старшему едва исполнилось тринадцать, и он не может заработать и лиры. Я молю Господа, чтобы тот оставил моего мужа в живых, иначе мы все умрем от голода. Филипп тяжело вздыхает и уже собирается расспросить женщину о подробностях, как на улице раздаются крики, выстрелы и звон шпаг. — Подождите минуту, сеньора, — произносит он тихо. — Никуда не уходите! На ступенях собора Чарльз сражается сразу с тремя мужчинами в венецианских масках, в руке одного из них дымится пистолет. Филипп немедленно выхватывает шпагу и закрывает Чарльза от удара слева, который одному отразить невозможно. — Где вас носит, черт подери? — Чарльз делает шаг назад, позволяя Филиппу выхватить пистолет и выстрелить в одного из нападающих. Вскрикнув, тот валится на гладкие и горячие от солнца ступени. — У меня тот же вопрос. — Филипп оценивает мастерство противника и, сделав несколько сложных выпадов, насколько это позволяют ступени, отступает назад на несколько секунд. — Мы договаривались встретиться у Пьеты! Они стремительно поднимаются по ступеням и прячутся за колонны, чтобы выиграть немного времени. Чарльз тяжело дышит, лоб его покрыт испариной, парик сполз набок, и левый рукав пропитан кровью. — Будьте осторожны: это итальянская школа фехтования. — Филипп вытаскивает кинжал. — Они любят нанести один удар, но точный и мгновенный — целятся прямиком в сердце или шею. Делайте обманный выпад снизу вверх, вот так — видите? Как будто уводите влево, а сами бьете вверх. И постарайтесь не умереть — выйдет скандал. Чарльз весело смеется и повторяет его жест. Только кинжал у него широкий, похожий на шотландский, в то время как Филипп предпочитает толедскую сталь, на которую когда-то потратил все свои сбережения. Над его головой пролетает пуля, и Филипп понимает, что нападающих снова трое. — Вас явно не хотят упускать, — произносит он сквозь зубы. — Мерлин, почему я постоянно оказываюсь в чужих передрягах? Держитесь спиной к моей спине — и прорываемся вперед. Со своим противником Филипп расправляется не сразу, но тактика обманного удара снова работает, и нападающий падает навзничь, зажав рану рукой. Чарльз медлит, качаясь из стороны в сторону, и Филипп, выронив кинжал, оборачивается и выстреливает в его противника оставшейся второй пулей. Храни Господь двуствольные пистолеты! За секунду замешательства он платит свою цену: руку пронзает боль от укола стали, но нападающий вдруг оседает мешком на ступени, и позади него возникают два человека в цветах шотландии — видимо, поверенные принца. — Вы вовремя, господа. — Чарльз достает платок и вытирает взмокший лоб. — Господин студент, вы ранены? — Не смертельно. Перевяжу вашу рану и свою — и бога ради, давайте поможем несчастной женщине. — Филипп поднимает кинжал и прячет шпагу в ножны. — У какой-то несчастной сеньоры умирает муж, я не могу оставить ее в таком состоянии. Она ждет у Пьеты. Почему вы не дождались ваших поверенных в кабинете у посла, прежде чем идти мне навстречу? Чарльз стирает кровь с разбитой губы. — Я не подозревал, что этот мерзавец Треваль приведет за собой хвост. Ищейки Георга повсюду, да и не только ему выгодна моя смерть. Но я думал, что раз мы с вами идем инкогнито — никто не догадается, что я могу быть настолько беспечен. Где вы научились так фехтовать? В семинарии или в университете? Филипп едва заметно усмехается и качает головой. Не стоит выдавать свои тайны даже принцам. Вполне вероятно, что о магии он знает не много. — Оставим это неразгаданной загадкой. — Я бы хотел, чтобы такой человек, как вы, был на моей стороне. — Чарльз поправляет камзол. — Но понимаю, что это невозможно, так что рассказывайте, какой сеньоре вы собираетесь помочь. Испуганная, но терпеливо ждущая его женщина сквозь слезы говорит, что ее дом находится совсем недалеко от Ватикана — и Филипп решает пройти за ней. Чарльз присоединяется к нему, несмотря на предупреждения его поверенных о том, что это может быть опасно. Едва они впятером переступают порог лачуги с треснутыми