Когда приближается гроза

Гермиона

      С Северусом, разумеется, постоянно приходится нелегко. Его устоявшийся взгляд на некоторые вещи невозможно изменить и даже сгладить, будь то приготовление некоторых базовых зелий или принятие совместных решений. Северус упорно считает, что знает, как лучше, — но не во всем на свете же у него есть опыт. Невозможно человеку предугадать все варианты развития событий, каким бы опытным он ни был.       Гермиону огорчает то, что Северус либо нежен и приветлив, либо холоден. Если она ведет себя так, как ему нравится, и говорит то, с чем совпадают его собственные мысли, он воодушевляется, он ласков, но стоит ей высказать противоположную мысль и попытаться настоять на ней, поставить под сомнение правильность его действий или предложить альтернативный вариант, как он превращается в высокомерную ледяную статую, порой надменную и жестокую. Гермиону это совершенно сбивает с толку. Ссориться с ним в эти мгновения — бесполезно, пытаться мягко просить взглянуть на ситуацию иначе — тоже. То, что Северус получил официальное подтверждение брака, было результатом ее блефа и откровенного шантажа и сработало только потому, что он не был готов к резкому повороту в их отношениях. И еще остаются моменты уступки с его стороны — но они довольно редкие и всегда сопровождаются снисходительной насмешкой, как с посадкой семян. Впрочем, некие изменения все же есть: его откровенность по вечерам у камина или после близости, когда они лежат в темноте, едва видя лица друг друга, и тогда слова даются ему легко, или извинения после его колкостей. В эти минуты он зачастую искренен и делится историями о своем детстве или школьных годах, но совсем понемногу. Они движутся черепашьими шажочками к пониманию друг друга, а потом отскакивают назад прыжками лани.       То, что Северус посчитал страхом по отношению к нему лично и его прошлому, на самом деле было ее внутренней паникой из-за Круциатуса Беллатрисы в поместье Малфоев. Все шесть лет Гермиона ни разу не сталкивалась с непростительными заклинаниями, и произнесенное вслух Круцио сперва даже заставило ее сжаться и вздрогнуть.       — Я думаю проверить, находится ли сейчас василиск в Хогвартсе. — Гермиона помешивает ложечкой утренний кофе.       Северус скептически смотрит на нее поверх раскрытого выпуска "Пророка".       — Я ждал, когда ты об этом заговоришь. Любопытно, каким образом ты собираешься проверять свою фантастическую теорию.       Гермиона добавляет сахар и помешивает кофе еще раз.       — Я пойду к Диггори, — произносит она невозмутимо. — И поделюсь с ним своей теорией. Если он позволит нам с Беатой отправиться в Хогвартс и попробовать позвать василиска...       Северус раздраженно складывает газету: он предпочитает проводить завтрак так, чтобы первые десять минут его никто не отвлекал от чтения. И Гермиона обычно это правило уважает — кроме тех случаев, когда разговор действительно нельзя отложить.       — Категорически нет.       — Я не собираюсь спрашивать твоего разрешения. — Гермиона морщит нос, кладя поджаренный хлеб на тарелку. — Я взрослый самостоятельный человек...       — Которого мне в конце концов придется вытаскивать из труб Хогвартса. Нет, благодарю, у нас только появилась возможность наконец разобраться с Сивым, и эта возможность не должна сорваться с крючка. Предлагаю быть последовательными.       Гермиона сердито поджимает губы.       — Северус, до следующей пятницы еще практически неделя. Почему мы не можем заняться моей теорией прямо сейчас? Тем более что тебе необходимо навестить Сибиллу Боунс. Или ты забыл?       Он приподнимает брови.       — Я ничего не забываю. Но считаю затею с василиском бессмысленной. Ты настаиваешь на ней только из-за своего исключительного отношения ко всяким тварям, напоминая мне Хагрида. Подумай сама, Гермиона: Темный Лорд не смог бы призвать василиска, не принадлежи тварь Слизерину.       Гермиона упрямо отзывается:       — Возможно, он вызвал тварь как раз по той причине, что она подчинялась Мраксам. А Министерство не включило задачу о василиске точно так же, как оно предписало нам не позволить Айрис забеременеть.       — С чем мы провалились с треском. И поверь мне, нам это еще непременно припомнят. — Северус доливает себе остатки кофе из старого кофейника. — Кроме того, если следовать твоей логике, то можно завязнуть в бесконечной теории заговора. Нам нужны факты, а не догадки.       Гермиона пожимает плечами, намазывая хлеб топленым маслом. Выпрашивать у него разрешение или одобрение своей идеи она не собирается. Ей в любом случае необходимо навестить Грейс и Беату, и если девочка согласится наведаться в Хогвартс с позволения премьер-министра, то они отправятся туда незамедлительно.       — И еще: я не разрешаю тебе участвовать в аресте Сивого. — Северус со звоном ставит чашечку с кофе на блюдце и пронзает Гермиону пристальным взглядом. — Слишком многое может пойти не по плану. Я не желаю оказаться в ситуации, когда придется выбирать между твоей жизнью и поимкой Сивого.       Гермиона недовольно хмурится.       — На каком основании ты мне что-то запрещаешь?       — На таком, что я твой муж. Ты же сама добилась официального тому подтверждения. И я имею веское право голоса.       Гермиона раздраженно закатывает глаза.       — Северус, ты словно переместился в средневековье. Быть мужем не означает принимать все решения за свою жену. Ты же вроде бы не хочешь, чтобы я сидела дома и покорно вязала у камина носки в окружении десятка детей, слушая твои указания.       — Я хочу, чтобы ты не влезла в очередную неприятность — хотя бы до того момента, как мы поймаем оборотня в ловушку и отправим его обратно, — холодно отзывается он и закрывается "Пророком". — Надеюсь, ты меня услышала.       Гермиона отнимает у него газету и, придерживая ее двумя пальчиками, заявляет:       — Все то же самое можно сказать иначе.       — Например?       — "Дорогая, я прошу тебя не рисковать собой, поэтому, пожалуйста, останься дома в следующее полнолуние". Гораздо приятнее звучит, не находишь?       Северус раздраженно кривит губы.       — Ты опять взялась меня воспитывать.       — С тобой иначе нельзя.       — С тобой — тем более. Ты шесть лет подряд нарушала все школьные правила, прекрасно осознавая последствия. У меня сложилось ощущение, что просьбы не рисковать собой ты попросту не воспринимаешь.       Гермиона молча сворачивает газету и кладет ее на край стола. Северус, мгновенно уловив перемену ее настроения, уже мягче произносит:       — Хорошо-хорошо. Давай по-твоему: я прошу тебя остаться дома, ждать меня и не волноваться: в поимке будут участвовать и Блэк, и капитан Розье, и Леннокс. Мы справимся, даю слово.       Гермиона протягивает руку и треплет его по волосам.       — Так-то лучше. Запомни этот тон на будущее.       Премьер-министр несколько занят вопросами организации соревнований по квиддичу, поэтому Гермионе приходится подождать в скромной приемной на обитом простым коричневым сукном диванчике. Квиддич только начинает набирать популярность, и самой большой проблемой для Министерства все еще остается его сокрытие от вездесущих глаз магглов.       — Прошу вас, мисс Грейнджер, — Диггори приглашает ее широким жестом, добродушно улыбаясь. — Я невероятно рад вас видеть живой и здоровой. Хотите чаю?       — Благодарю вас, премьер-министр, но я только недавно завтракала. У меня для вас небольшая новость... — Гермиона делает паузу, размышляя, насколько сильно рассердится Северус, если она сообщит о браке сама. — Мы с господином Снейпом обвенчались. Знаю, это противоречит контракту, но вы как человек, глубоко женатый уже сорок лет, сами понимаете — любовь нельзя остановить.       Диггори несколько секунд разглядывает ее лицо, потом, вынув платок, озадаченно вытирает лоб и садится в кресло напротив нее.       — Мисс... Миссис Снейп, — он выглядит так, будто собирается прочитать ей внушительную лекцию о том, как неприемлемо нарушать условия договора, но вдруг довольно смеется и замечает: — Я выиграл пари, черт побери!       Гермиона оторопело смотрит на него.       — Какое пари, сэр?       — Мы с Кастором Блэком заключили пари на десять золотых: обвенчаетесь вы на далеких берегах или все же дождетесь возвращения. Я выиграл, однако. Господин Блэк бился об заклад, что господин Снейп не станет совершать церемонию без его участия.       Гермиона ерзает на кресле, пытаясь не засмеяться.       — Боюсь, господин Снейп ненадолго забыл о его существовании. Жизнь в колониях совсем не похожа на нашу, премьер-министр, там другие заботы, другие опасности... Мы хотим только попросить вас об одном одолжении: не сообщать о нарушении контракта и нашем браке в Министерство будущего. Во всяком случае, некоторое время.       Диггори почесывает морщинистую шею, раздумывая над ее словами.       — Я склонен удовлетворить вашу просьбу, миссис Снейп: признаться, я и сам полагаю, что в Министерстве в вашем времени началась какая-то странная игра. Сперва они, как вы помните, присылают указания о том, что вас с господином Снейпом необходимо вынужденно отстранить — при условии, что вы не справитесь с заданиями до октября, — после присылают отмену предыдущего указания и дают вам еще три месяца на выполнение условий контракта. Чертовщина какая-то творится... Погодите, погодите. Вам же по контракту невозможно оставаться в нашем времени!       Гермиона успокаивающе произносит:       — Сэр, об этом стоит поговорить после того, как мы выполним свою задачу. И я не уверена, что трех месяцев хватит. Впрочем, мы попробуем сделать все возможное — но остается барон Селвин.       Диггори гневно ударяет кулаком по столику так, что чашка с недопитым чаем жалобно звякает.       — Барон! Исчадие ада. Он очень опасен и, кажется, еще не осведомлен о вашем счастливом возвращении. Будьте предельно осторожны, миссис Снейп. Этот черт способен на самые гнусные подлости... У вас есть еще дело ко мне? Через десять минут у меня заседание, вы уж простите.       Гермиона коротко рассказывает ему о своей теории относительно василиска, не упоминая настоящее имя Тома Реддла: Диггори слушает ее внимательно, не перебивая, только старчески покашливая.       — Я даю вам разрешение отправиться в Хогвартс когда вам будет угодно, миссис Снейп. Сию минуту напишу вам бумагу о внеплановой инспекции — чтобы не задавали лишних вопросов, но объяснить присутствие Беаты Мракс вам придется самостоятельно.       Гермиона прячет документ в бархатную голубую сумочку в цвет своего платья и, поправив шляпку, трансгрессирует к особняку Мраксов, решив пропустить обед в Аппер-Фледжи. Домовой эльф, неприветливо встретив ее и разразившись ворчанием относительно "всякого вампирского отродья", проводит ее в зеленую гостиную.       — Дорогая! — Грейс, в своем золотом платье и с распущенными золотистыми волосами, изящно поднимается ей навстречу. — Как же я счастлива вас видеть! Мы не говорили с того дня, как вас похитила Мадлен. С тех пор и меня, и вас порядком покачало на волнах жизни. Но, слава Мерлину, все устроилось. Вы вышли замуж за своего аптекаря?       — Да.       И Гермиона вдруг отчетливо чувствует, как Грейс незаметно пытается заглянуть в ее голову: возможно, она и раньше применяла легилименцию, но так незаметно, что если бы не занятия с Северусом, Гермиона никогда бы этого не заметила.       На лице Грейс отражается некоторое удивление, когда Гермиона закрывает свои мысли, хоть и делает это весьма неуклюже, ведь опыта в невербальной окклюменции у нее совсем мало. Но Грейс делает шаг назад и скрывает удивление за улыбкой.       — Мой маленький друг Беата — настоящая обещанная, — она поворачивается к девушке. Та, не поднимаясь, приветственно кивает Гермионе. — Видите ли, у нее небольшая тошнота по утрам, так что сейчас она немногословна, но травяной чай эльфа быстро работает, и скоро она будет расположена к разговору. Что привело вас к нам?       Гермиона присоединяется к чаепитию, но не берет сладости, только позволяет эльфу налить себе чашечку крепкого чая и угощается сэндвичем с вяленым мясом.       — Ваш василиск, Беата, — он все еще в особняке?       — Да, миссис Снейп. Он все растет и растет, — Беата расстроенно разводит руками. — Я едва могу его прокормить, и скоро он перестанет помещаться в кабинете. Он, конечно, слушается меня, но, боюсь, это ненадолго.       Гермиона изучает ее, бросая короткие, но частые взгляды. Беата выглядит уверенной в себе, расслабленной и нашедшей свое место. Она больше не похожа на сжавшегося в комочек воробушка: она хорошо, дорого одета и модно причесана. Грейс наверняка обратит ее в вампира после того, как Беата родит дитя — Грейс не так проста и добродушна по отношению к девушке, какой хочет казаться. Ей больше сотни лет, она опытна в интригах и довольно сильна в магии — Беата и не заметит, как пойдет по тому пути, на который ей неуловимо указывают. Вот только для чего?       — У меня есть замечательная идея, куда спрятать вашего василиска. — Гермиона пробует чай. В восемнадцатом веке все помешаны на чае и его разнообразных сортах. — Но для этого нам с вами, Беата, придется отправиться в Хогвартс. Вы когда-нибудь слышали о василиске Салазара Слизерина?       — Отец очень много о нем рассказывал. Он незадолго до смерти Мориса ездил в Хогвартс и что-то проверял, помогал что-то установить, но я, увы, не знаю подробностей. Говорят, василиск Салазара огромен и страшен, и призвать его может только наследник Слизерина.       — Или наследница, — невзначай произносит Гермиона. — То есть вы, Беата. Послушайте: возможно, вашего василиска тоже следует отправить в подземелья школы — никто точно не скажет, как долго они живут, но преемственность не должна прерваться.       Беата переводит взгляд на Грейс — и та, поразмыслив, наконец одобрительно кивает.       — Во всяком случае, вы ничего не потеряете, дитя, — замечает она тихо. — Наоборот — приобретете. Я бы на вашем месте присоединилась к миссис Снейп для приятной прогулки в Хогвартс, который вы никогда не видели. Это поистине восхитительное место, мне жаль, что я больше никогда его не увижу.       Полчаса спустя Беате становится легче — тошнота отпускает, и Гермиона, успев рассказать все последние новости из колоний об Элизабет, вслед за девушкой накидывает поверх платья темно-синий шерстяной плащ, подбитый и отороченный лисьим мехом, купленный ей Северусом позавчера несмотря на все ее уверения, что носить живой мех — значит поощрять убийство беззащитных животных. Северус безапелляционно заявил, что не собирается выслушивать всякую женскую чепуху, и просто оставил на прилавке золотой.       В Хогвартс Гермиона трансгрессирует с замиранием сердца. Возможность увидеть любимую школу до разрушений, причиненных ей битвой второго мая, до того, как над ней нависнет угроза магической войны, сжимает ее сердце приятным предвкушением.       Северус, безусловно, рассердится, потому что до сих пор доверяет только своей интуиции, не беря в расчет чужую, но Гермиона твердо намерена избавиться от опасного существа как можно скорее.       Директриса Дайлис Дервент, чей портрет Гермиона неоднократно видела в школе и в больнице святого Мунго, встречает их с распростертыми объятиями, считая, что наконец-то инспекторы Министерства полюбуются на установленную систему канализации, благодаря которой замок все больше напоминает престижное учебное заведение. Дайлис около сорока: она уже известная целительница, но все еще привлекательна и располагает к себе мужчин, судя по букетам цветов в ее кабинете. Немного полноватая, с зелеными глазами и круглым лицом, она внушает странное спокойствие.       — Моя помощница, Беата Мракс, — Гермиона представляет девушку, и та делает слегка надменный книксен перед директрисой. — Мы бы хотели осмотреть школу, если вы позволите.       — Конечно, конечно. Только прошу меня извинить: я не смогу лично показать вам все новшества. Очень много дел, а я в должности лишь третий месяц. Вы справитесь сами?       Гермиона с радостью отвечает, что они достаточно опытны, чтобы провести инспекцию самостоятельно и потом отправить результаты совиной почтой. Беата немного растеряна из-за внушительных размеров замка и количества учеников, которые тем временем одеты так, словно Гермиона и не перемещалась более чем на двести пятьдесят лет назад: только девичьи прически и выдают эпоху, вся остальная одежда скрыта классическими черными мантиями с нашитыми на них эмблемами факультетов.       Для убедительности они по очереди обходят все этажи: на лестнице третьего все так же западают восьмая, пятая и третья ступеньки, сэр Кэдоган обнаруживается в гостях у Даммары Доддеридж с жирным окороком в руке, а доспехи на пятом этаже совсем новые и ничуть не гремят.       