стенами и земляным полом, в нос ударяет запах нечистот и чеснока. Четверо детей разного возраста пугливо рассматривают незнакомцев, сидя возле мужчины, который лежит на грязном покрывале, держась за живот. На столе расставлены миски с остатками еды, на которых сидят мухи. Филипп опускается на колени возле мужчины и касается его лба. Жар, как он и предполагал. Кишечная инфекция? — Когда началась болезнь? — На прошлой неделе. — Мужчина стонет и не открывает глаз. — Мы работали на поле, а под вечер началось и не проходит. Так и помру в собственном дерьме. — Что вы пили на поле? — Воду из бочки. — А кто еще пил из бочки? — Да кто угодно, скот… Работники там руки моют, лицо — другой воды-то у нас и нет. Петро вон вчера скончался — говорят, так же изрыгал свое дерьмо с утра до ночи три дня. Филипп поворачивается к женщине, обнимающей девчушку лет десяти. — Никто из вас не болел? — Сандро, мой старший, да быстро встал на ноги. — Женщина разводит руками. — Я-то младших не подпускаю к нему, Сандро пил из его кружки, и вона что случилось… Филипп одобрительно кивает. Слава Мерлину, ничего смертельного не произошло, но организм сильно обезвожен от инфекции и потери жидкости. — Мне нужны земляничные листья, голубая синюха, кора дуба и ромашка, — произносит он быстро, поглядывая на женщину. — Знаете лекаря, у которого все это можно купить? — Я знаю. — Один из поверенных Чарльза, высокий широкоплечий мужчина лет сорока пяти, выглядывает из-за плеча принца. — Могу справиться прямо сейчас, здесь недалеко, если его высочество позволит. Чарльз машет на него рукой, сочувствующе разглядывая корчащегося мужчину. — Поторопитесь, Барксли. Долго я не выдержу эту вонь. Заняты ли вы завтра вечером, студент? Я хочу пригласить вас с мисс Аббот на представление в Колизей. Во-первых, зрелище там прелюбопытное, словно оказываешься во временах Нерона, а во-вторых, с вами я чувствую себя в большей безопасности, чем с моими нерасторопными защитниками. Жаль только, что вы скоро уезжаете. — Уверен, мисс Аббот с радостью согласится на ваше предложение, так что возьму на себя дерзость его принять. — Филипп на всякий случай отворачивает ворот рубахи больного, проверяя, нет ли сыпи. — И хорошо, что времена Нерона давно прошли и мы в христианском Риме, хотя Бог и не помогает нам. Женщина крестится и смотрит на него укоризненно. — Помилуйте, сеньор, но кто тогда свел нас у той статуи, как не Господь Всемогущий и Дева Мария? Он указал вам дорогу ко мне в тот же час, в который подсказал мне отправиться помолиться. Молоды вы слишком о Боге-то рассуждать, а ведь он всеми нашими помыслами ведает да разум направляет. Чарльз улыбается, прикрываясь платком, и Филипп тяжело вздыхает. Куда ни повернись — везде Бог. Иногда ему начинает казаться, что кто-то действительно пристально наблюдает за ним с небес. Барксли возвращается с необходимыми лекарствами, и Филипп быстро нарезает травы для снадобья и, попросив поставить котелок на огонь, за несколько минут приготавливает питье и оставляет Марии рекомендации по уходу за больным и свой адрес. — Четыре раза в день, начиная прямо сейчас, только дайте снадобью остыть, — произносит он устало и задумчиво интересуется: — Чем вы его кормите? — Да ничем, сеньор. Ему ж ничего в горло не лезет. — Очень плохо. Вот, возьмите несколько лир — купите рис, говядину, артишоки, приготовьте мясной бульон, довольно крепкий. Вместо чая заваривайте мяту с календулой. И пожалуйста, если вашему мужу станет хуже, найдите меня. — Святая Мария и Иосиф, благодарю вас, благородный сеньор. — Женщина прижимает руки к груди, не сводя взгляда с монет. — Такого богатства нам хватит на долгое время, пока муж не поднимется на ноги. — Сколько лет вашему старшему сыну, сеньора? — Чарльз испытующе разглядывает мальчика-подростка с иссиня-черными кудрями, стоящего у окна. — И умеет ли он хранить тайны или болтлив, что сапожник? Мне нужен мальчишка-посыльный для некоторой корреспонденции. Заплачу десять лир вперед, а затем