Туалет Плаксы Миртл привычно пуст. Гермиона пропускает Беату вперед и заклинанием запирает дверь, чтобы никто не смог прервать их. Удивительно, но само помещение туалета совсем не изменилось там, в двадцатом веке, кроме поставленных кабинок с унитазами. Она слишком хорошо его запомнила за все те дни, что провела в нем, варя оборотное зелье.       И Гермиона, обведя помещение внимательным взглядом, вдруг вдохновенно произносит с каким-то внутренним озарением:       — Ваш отец, Беата, никогда не открывал Тайную комнату. Он спрятал ее здесь. Да, разумеется! Ведь она расположена прямиком под нами, и ему необходимо было замаскировать вход, а не обнажать его. И как это я раньше не догадалась?       Беата недоуменно спрашивает:       — Но как тогда мы найдем ее и узнаем, жив ли древний василиск Слизерина?       — Легко. Встаньте напротив раковин и скажите на змеином языке: "Откройся". Не бойтесь, с вами ничего страшного не случится: вы наследница, и я рядом.       Лицо Беаты не выражает ни капли страха — наоборот, она четко выполняет указания Гермионы, и спустя несколько минут их глазам открывается спуск в Тайную комнату.       — Рискнем? — Гермиона опасливо заглядывает внутрь огромной трубы. — Или попробуете услышать его отсюда? У вас должна быть некая связь, я уверена в этом.       Беата прикрывает глаза и глубоко вдыхает прохладный воздух. Туалеты в этом времени еще не отапливаются, так что студенты явно проводят здесь как можно меньше времени.       — Ничего не чувствую. Никакого шевеления.       — А дома — чувствуете?       — Да. — Ей неприятно это признавать, будто слова наложат на нее отпечаток проклятой. — Я и сейчас, здесь, за много миль, знаю, что василиск находится в особняке. Ему тесно, он задыхается... Ему нужна воля, холод, сырость...       Беата нервно прикладывает руку к горлу, будто задыхается сама, а потом склоняется над боковой раковиной, и ее долго тошнит какой-то зеленоватой жидкостью.       Гермиона наблюдает за ней обеспокоенно. Такого при беременности не должно быть — не то чтобы она имела опыт, но проводила довольно много времени по выходным с носящей ребенка Джинни.       — Что вы пьете с утра?       — Травяной чай.       — Кто его готовит?       — Гус, по рецепту Грейс. Раньше мне было еще хуже, а теперь тошнота наступает, только если я начинаю волноваться. — Беата тщательно прополаскивает рот и умывает лицо. Капли стекают с ее заостренного подбородка. — Но я все терплю ради ребенка: я воспитаю его великим волшебником! Не таким жалким человечишкой, каким был Морис, не говоря уже о тиране-отце. А василиска я непременно отправлю в Хогвартс. Грейс владеет такой сильной магией, благодаря моей крови, что мы справимся без труда. В этих стенах должен жить тот, кто слышит зов Мраксов и самого Салазара. И однажды Тайная комната снова откроется и поглотит всех магглов — я читала это предсказание в заметках моей прапрабабки. Она редко ошибалась в пророчествах.       По спине Гермионы пробегает холодок, и сразу вспоминается тот вечер в Отделе Тайн, когда они пытались заполучить пророчество о Гарри. Тот вечер, когда погиб Сириус и Гарри было невозможно привести в чувство. И вот — снова пророчества.       В Аппер-Фледжи она возвращается только поздним вечером, пропустив тренировку по окклюменции, которую они назначили на восемь часов. Констанция, забрав у нее плащ, негромко сообщает:       — Хозяин у себя наверху, насупленный и надутый, аки дитя недовольное. Вы что-то натворили, миссис? Ужинать-то будете? Я недавно подавала, но все вас ждали, так что теплое еще.       Гермиона с аппетитом принимается за ужин — поджаренное мясо с картофелем. Фобос, требовательно мяукнув, прыгает на незанятый стул возле нее и выпрашивает кусочек.       — Чудище со стола не кормите! — голос Конни раздается с кухни. — Этак разбалуете его!       — Никто не узнает, правда? — Гермиона угощает жмыра и гладит по голове. — Все, только один кусочек, больше и не проси.       Взяв поднос с чаем, она поднимается в спальню. Северус сидит у камина с книгой, лежащей на коленях, сосредоточенно читая, и даже не поднимает на нее глаза.       Верный признак того, что он сильно раздражен.       — Ты полностью наплевала на мою просьбу не отправляться в Хогвартс одна. — Он закладывает страницу пальцем после десяти минут тишины. Темные глаза полны льдинок. — Когда ты не вернулась от Диггори к обеду, я сразу все понял.       Гермиона дергает плечом и берется за чайник.       — Зато мы решили вопрос с василиском раз и навсегда, и я все-таки была права, Северус. В школе действительно нет этой твари — Беата его не услышала. Или ей так показалось.       Он медленно кладет книгу на столик.       — Ты права: вот что самое важное из всех только что сказанных тобой слов. Ты умрешь, но будешь правой. А ведь я не отказывался тебе помочь: всего лишь попросил отложить вопрос до поимки Сивого — но ты настолько упряма, что готова рискнуть всем, включая свою жизнь. Я отказываюсь иметь отношения с женщиной, которая ни во что не ставит мои просьбы.       Гермиона невозмутимо берет из вазочки печенье, испеченное Констанцией.       — Я знала, что справлюсь самостоятельно, Северус. Ты попросил — я услышала тебя, но решила иначе. Я имею право принимать решения самостоятельно. Если тебя настолько это задело — прости меня. Но василиск не мог ждать неделю, вот чего ты никак не понимаешь: он размером с пятерых быков и продолжает ежедневно расти. Оставлять его в особняке чересчур опасно для всех. А без василиска один из крестражей было бы невозможно уничтожить. Это важно, Северус, важнее, чем твоя обида на мое "непослушание".       — Делай, что считаешь нужным. — Скривившись, он снова берет книгу со столика. — Но только не обманывай себя благими делами. Ты без раздумий наплевала на мою просьбу ради своего тщеславия, вот и все.       Гермиона сердито ставит чайник на поднос.       — Давай лучше поговорим о том, что ты — совершенно случайно, видимо, — не рассказал мне о том, что нас должны были заменить другими агентами времени и выселить отсюда неизвестно куда. Но передумали, слава Мерлину.       — Передумали? Потрясающе.       Северус резким движением захлопывает справочник и прохаживается вдоль камина, заложив руки за спину.       — То, что они передумали, очень о многом говорит. Следовательно, они готовы пожертвовать нами ради какой-то игры или считают, что только мы и принесем им результаты в ней. А ты так беспечно себя ведешь, Гермиона, заставляя меня нервничать и перебирать в голове все возможные варианты того, что с тобой может случиться в Хогвартсе всего лишь за полчаса. За шесть школьных лет ты наверняка успела заметить, что школа — далеко не самое безопасное место, что бы там ни утверждал Дамблдор ради плетения своих интриг.       Гермиона стремительно выскальзывает из-за стола и, подбежав к нему, прижимается к его груди. Северус демонстративно обреченно выдыхает и, обняв ее, проводит ладонью по волосам, а потом целует. Ей нравятся эти простые, нежные, такие уютные поцелуи — не те жадные и торопливые, предвещающие близость и страсть.       — Я женился на самой упрямой женщине на свете, — ворчливо произносит Северус, не выпуская ее из объятий. — Не говоря о том, что ты пропустила тренировку, и теперь для нее уже поздно, а самое важное в тренировках — их регулярность. И в следующий раз хотя бы сообщи мне, что собираешься проигнорировать мои просьбы не подвергать себя опасности. Но на этот раз я тебя прощаю. Я слишком устал, чтобы делать тебе настоящий выговор.       Сжав губы, Гермиона крепче обнимает его, понимая, что это далеко не последнее их недопонимание относительно "просьб" Северуса, больше похожих на запреты, так что нарушение их он воспринимает так, будто она преступает некий негласный семейный закон. Считая ее довольно неопытной и в интригах, и в серьезных сражениях, он считает нужным оградить ее от любого риска, но это желание утопично и только привнесет постоянный разлад в их отношения. Хочет он этого или нет — но она точно такой же агент, как и он сам, и первоначально половина задач предназначалась именно ей. И сегодня она выбирает неверную тактику — попросить прощения за то, что она на самом деле сделала правильно.       — Любопытно, что мы до сих пор не встречали Дамблдоров. — Гермиона садится обратно за столик и пробует мятное печенье. — И еще мне интересно, не могут ли портреты людей, которые умерли в будущем, путешествовать во времени? Что, если нам попробовать призвать профессора Дамблдора и попросить его о помощи?       — Думать забудь. — Его глаза вновь приобретают ледяной блеск. — Этот человек использовал меня как хотел столько лет, что я был вполне рад от него избавиться, хоть и ненадолго, но затем чертов портрет продолжил его дело. Ты очень наивна, если готова всецело доверять Дамблдору. Посмотри, что случилось со мной в Визжащей хижине. К этой смерти я пришел не сам. Эту смерть для меня устроил Альбус.       Гермиона недоверчиво приподнимает брови.       — С чего ты взял?       — Он знал про свойства Бузинной палочки. Я окончательно понял все только после того, как ты рассказала мне про крестражи и Дары Смерти. Альбус был осведомлен, что получить власть над палочкой можно только при условии убийства предыдущего владельца, верно? Никому и в голову не пришло, что выражение "суть довлеет над формой" сработает настолько буквально. Я и сам, признаться, в спешке той ночи совершенно забыл о том, что Драко обезоружил директора и что когда я появился на башне, палочки в руках Дамблдора уже не было. Но и это обстоятельство не спасло бы меня в хижине. Дело в другом: Альбус все знал, но не предупредил меня о свойствах палочки. Возможно, он никогда до конца не верил в возможность моего искупления. Он верил, что на настоящую жертвенность способен только святой Поттер. А мою готовность быть сотню раз распятым за Лили он не воспринимал всерьез — боялся, что под конец я испугаюсь, что тьма во мне одержит верх над светом. Гораздо проще и надежнее было избавиться от меня.       Гермиона едва слышно спрашивает:       — Ты все еще ее любишь?       Северус отводит взгляд. Вопрос такой глупый и словно беспомощный, как будто она всерьез собралась ревновать к давно погибшей женщине.       — Так, как тебя, — нет. Она просто стала частью меня, но довольно органичной, как третье легкое и еще один желудочек сердца. В этом нет никакой настоящей любви мужчины к женщине... Впрочем, для подобных разговоров уже поздновато.       Гермиона, кивнув, убирает поднос на столик и, взяв широкое большое полотенце, на несколько минут погружается в приготовленную в ее старой спальне ванну с цветочной водой. Выбравшись из нее, она долго разглядывает свое тело в зеркале, медленно стирая капли воды мягкой тканью.       — Мерлин святой, я уже решил, будто ты уснула в ванне, — Северус заглядывает в спальню, неторопливо подходит к ней и обнимает за талию. — Что случилось?       И Гермиона не выдерживает. Все эти годы с Роном она пыталась убедить себя в обратном, но его голос иногда так отчетливо звучит в голове:       — Я такая нескладная. И лодыжки у меня действительно костлявые.       Северус тут же возражает:       — Какая чушь. Кто это сказал?       — Рон. Он не хотел меня обидеть, просто иногда говорил то, что думал, не со зла. А ты своими занятиями по окклюменции заставил меня все вспомнить и пережить еще раз разные неприятные моменты. Помнишь, ты сказал, когда мы учили танец, что я красивая женщина? Ты сказал это для того, чтобы приободрить меня, но никто тысячу лет не говорил мне подобного. Рон давно забыл о романтике, коллеги не делали искренних комплиментов, все, на что они были способны, — переспать со мной ради выгоды. Обычные правила игры в огромных компаниях. Платья и прически этого века создали иллюзию, которая исчезла, стоило окунуться в реальность, а в реальности я — упрямая мисс Всезнайка, знающая лишь только все учебники и заклинания наизусть. Такие не бывают красивыми и женственными, обычно это дамы за сорок с тугим пучком.       Северус отнимает у нее полотенце и бросает на кушетку. Гермиона остается совершенно обнаженной и пытается сжаться и отвернуться, но Северус держит ее крепко.       — Посмотри. — Его рука касается ее плеч, скользит вниз, мягко очерчивает ее грудь. — Я видел разное. Я не восторженный школьник, перед которым задрали рубашку, и он, захлебываясь в слюне, спешит восхвалять все подряд. Отнюдь. Твоя грудь прекрасна. И округлый живот. И бедра. Видишь изгиб? Невероятно притягательный. И, разумеется, двигаемся ниже...       Северус касается ее чувствительного бугорка и принимается ласкать его, и Гермиона, чуть запрокинув голову, опирается затылком о его плечо и раскрывает бедра навстречу его ласкам.       — Знаешь, что больше всего сводит мужчин с ума? — Северус привлекает ее к себе, оставаясь сзади, и целует шею. — Осознание, что твоя женщина хочет тебя всегда, что она трепещет и теряет голову от любого твоего прикосновения — особенно если сама по себе она умна и обычно выдержанна и серьезна. В тебе к этому добавляется еще удивительное умение сохранить в себе нечто детское — например, когда вы бегаете с Фобосом по саду. И когда понимаешь, что твоя женщина готова отдаться тебе где угодно, — это кружит голову.       И Северус легонько подталкивает ее к краю кровати, придерживая за бедра.       Гермиона вдруг отчаянно паникует:       — Я не... я не могу так.       — Я видел, — спокойно отвечает Северус. — Просто расслабься и доверься мне. И смотри на себя в зеркало.       — Меня будто используют, — бормочет Гермиона едва слышно. — Мы в таком положении на животных похожи.       Северус тихо смеется.       — В занятиях любовью все равно незримо присутствует что-то звериное и первобытное, но разве в этом есть что-то плохое?       Гермиона собирается возразить, что они давно покинули пещеры, но пальцы Северуса вытворяют настолько приятные вещи, что ее мысли отказываются формироваться. Она чувствует, что он желает ее так сильно, что едва сдерживает себя, и это имеет такой особенный вдохновляющий эффект, что она не замечает, как он проскальзывает в нее — нежно, но настойчиво.       — Согласись, такое положение дает мне возможность ласкать тебя беспрепятственно, — шепчет он горячо, ритмично двигаясь. — Посмотри, как тебе хорошо.       Гермиона бросает взгляд в зеркало и едва не достигает пика удовольствия от отражающейся в нем сцены.       — Только постарайся не шуметь, — Северус чуть сжимает ее грудь, и Гермиона нетерпеливо стонет. — Мы не применили заглушающее заклинание.       Но они оба так возбуждены, что не шуметь не получается, и тогда Северус прикрывает ее губы ладонью. Гермиона снова запрокидывает голову на его плечо, попадая под влияние этого немного властного ритма и ощущая прикосновение скользящих ладоней. Стоит Северусу коснуться кончиками пальцев той самой точки — и Гермиона почти кричит, ощущая, что они достигают сладостного всплеска одновременно.       — Ты все можешь, — его шепот облаком проносится в ее сознании. — Проблема была вовсе не в тебе.       Северус поднимает ее, обмякшую, на руки и, слегка пошатываясь, относит ее обратно в их спальню. Завернувшись в пуховое одеяло, Гермиона долго лежит без сна, слушая, как монотонно стучат по крыше капли октябрьского дождя, и одновременно слыша тихое дыхание Северуса. Иногда ей кажется, будто она то взлетает вверх в абсолютном счастье, как случается всегда в моменты их восхитительной близости, а потом она будто падает в пропасть непонимания и несовпадения взглядов, из которой так сложно выбраться обратно к свету равноправных отношений. Северус часто разговаривает с ней вроде бы заинтересованно, желая обсудить магию или другие вопросы, но часто переходит на снисходительный тон и занимает позицию учителя, который скептически выслушивает ученицу и комментирует те ее высказывания, что не соответствуют его представлениям о правильности.       Получится ли у них обрести гармонию, о которой она тайно мечтает? И насколько долгим будет путь? Нет, разумеется, она далека от отчаяния, но занятия окклюменцией ставят ее в некую ментальную зависимость от Северуса, будто он управляет ее сознанием, обнажает его, проникает внутрь — но не позволяет ей того же. Она отдает ему всю себя, нараспашку — и получает взамен крупицы.       И Гермиона наклоняется к нему, не в силах уснуть.       — Северус.       — М-м-м?       — Ты считаешь меня дурой?       Он с трудом разлепляет глаза и смотрит на нее, прищурившись. Дождь за окном яростно бьется в стекла.       — Разумеется, нет. Я бы не женился на дуре.       — Тогда почему ты никак не воспринимаешь меня всерьез? — Ее шепот болезненно дрожит. — Ни мои теории, ни мои идеи, ни мои рассуждения о магии? Все, что я ни скажу, перечеркивается твоим авторитетом. Даже Филиппа ты ставишь выше меня. Сегодня ты запретил мне отправляться в Хогвартс, потому что считаешь, будто я не способна постоять за себя.       Северус приподнимается на локте и разглядывает ее лицо в темноте.       — Я и не представлял, что со стороны кажется, будто я не воспринимаю твои идеи. Ты очень глубоко рассуждаешь о магии, и если я с тобой не соглашаюсь — это элемент обсуждения, а не отрицания твоего права иметь свои взгляды. Вероятно, я делаю это в такой манере, будто принижаю твои идеи — я учту это, даю слово. Все свои разговоры я вел только с Альбусом, а у него весьма необычная манера дискуссии. Что касается твоей затеи с василиском — признаю, я не должен был запрещать тебе что-либо, но я волновался...       — Это манипуляция, Северус. Как больное сердце матушки, начинающее сдавливать ее грудь, как только сыночек пытается действовать самостоятельно. Ты пытаешься меня контролировать, даже не отдавая себе в этом отчета.       Между ними повисает напряженная тишина.       — Допустим. — Его голос становится чуть более раздраженным. — Что я должен сделать, по-твоему?       — Перестать видеть во мне ученицу.       — Глупости. Я вижу в тебе ученицу только на занятиях окклюменцией... А, так вот в чем на самом деле проблема, верно?       — Да.       — У тебя стало неплохо получаться.       — Опять это твое "неплохо!"       — Послушай. — Он садится на кровати и проводит пальцами по волосам. — Тебе нужно перестать относиться к занятиям как к сеансам психотерапии — раз. Два — представь, что вместо меня в твою голову забирается Диггори или этот чертов Чезвик из будущего. С одной стороны, тебе станет сложнее, с другой — это поможет усилить отражение легилименции без страха ранить меня.       Гермиона тихо отзывается:       — Я не боюсь тебя ранить — у меня все равно не получится. Я боюсь, что ты увидишь все мои уязвимые точки, а потом станешь использовать это против меня.       — Великолепно. Просто браво.       — Северус...       — Я, безусловно, довольно толстокож, но некоторые замечания все же причиняют мне боль, знаешь ли.       — Я не понимаю, почему я это сказала, — она закрывает лицо руками. — Я не хотела тебя ранить, любимый. Какие-то глупые необоснованные страхи, вот и все. Мне ужасно стыдно перед тобой.       Северус придвигается ближе к ней, берет ее руки в свои и настойчиво заглядывает в глаза.       — Иди ко мне, — он мягко притягивает ее к себе. — Я понимаю, что с тобой происходит, и поэтому особенно беспокоюсь. Из тех обрывков воспоминаний, что я сумел сопоставить, в прошлых отношениях ведущей была именно ты, и сейчас твоя натура восстает против идеи, что рядом с тобой другая сильная личность, а не тряпичная эгоистичная кукла. Ты хотела этого, но оказалось, что меняться придется не только мне, но и тебе. И ты пытаешься всеми силами доказать мне, что умеешь действовать независимо, хотя в этом нет нужды.       Гермиона горячо обвивает руками его шею и нежно целует. Но тревожность не исчезает до конца.       — Я тебя люблю, Северус.       — Это самое главное. — Он поворачивается и, взяв палочку с прикроватного столика, коротко взмахивает ей в сумраке комнаты, и тот озаряется сотней крошечных огоньков, похожих на светлячков. — Нравится?       — Очень.       — Темная магия умеет сотворять свет. Что скажешь на это? — Он усмехается, глядя в ее озадаченное лицо.       — Что тьма не всегда означает зло, а свет — добро. Питер Петтигрю учился на Гриффиндоре. Дамблдор ведь утверждал, что и ты попал не на свой факультет.       Северус издает короткий смешок.       — Я ни на каких условиях и ни за какие деньги не стал бы учиться на Гриффиндоре. Их программа зельеварения и количество часов в ней меня совершенно не устраивали. Расскажи мне еще, чего ты боишься.       Они засыпают только перед рассветом, когда крошечные светлячки угасают. Уже проваливаясь в тяжелый сон, Гермиона понимает, что это не последний их ночной разговор.

Северус

      Филипп сидит за столом над раскрытым конспектом, глубоко запустив пальцы в иссиня-черные волосы.       — Как ваши успехи сегодня? — Северус разглядывает нарисованные наспех рисунки по анатомии. — Как прошел опрос?       — Отлично, сэр. Профессор Линден отметил, что я хорошо разобрался в пройденной теме. Не зря мы с вами вчера повторяли ее несколько раз. Вы очень терпеливы со мной, сэр. Боюсь, миссис Вейзи не получает от вас того же.       Северус насмешливо улыбается. О, терпения у него предостаточно, когда дело касается конкретно изучения науки и чтения. Их с Филиппом удачно объединяет и эта черта характера.       — Джемма рассказала мне о конференции в Лондоне в конце недели. — Северус садится напротив юноши на стул и трогает кончик пера, торчащего из чернильницы. — Что думаете вы?       Филипп мгновенно меняется в лице, хмурясь.       — Господь всемогущий! Я и слышать ничего не желаю об этом. Еще одно упоминание этой чертовой конференции — и у меня взорвется голова.       Джемма заглядывает в комнату и тут же исчезает, не замеченная мужем, лишь нарочно сделав большие глаза. Северус негромко кашляет, прочищая горло. Ей-богу, дай женщинам волю — своими стараниями они сведут тебя в могилу и заботливо положат сверху венок из роз.       — Юноша, вы не сердитесь, но в этот раз я, пожалуй, поддержу вашу жену, побуду хоть раз Брутом. Я разделяю ваше убеждение относительно важности лекций, но подумайте о преимуществе посещения конференции. Выберите интересную для вас тему, поразмышляйте, что нового вы готовы о ней рассказать, обсудите со мной или с куратором. Даже если выступление пройдет не особенно удачно, на вас обратят внимание. Я бы на вашем месте определенно рискнул — но решать вам.       Филипп задумчиво произносит:       — Я... подумаю над вашими словами, сэр. Благодарю вас за совет.       — Что такое? Вы будто мыслями за тысячу миль отсюда.       — В утренней газете писали, что Чарльз медленно, но верно набирает войска. — Филипп досадливо взъерошивает волосы. — Проклятый самозванец никак не угомонится!       Северус с любопытством интересуется:       — Что вам с того, юноша?       — В моем оправдательном приговоре есть небольшой пункт, сэр. Если самозванец вторгнется в нашу страну, меня обяжут сражаться. Таким образом они проверят мою лояльность.       Северус незаметно сглатывает, сохраняя невозмутимое выражение лица. Он не слишком силен в истории, но битву при Каллодене не помнит только самый безмозглый английский дурак. Дьявол! Он только начал надеяться, что самое страшное в жизни Филипп уже пережил.       — Как резко вы замолчали, сэр. Вам что-то известно?       — Бросьте, юноша. Не умею же я предсказывать будущее. — Северус понижает голос и немного подается вперед. — Как ваши взаимоотношения с женой?       Филипп, вопреки его ожиданиям, краснеет, что осенние яблоки в саду миссис Вейзи, и отводит взгляд на конспект.       — Хорошо, сэр.       Северус понимающе хмыкает. В возрасте Филиппа ему бы тоже было приятно делить постель с привлекательной женщиной.       — Вы только не вздумайте примиряться с одним удобным и приятным, но очень неверным путем, ибо это путь в никуда. Поговорите, попытайтесь объясниться словами — потом уже давайте волю другим частям вашего тела.       Филипп все еще не поднимает головы, и Северус начинает подозревать, что и в этом плане у них что-то неладно. Но не выспрашивать же напрямую! Пожалуй, можно прислать своего деликатного разведчика и попробовать что-нибудь разузнать. Если дела действительно обстоят не очень хорошо, Джемма обязательно об этом расскажет: все женщины так или иначе любят обсуждать своих любовников.       — Я проследил за мальчишкой-посыльным, — негромко замечает Северус, умело меняя тему. — След теряется в поместье Малфоев. Полагаю, вы правы: готовится заговор. Вот только что-то мне подсказывает, что его жертвой должен стать не только король, но и вся семья, включая маленького Георга. Либо я неправ, и партия яда сбывается с разными целями на встречах "Морского конька".       Филипп качает головой:       — Думаю, они действуют на обе стороны. Вполне возможно, что они готовят государственный переворот под знаменем принца Фредерика, а сами избавятся от него и посадят на трон проходимца Чарльза. Флавиан, бесспорно, ведет двойную игру, в этом он отлично преуспел.       Северус крутит в пальцах перо.       — Я с вами согласен. У Малфоев есть один прекрасный недостаток: они очень любят быть обласканными властью и очень боятся это покровительство потерять. Следовательно, их болевая точка известна, а дальше — дело за малым: необходимо проверить тех, с кем они сотрудничают, и сделать некие выводы. Что же, придется снова отправлять мою неугомонную жену на аукцион "Морского конька".       Северус умолкает, думая, что для этого необходимо связаться с вампиршей Яксли, и вот эта неотъемлемая часть плана Северусу совсем не нравится. Помощь Грейс в спасении Гермионы ровным счетом ничего не значит. Вампирша слишком умна, чтобы не играть только за себя, и спасение Гермионы, очевидно, было ей выгодно... Но отчего?       Вернувшись домой, он поднимается в бывшую спальню Гермионы и, достав справочник из шкафчика, торопливо находит род Мраксов.       Да, именно такой расклад он и подозревал.       Корвин и Беата Мракс значатся погибшими при странных и невыясненных обстоятельствах, и дата указывает как раз на прошедшую весну, а Айрис Пруэтт выходит замуж за Мориса Мракса, но немного ниже около его имени появляется стрелочка с другим женским именем, а рядом с Айрис Пруэтт значится одно слово: "разведена".       — Выходит, появилась еще одна боковая ветвь Мраксов от Беаты вместо изначальной законной. — Гермиона забирает у него справочник и еще раз перепроверяет информацию сама. — Думаешь, это повлечет за собой плохие последствия?       — Любые изменения исторических событий влекут за собой мало приятного. Вспомни хотя бы Поллукса Блэка. — Северус подходит к окну и постукивает пальцами по подоконнику. Моросящий дождь скрывает пустошь туманной пеленой. — Та реальность, которую ты знала, отправляясь сюда, может уже не существовать в своем первоначальном варианте. И те письма, что получает премьер-министр, могут приходить от других начальников отдела. Возвращаться в будущее опасно.       Гермиона смотрит на него так, словно ей все равно, словно она и не допускает мысли о возвращении. Весьма наивно, конечно. Если он прав, то только она будет знать правду о произошедшем, и тогда у них не останется выбора.       — Ты не могла бы ненавязчиво напроситься к Джемме на чаепитие? — небрежно произносит Северус. — Мне показалось, что у наших юных молодоженов не все в порядке в постели. Попробуй незаметно выяснить, в чем там дело.       Гермиона густо краснеет и возмущенно интересуется:       — Как ты себе это представляешь?       — Я? Никак. Понятия не имею, каким образом и зачем женщины смакуют все подробности, но факта разговоров это не отменяет. Ты лучше сообразишь, как подойти к вопросу.       Гермиона с сомнением качает головой.       — Я ни с кем бы не стала обсуждать свою интимную жизнь. Это попросту неприлично и неуважительно по отношению к своему партнеру... Хорошо, я подумаю о твоей просьбе.       Северус смотрит на нее искоса и неохотно произносит:       — Напиши Грейс Яксли насчет встреч "Морского конька". Думаю, она продолжает принимать участие в аукционах. Мне крайне неприятна мысль, что ты вновь отправишься в эту клоаку гнусных личностей, но иначе нам сложно вычислить все связи Малфоя, кроме того — есть большой шанс встретить там и Наземникуса и Бэгмена, за которых мы возьмемся сразу после поимки оборотня.       Гермиона скептически отзывается:       — Я смотрю, в некоторых случаях ты и сам вполне готов рискнуть моей жизнью. Интересно получается, правда?       Северус, не ответив, усмехается и достает из кармана камзола палочку, и Гермиона сразу нервно переступает с ноги на ногу, поняв, что у них запланирован урок окклюменции. Ее ночная тревога беспокоит его: если окклюменция продолжит так воздействовать на ее подсознание, то занятия придется прекратить и просто перейти к упражнениям по защите от темных искусств.       — Легилименс! — восклицает Северус, и в голове Гермионы тут же мелькают картинки из поместья Малфоев: того самого вечера, когда ее пытала Беллатриса — сперва Круциатусом, а затем вырезая на руке кровавые буквы отвратительного оскорбления. Как он презирал сам себя, выкрикнув то слово бессознательно, едва не захлебнувшись от отвращения к Поттеру и его дружкам.       И Лили не простила ему того, что случайно попала в водоворот отвращения. Он и сам себя не простил.       Гермиона, тщетно попытавшись вытолкнуть Северуса из сознания, вскрикивает и падает на колени, задирая рукав домашнего платья и яростно потирая шрам.       — Что такое? — Северус склоняется над ней, разглядывая кривые буквы, словно высеченные на нежной розовой коже. — Больно?       — Жжет, очень сильно. — Гермиона дрожит с головы до ног. — О, как я ненавидела ее в то мгновение! Она смеялась надо мной, а я ничего, ничего не могла сделать... Ненавижу!       Северуса с неожиданной силой отшвыривает к камину. Больно ударившись спиной об острый каменный выступ, он предупреждающе произносит:       — Опусти палочку, Гермиона.       Ее воспоминание слишком сильно связано с невыплеснутыми эмоциями. Северус ее нисколько не винит: он и сам, вероятно, сейчас, оказавшись в том самом воспоминании с пятого курса, с наслаждением отомстил бы Джеймсу Поттеру за свое унижение. Да, ту обиду он так и не отпустил и не пережил.       Протянув Гермионе ладонь, Северус тихо предлагает:       — Давай сделаем перерыв в занятиях, хотя бы на пару дней.       — Нет. — Гермиона зло мотает головой и сжимает палочку. — Я устала быть заложником своего страха и беспомощности. Я хочу одолеть то воспоминание, а не оставлять его своим уязвимым местом. Встань напротив и продолжай.       Но у нее снова не получается. И еще раз, и второй, и третий. Только буквы на шраме становятся все краснее и проступают все отчетливее. И тогда Северус решает, что для одного дня страданий достаточно, и обнимает дрожащую Гермиону за плечи.       — Пойдем вниз, я приготовлю тебе мятный чай. Заодно обсудим приглашение Уолпола на званый вечер во вторник.       Констанция уже ушла на рынок, так что Северус сам ставит пузатый, начищенный до блеска чайник на огонь и подбрасывает поленья, чтобы жар поднимался сильнее. Разноцветная осень в Аппер-Фледжи ему больше по нраву, чем беспросветная тоска сумрачного подземелья в тусклые серые дни.       — Появиться в обществе необходимо, — замечает все еще бледная Гермиона, опираясь локтями о край стола. — Не можем же мы вечно прятаться в аптеке. Да и барон рано или поздно сам узнает о нашем возвращении, если уже не узнал, это та информация, которую утаить невозможно. Капитан Розье, полагаю, тоже приглашен — на приеме будет весь высший свет.       Северус задумчиво потирает подбородок.       — Насчет Розье я не особо уверен: он увлечен мечтой, и имя этой мечты — Мэри Уилкс; кроме того, ему необходимо уладить вопросы наследства и положения своих детей. Впрочем, он обещал участвовать в операции с оборотнем, возможно, и на вечер явится, но загадывать рано. Нет, я не думаю, что присутствие барона на приеме нам чем-то угрожает: на открытый конфликт Селвин прилюдно не пойдет. А вот после от него нужно ожидать чего угодно. Я бы наложил на дом Фиделиус, но тогда посетители не смогут войти внутрь, а это исключено.       — И кого бы ты сделал хранителем?       — Разумеется, Блэка.       Гермиона, внезапно повеселев, лукаво улыбается.       — И ничего смешного, — бурчит Северус, наливая кипяток в чайник с сушеной мятой и цветками ромашки. Фобос прыгает на его место и громко мурчит. — Кыш! Здесь сидит хозяин, а не наглая черная морда... Филиппом я бы рисковать не стал. А Блэк, похоже, до сих пор всерьез обижен на меня за то, что я женился без его участия. Со своей стороны, я бы предложил временно наложить Фиделиус на домик Принцев и выступил бы хранителем сам. Джемма неспособна сейчас действовать разумно, и любой ее неверный шаг неминуемо приведет к очередной беде. Вопрос в другом: как заставить ее не выходить на улицу?       — Никак. Боюсь, что взаперти ей станет еще хуже. Люпин говорил, что это стало одним из тех факторов, что повлияли на отца Гарри. Он измучился, постоянно находясь в четырех стенах и понимая, что на войне сражаются все, кроме него.       Северус придвигает к себе чашку. Ароматный пар тоненькой струйкой поднимается вверх.       — Большего кретина, чем Поттер, сложно представить. Окажись я на его месте, я бы не отошел от своей жены и ребенка ни на шаг. И ты, Гермиона, ни на шаг не отойдешь от меня на вечере у Уолпола, слышишь? Никакой самодеятельности и импровизации. Держи меня под руку и ни к чему из еды и напитков не притрагивайся.       