пятнадцать лир в месяц, если окажется расторопным и понятливым. — Мальчик у нас молчун. — Мария бросает встревоженный взгляд на сына. — Сама не всегда понимаю, что происходит у него в голове. Молчит да рисует углем на стенах — я уже замучилась его ругать. Влюбился ты, что ли, остолоп? Напротив девчушка живет, все по вечерам косы заплетает… Чарльз жестом прерывает ее болтовню. — Тогда, думаю, мы поладим. Рисовать любишь, значит, парень? Будешь служить мне хорошо — познакомлю тебя с одним художником. Или с двумя. Приходи завтра к церкви Агнессы у пьяццы Навоны, знаешь, где это? Мальчишка кивает, и лицо его на мгновение оживает. Потом он бросает взгляд на отца и тут же снова отворачивается к окну. Филипп возвращается в гостиницу только поздним вечером и обнаруживает Джемму в кресле в его комнате, увлеченно читающую огромную энциклопедию и качающую ногой в голубой туфельке. — Мерлин святой, что с вашей рукой? — Она захлопывает книгу и поднимается ему навстречу. — Вы ранены? — Пустая царапина, у Чарльза, кажется, такая же, что делает нас братьями ордена царапин — неприятно, но терпимо. Главное, что кровь удалось остановить перевязкой. Ваш прекрасный принц настолько беспечен, что позволяет себе разгуливать по Ватикану и Вечному городу без сопровождения и верных слуг, а они опаздывает на встречу. Считайте, нам повезло: нападающие оказались настоящими головорезами, а мы отделались малой кровью. Не произнося ни слова, Джемма уходит в свою комнату и возвращается обратно с бутылкой бадьяна. — Снимайте рубашку, — произносит она сердитым тоном, не терпящим возражения. — И почему вы возвращаетесь так поздно? Я беспокоюсь — и кроме того, мне скучно. Сперва я смотрела в окно, затем нашла эту невероятно утомительную книгу и пыталась занять себя добрых два часа. Филипп покорно стаскивает с себя пропахшую потом и нечистотами дома Марии рубашку и швыряет ее на спинку кровати. Порозовев, Джемма заставляет его сесть в кресло и, склонившись, промывает глубокую царапину бадьяном, а затем перевязывает чистым носовым платком. — То есть мое общество вам интересно? Джемма меряет его изучающим взглядом, потом качает головой. — Да. Только не вздумайте возгордиться. Я надеюсь, его высочество чувствует себя хорошо? — Сносно. По-моему, он немного сбит с толку. Все играют им как пешкой: он несвободен, он игрушка в чужих руках, хотя ему очень хочется думать, что он действует самостоятельно. Джемма затыкает бутылек с бадьяном рассохшейся пробкой. На ней вечернее бледно-голубое платье, волосы распущены и небрежно завязаны лентой. Чарльз, конечно, прав: ее гордость уязвлена, хотя она этого и не показывает. — Одна из причин, почему я так яростно мечтаю, чтобы его высочество вернул себе трон. Его помыслы чисты, все, чего он желает — это справедливость. Придя к власти, он будет делать что угодно, чтобы показать себя в гораздо лучшем свете, чем наш растолстевший монарх. Люди немедленно полюбят его, я уверена… Филипп, я могу попросить вас об услуге? — Что угодно, если это не касается поддержки ваших политических взглядов или Чарльза. Джемма добродушно улыбается. — Вы упрямец. Нет, моя просьба связана со мной, но придется в некотором смысле нарушить закон. Мне отказали в посещении моего собственного дома на виа Корсо — там стоит наш старый особняк. Он был продан за долги, но сейчас там никто не живет. Понимаете, мы до сих пор обязаны выплачивать долги отца — дядя не может взять на себя расходы, боясь скомпрометировать свое имя, — но большая сумма уже была выплачена, однако суд отказывается это признавать, так как расписка спрятана в столе отца. Альберт должен был поехать вместо меня, но его не отпускают со службы, а мне как женщине, естественно, отказали в посещении. Остается только проникнуть туда незаконно — но от этого зависит репутация моей семьи. Филипп хмурится, натягивая чистую рубашку через голову. — Архиепископ не способен дать вам нужную сумму втайне? — Ему никогда не нравился мой отец. — Джемма опускает глаза. — Он отговаривал мою маму от брака, но та никого не слушала. Они никогда не встречались лично, презирая друг друга на расстоянии. Поэтому мама делает что угодно, чтобы не просить денег у дяди, хотя не думаю, что он согласился бы помочь. Альберт содержит нас всех достаточно, чтобы мы ни в чем не нуждались; кроме того, мои поделки стали раскупаться благодаря участию Кастора. Бог послал мне этого человека — все думают, что он повеса и дуэлянт, но он невероятно милый и добрый и очень внимательный. Он так расхваливал мои скромные работы, что я распродала почти два десятка статуэток! Филипп неожиданно интересуется: — И вы пойдете за него, предложи он вам свою храбрую и холеную блэковскую руку? — Разумеется. — Джемма недоуменно нахмуривается, разглядывая его с любопытством. — С чего бы мне отказывать? Кто или что меня остановит? Но вы не ответили на вопрос: вы пойдете со мной завтра? — Да. Я не прощу себе, если с вами что-то случится в этом заброшенном доме. — Филипп медленно застегивает пуговицы. — Хотя, боюсь, пока я рядом с вами, мне не удастся избежать опасных приключений. Благодарю за помощь с бадьяном, Джемма, и доброй ночи. Она медлит в дверях, словно собираясь что-то сказать, но потом, тряхнув головой, решительно оставляет его одного. Филипп берет с кресла энциклопедию римской архитектуры и бегло пролистывает, задерживая взгляд на иллюстрациях, потом, отложив ее в сторону, возвращается мыслями к полуслепой Марии. Вероятно, ей помогла бы операция — если отложить в сторону темную магию, — и это как раз та область медицины, которая привлекает его больше всего. Но чтобы пробиться в хирургию, необходимо, чтобы тебя заметили, а также превосходно разбираться в анатомии и химии. Если анатомия дается Филиппу сравнительно легко, то в химии он отстает. Возможно, если попросить Снейпа ему помочь, дела пойдут легче, но Филипп помнит, какой неприятный разговор состоялся между ними на прощание — аптекарь может и отказать. Джемма будит его на рассвете, настойчиво постучав в дверь. Зевая и мечтая остаться в постели, Филипп поспешно собирается, наспех отломив кусок вчерашнего хлеба и залпом выпив стакан воды. — Вы закрыли ставни? — шепотом интересуется Джемма, встречая его в фойе, у подножия лестницы. — Если забудете, к вечеру комната раскалится — у вас окна выходят на юг. — Плевать, — Филипп трет глаза. — А вы ранняя пташка. Джемма, одетая в белое платье с красным поясом, в соломенной шляпке с лентами в тон поясу, невозмутимо берет его под руку. — Чем меньше людей заметит нас у особняка, тем лучше. — Джемма поправляет шляпку, пряча лицо от солнца. — Хотя, конечно, я бы применила дезиллюминационное заклинание. Все равно без помощи магии внутрь нам не проникнуть. Виа Корсо, одна из самых оживленных улиц Рима, медленно просыпается: владельцы лавок начинают раскладывать товар, по мостовой гремят тележки с овощами, мальчишки носятся с газетами, продавая утренний выпуск за один сольдо, монахи спешат на службу — словом, город оживает от недолгой ночной дремоты, какая бывает в начале июля. — Сюда. — Джемма подталкивает Филиппа направо, как только они равняются с особняком с лепниной в три этажа высотой, выкрашенным когда-то розовой краской, что теперь осыпается вниз, на булыжник. — А вот и дверь. Но она опечатана. Они останавливаются перед небольшой белой дверью с изящной позолоченной ручкой. Джемма касается ее палочкой, сперва оглядевшись по сторонам, и тихонько произносит: — Откройся! Ручка превращается в девичье лицо и певуче спрашивает: — Что нужнее золота и важнее слова? — О, совсем легко. — Джемма улыбается. — Здоровье. — Легко? — Филипп приподнимает брови. — Я бы остался здесь навеки. — Потому что вы не выбрали Когтевран. — Джемма смеется и хлопает его по плечу. — Пойдемте внутрь, но будьте осторожны. Говорят, в пустых домах поселяются боггарты и призраки. Не боитесь? Филипп отрицательно качает головой: боггарт — существо любопытное, и, признаться, он никогда не думал о том, во что