Вторник наступает стремительнее, чем хотелось бы: время мчится довольно быстро в преддверии события, которое человеку заведомо неприятно, и тягуче тянется, когда он дожидается чего-то приятного.       Северус выбирает темно-зеленый бархатный камзол и черные перчатки, Гермиона же надевает изумрудное атласное платье, украшает волосы зелеными лентами и берет свою бархатную сумочку с заклятием невидимого расширения. Констанция, всплеснув руками, замечает, что они оба похожи на важных лордов, и Северус, хмыкнув, вспоминает о своем титуле баронета.       Особняк Уолпола, расположенный в центре Лондона, уже полон важных гостей и освещен так ярко, что сотни свечей отражаются в драгоценных камнях приглашенных дам, и те переливаются яркими огоньками.       Северус ловит себя на мысли, что эти приемы стали для него частью жизни: он знает, как себя вести, как сделать комплимент даме, не задевая чувств ее спутника, но при этом угождая ей, чтобы получить благосклонность, и, более того, он понял, что женщины правят миром мужчин в гораздо большей степени, чем в двадцать первом столетии. Понравишься герцогине Саффолк — будешь приглашен на вечер и обретешь связи, оскорбишь ее, пусть и нечаянно, — и половина общества откажет тебе в любезности и приглашениях на подобные мероприятия. А быть изгоем в высшем обществе — значит быть отрезанным от цивилизации.       — Вы прекрасно выглядите, мадам, — он целует руку жены маггловского премьер-министра. — Перья вам невероятно идут. Какое-то новое веяние?       Пожилая женщина довольно похлопывает его по плечу. Она еще помнит, что он спас ее мужа от нападения убийц.       — Вы мне льстите, господин Снейп. В моем возрасте невозможно выглядеть прекрасно — так, как выглядит ваша очаровательная жена. Павлиньи перья действительно нынче в моде — любопытно, правда? Так носят при французском дворе.       Северус провожает взглядом ее старческую фигуру и незаметно наклоняется к уху Гермионы.       — Перья павлиньи, и перья на приеме носят только некоторые из присутствующих. Понимаешь, о чем я?       — Да. — Гермиона взволнованно сжимает его локоть. — Они все участники заговора против его величества! Кастор знает?       Северус находит взглядом Блэка в дорогом синем камзоле с золочеными пуговицами. Тот стоит рядом с юной, только начавшей выезжать маркизой Клифтон в нежном розовом платье из парчи и разливается соловьем. Маркиза, смеясь, краснея и кокетничая, обмахивается веером из слоновой кости.       — Не уверен. Придумано очень хитро, только те, кто был в поместье Малфоев, осведомлен о павлинах и лояльности их владельца.       Заметив их обоих, Блэк с тысячей извинений кланяется маркизе и спешит им навстречу.       — Вам должно быть стыдно, — укоризненно шепчет Гермиона. — Ваша жена одна-одинешенька в далеком поместье, а вы любезничаете и флиртуете с хорошенькой девушкой без всякого зазрения совести!       Блэк игриво приподнимает брови.       — Так вы шпион, миссис Снейп. Совершенно точно шпион от моей Айрис. Что я должен сделать, чтобы вы не донесли на меня?       — Прекратить подобное поведение. — Гермиона всерьез сердится, и Северус понимает, что останавливать ее, когда в ней бурлит чувство поврежденной справедливости, бесполезно и даже опасно — попадешь под горячую руку. — Вас и так любят в свете, вас ничуть не забыли, не стоит самоутверждаться подобным унизительным образом. Вам эти любовные игры никакой радости не принесут, это самообман.       Блэк переводит вопросительный взгляд на Северуса: тот только поводит плечом в ответ.       — Если вас держат в заложниках, друг мой, моргните три раза, — наконец весело произносит Блэк после минутного замешательства. — Не ожидал от миссис Снейп такой суровости. Впрочем, вы в самом деле правы: мне не стоит увлекаться, или я оттолкну возможных ухажеров маркизы. Заметили что-нибудь необычное кроме отсутствия капитана, который клятвенно обещал мне партию в вист?       — Разумеется. Видите гостей, чьи головы украшены павлиньими перьями?       — Будто они сбежали с маскарада, но забыли переодеться? Говорят, это новейшее французское веяние. Согласен — выглядит нелепо. Предлагаете пожаловаться его величеству о чрезмерном влиянии развратника Людовика на наш двор?       Северус дожидается, пока лакей с закусками отойдет на несколько шагов.       — Павлины расхаживают по аккуратным дорожкам поместья Малфоев: упитанные и важные птицы, знающие себе цену. Не уверен, что их запекают к Рождеству, но перья у них того особенного отлива, что вы лицезреете в прическе мадам Уолпол.       Кастор мгновенно складывает пазл и сквозь зубы шипит:       — А! Попались, голубчики. Браво, браво, господин Снейп, я бы не добрался до сути так быстро. Вы проследили за мальчишкой-посыльным, и он привел вас прямиком к павлинам. Однако! Что вы предлагаете делать?       Делая вид, что они беседуют о всякой чепухе, все трое проходятся по зале и останавливаются в эркере огромного окна, где их меньше всего можно услышать. Гермиона с сожалением провожает взглядом фисташковые пирожные, но не решается нарушить просьбу не прикасаться к еде.       — Немного подождем, — уверенно замечает Северус. Кастор, достав свою книжечку, торопливо записывает фамилии тех, кто носит перья, тонким карандашом, исподлобья наблюдая за гостями. — Гермиона посетит аукцион "Морского конька": посмотрим, какая информация попадет в наши руки. А арестовать участников уже не составит никакого труда. Кроме, безусловно, самого Малфоя.       — Малфой женат на Иде Розье. Это несколько усложняет ситуацию. — Кастор нумерует фамилии и ставит в конце цифру тридцать пять. — Розье богаты, кроме того, у них есть связи и влияние французских родственников... Еще неизвестно, как отнесется к аресту Флавиана господин капитан. Они могут предположить, что нынешнее положение Розье вытащит их из любой ситуации. Или наоборот — потопит с головой.       Северус собирается возразить, что мнение Розье его интересует в последнюю очередь, как встречается взглядом с бароном Селвином и сразу, по едва заметному подрагиванию губ, понимает: противостояние только начинается.       Гермиона, словно почувствовав в нем холодную ярость, успокаивающе стискивает его предплечье.       — Как ваша жена, господин Блэк? — не то с издевкой, не то с насмешкой спрашивает барон, и Северус отмечает, что никакие перья к его черному камзолу не прикреплены.       Но Кастор не поддается на провокацию и играет совершенно естественно:       — О, благодарю за беспокойство, барон. Айрис в добром здравии и прекрасном расположении духа, правда, к подобным вечерам она пока не расположена.       Гермиона же небрежно спрашивает:       — А как поживает ваша сестра, господин барон? — и с абсолютным спокойствием улыбается ему той мстительной женской улыбкой, какая опаснее любой другой. — Надеюсь, французский климат помягче английского? Боюсь, последнее время у баронессы несколько шалили нервы.       На скулах барона ходят желваки. Справившись с собой, он отвечает:       — Софи прекрасно устроилась при дворе. Нравы там, правда, ее не слишком устраивают: французы охочи до пошлости, но погода всегда чудесна.       И барон, чуть склонив голову, удаляется в противоположную сторону.       — Я хочу вонзить шпагу ему в брюхо, — шепчет Блэк, едва сдерживаясь. — И пару раз провернуть.       — Слишком быстрая смерть, хоть и неприятная, — возражает Северус авторитетно. — Оставьте ваши кровавые фантазии. Месть необходимо хорошо выдержать, подать красиво — и наслаждаться. Предлагаю начать с подкупа лакея.       Блэк почесывает кончиком карандаша переносицу, а после прячет его во внутренний карман камзола.       — Не приемлю такие методы, но в данном случае склонен с вами согласиться. Нам нельзя терять время, иначе скоро вы опять отправитесь на войну или черт знает куда еще... О! А вот и первые ноты полонеза. Пригласите же вашу даму, господин Снейп, не будьте остолопом.       Гермиона с удовольствием увлекается танцем; раскрасневшись, она старается не отставать от затейливого ритма и фигур полонеза, глядя на Северуса влюбленными, блестящими от живости танца глазами. Слава Мерлину, она хоть немного отвлечется от неудач в окклюменции и отдохнет от забот в аптеке.       