превращается его собственный. Призраки же довольно опасны, но с ними нетрудно справиться с помощью пары хитрых заклинаний. И Филипп оказывается внутри просторного холла, переступив порог вслед за шуршащим платьем Джеммы. Холл сумрачен и заброшен, картины над пролетами парадной лестницы покрыты пылью, некогда синий ковер, покрывающий ступени, погрызен мышами, позолота на статуях потускнела. Джемма несколько секунд стоит неподвижно, рассматривая помещение, некогда красивое, и Филипп, подойдя к ней, замечает слезы в ее глазах. Неожиданно для него — а может, и для нее самой — она кладет голову ему на плечо и позволяет себе отдаться чувствам. Филипп слегка растерянно приобнимает ее за плечи и успокаивающе поглаживает по руке. — Я помню этот дом полным жизни, и смеха, и разговорами дорогих мне людей, — шепчет она тихо. — Отец жив, и мама улыбается, а мы с Альбертом гоняемся друг за другом вокруг рождественской ели. О, сколько бы я отдала, чтобы хоть на мгновение снова оказаться там! — Я и не представлял, в каком великолепии вы жили. — Филипп разглядывает горделивые лица на пыльных портретах. — Вы настоящая аристократка! Джемма смеется, вытирая слезы со щек. — Помилуйте. Вы сами когда-нибудь видели дом Принцев? — Нет. Моя семья — вернее, то, что от нее осталось, — постаралась поскорее избавиться от меня. Я не желаю видеть ни тетку, ни дом. Охотно верю, что он ничуть не хуже вашего, но от одной мысли, что он так же пуст и заброшен, как и ваш, мне становится неприятно. Так где находится кабинет вашего отца? Джемма взмахом руки указывает на лестницу и, легко преодолев с десяток ступеней, жестом приглашает Филиппа следовать за ней. Поднимаясь, он замечает липкие следы эктоплазмы на перилах. — Призрак, — тихо произносит Филипп и поднимает палочку. — Или призраки. Джемма! Но она уже исчезает за углом, и Филипп, сжимая палочку, торопливо поворачивает следом, однако Джеммы в открывшейся перед глазами галерее не видит. Сквозь окна, завешенные темными шторами, едва проникает свет, и в самом конце галереи Филипп замечает полупрозрачный силуэт в женском платье. — Сюда. — Джемма выглядывает из боковой двери и, схватив его за руку, увлекает за собой в небольшую гостиную. — И запечатайте замок. — Призраки умеют проходить сквозь стены, — возражает Филипп, но Джемма уже направляется к большому письменному столу, стоящему в глубине комнаты и покрытому густым слоем пыли, как и вся остальная мебель. — Это призрак моей прабабки. — Джемма тянет руку к ящику, но стол вдруг начинает дергаться и подскакивать на месте. — Боггарт! В воздухе вдруг появляется неясное облако, а затем над их головами зависает бледное тело Джеммы, все покрытое огромными черными опухолями. Ее синие губы издают стонущие звуки, заполняющие пространство, которые переходят в жуткий вой. Джемма стремительно шагает назад, сталкиваясь с Филиппом, и вцепляется в его руку. — Я не могу смотреть, — шепчет она, прижимаясь к его груди, — я боюсь, что я вот так умру… Филипп, обнимая ее одной рукой, другой резко поднимает палочку и произносит: — Ридикулюс! И из опухолей вырастают розы, и боггарт, помедлив, исчезает, а в гостиной наступает тишина. — С вами ничего не случится, даю слово, — шепчет Филипп успокаивающе. — То, что ваш отец умер от такой страшной болезни, совсем не значит, что она настигнет и вас, поверьте. Во всяком случае, я буду рядом и вылечу вас вопреки всему. Джемма поднимает на него блестящие от слез глаза. — Тогда дайте слово, что никогда не станете священником. — Обещаю. — Филипп слабо улыбается. — Решено, поступлю в хирургическое отделение, если хватит смелости и знаний. А теперь, пока нас не съела заживо ваша прабабка, доставайте документ. Вернемся в гостиницу и немного отдохнем, если хотите — по дороге позавтракаем с итальянским видом. А вечером нас ждет принц на представлении в Колизее. Вы не возражаете, что я принял приглашение за вас? Джемма качает головой и вытирает слезы ладонью. — Благодарю вас. Вы самый настоящий друг.