Отчасти она права про его так называемые попытки контролировать ее действия, хоть он и пытается объяснить это "ограждением от рисков и опасностей" — полная безопасность в их положении все равно невозможна. И когда она разбудила его той ночью, он внутренне на мгновение заледенел от ужаса, что напоминает самому себе отца, которого так ненавидел. Ее предположение, что он станет использовать ее болевые точки против нее, и правда задело его, но не потому, что он обиделся на нее, а потому, что он на короткий миг увидел в себе отца, насмехающегося над матерью. Себя самого, насмехающегося над Поттером. Он может быть каким угодно вне своей семьи, но он не имеет права причинять боль своей жене. И те ростки тьмы, полные яда, не должны тянуться к ней своими лепестками.       Вот только самое сложное в жизни — победить себя.       ...Как и говорил Сивый под Круциатусом, после обеда в пятницу, накануне полнолуния, Блэк получает внезапное письмо от барона с предложением встретиться поздним вечером в парке недалеко от Министерства. Барон убедительно сообщает, что у него есть крайне важные новости относительно короля, но он боится разглашать их в присутствии других, поэтому намеревается рассказать обо всем только начальнику отдела мракоборцев как наиболее заинтересованному лицу.       Они отправляются на встречу вчетвером: Олливандер с маховиком времени, невидимый под дезиллюминационным заклинанием; Розье, напрочь позабывший о висте и все сокрушающийся о неприступности золотоволосой Мэри Уилкс, влюбленный в нее с такой отчаянной силой, что последние ночи провел без сна; готовый к ловушкам Блэк — и Северус, обещавший нервной Гермионе, что в этот раз с ним точно ничего не случится.       Оборотни появляются все разом, трое против троих — и, взвыв, устремляются к Блэку. Северус успевает мельком заметить барона: тот стоит между вязами аллеи и, вдруг подняв палочку и скользнув по нему взглядом, обезоруживает Розье. Он делает это намеренно, чтобы прервать наблюдение Северуса — и ему это удается.       Пока Блэк отражает нападение одного из зверей, другой валит с ног Розье и неистово вспарывает когтями его грудь. Кровь хлещет фонтаном, и Северус, бросив в оборотня парализующее заклинание, едва не упускает третьего зверя, бросившегося бежать при виде двух сильных волшебников. Но обычное заклинание не срабатывает: разъяренный зверь приходит в бешенство от удара и поворачивается обратно, к нему, и Северус, только применив темную магию, заставляет его заскулить от боли и замереть в нескольких дюймах от своего лица.       Дьявол!       — Не сводите с оборотней глаз. — Северус опускается возле Розье и, водя палочкой над страшными рваными ранами, заговаривает кровь. Смерть капитану пока более не грозит, но только пока: раны не затягиваются так, как нужно. Да и оборотни отчего-то сильнее, чем должны быть, и Северус подозревает, что их опоили особым зельем. — Олливандер! Что скажете?       Старик, сняв дезиллюминационные чары, произносит:       — Вы все делаете верно. Но возможный сепсис и новое кровотечение могут представлять угрозу жизни. Необходимы отвары — как можно быстрее — и полный покой.       Блэк озадаченно рассматривает обездвиженных оборотней и обходит их по кругу. Он совершенно спокоен, обладая отличным умением оставаться хладнокровным перед лицом любой опасности.       — Какой именно нам нужен?       — Тот, что напал на капитана. У него порвано ухо, видите? — Северус указывает на давнюю рану, и Фенрир зло скалится в ответ, не в силах пошевелиться. — Вы готовы, Олливандер?       Старик кладет руку с зажатой в ней палочкой на загривок Сивого, другой приподнимает золотую цепочку маховика времени.       — Не беспокойтесь, господин Снейп. Зверь будет возвращен в правильное время.       И исчезает во временном вихре.       Блэк забирает оставшихся оборотней, обвязав пасть каждого веревками, и трансгрессирует в Министерство, а Северус, коснувшись упавшей ветки вяза, торопливо превращает ту в портал и немедленно перемещается в Аппер-Фледжи вместе с раненым капитаном.

Гилберт

      На следующее утро после робкого признания Мэри в том, что "он ей люб", Гилберт появляется у ее дома с корзинкой розовых астр, еще не испугавшихся осени.       Мэри, одетая в скромное серое платье, черную шляпку с тусклыми лентами, в черных перчатках за шиллинг, уже собирается отправиться на работу в больницу и с некоторой досадой выходит навстречу его легкому стуку в маленькое кухонное окошко. Астры нравятся ей и радуют ее — в голубых глазах загораются огоньки удовольствия, но тут же гаснут, подчиненные ее внутренней воле и строгости.       — Сэр... Я же просила вас больше не появляться возле моего дома. Вы словно преследуете меня.       Гилберт нежно берет ее за руку, но Мэри поспешно отстраняется и делает шаг назад, показывая, что не приемлет никаких прикосновений.       Гилберт ставит корзинку с астрами на порог дома, мягко улыбается и порывисто произносит:       — Мисс Уилкс... Мэри, прелестный ангел, прошу вас, будьте моей женой.       Ее лицо, такое бледное и прозрачное в свете осеннего утра, покрывается розовыми пятнами смущения, глаза отражают изумление и одновременно смятение: она ожидала совсем других слов и уже подготовилась к их отражению. Она так красива и так естественно выглядит на фоне реки, луга и далекого леса, что ее ответ доходит до ушей Гилберта не сразу. Тем временем Мэри отчетливо произносит:       — Нет, сэр. Простите меня Христа ради, но я не могу принять ваше предложение.       Наступает его очередь снова изумляться ее характеру.       — Почему?       — Я вас совсем не знаю. Мы знакомы лишь третий день, — уклончиво отвечает Мэри, поправляя перчатку. — Цветы чудесные, сэр, но я настоятельно прошу вас навсегда оставить меня. Мы существуем в разных мирах — и ничего хорошего из вашей затеи не выйдет, поверьте.       Гилберт мгновенно теряет голову. Опустившись перед ней на одно колено прямо в хлюпающую деревенскую грязь, по которой только недавно шли задумчивые коровы, он умоляюще произносит:       — Мисс Уилкс! Прошу вас, я готов на что угодно — только дайте мне возможность доказать вам, что мои намерения тверды, что я не играю с вами, что я увидел в вас родственную душу, что так долго искал, и не могу отступиться так просто. Прошу!       Мэри не отвечает, изучающе смотря на него, и Гилберт, опустив голову, переживает несколько самых горьких секунд своей жизни. Наконец ее почти детская ладонь чуть ощутимо касается его плеча.       — Встаньте, встаньте, сэр, — негромко произносит она. — С ума вы сошли? Нас заметят: я потом и выдумать ничего не сподоблюсь, поползут слухи гадкие. Я... Я вам уступлю, так уж и быть, уж больно вы несчастны: допустим, отмерим две недели с этого утра — дайте слово, что вы будете честны и покажете мне ваш мир какой он есть, без прикрас, а я вам — свой, а там и поглядим, коли чувства не переменятся.       Гилберт поднимается так поспешно, что, покачнувшись, едва не падает всем телом обратно в грязь.       — Благодарю вас, мисс Уилкс, и даю вам слово.       — Уж и ангелом меня назвали, — насмешливо замечает Мэри, недоверчиво глядя на него. — Вы мой характер и не знаете вовсе. Какой же я ангел?       — У вас лицо и волосы что у боттичеллевских мадонн и ангелов, клянусь. — Гилберт, воспрянув духом, шагает рядом с ней к повороту дороги, где обычно останавливается дилижанс. — Вы, верно, ни одной картины Боттичелли не видели?       — Нет.       — Я вам покажу. — Гилберт делает знак рукой подъезжающему извозчику. — Могу я забрать вас вечером у дома и отвезти ненадолго в Лондон? Вас это не смутит? Прекрасно! Доброго дня, мисс Уилкс, вы вселили в меня каплю надежды.       И он долго смотрит вслед удаляющемуся дилижансу, а потом решает пройтись до старого вяза по ту сторону реки, немного задержавшись на горбатом мостике. Вода реки, чистая и холодная, несет ржавые листья и пенится вокруг выступающих над поверхностью зеленоватых валунов.       Нет, он не станет притворяться, чтобы произвести на Мэри впечатление. Если ее сердце не полюбит его таким, какой он есть настоящий, если разум победит чувство — так тому и быть. Как говаривал его бывший квотермейстер при отказах дамы провести с ним вечер, "самая верная подруга моряка — гальюнная".       Мэри уже ждет его у мостика в вечерних сумерках, когда Гилберт, навестив детей в доме тестя, перемещается в деревеньку. На ней синее платье, явно с усердием вычищенное, и серые, более нарядные перчатки.       Руку она поцеловать не позволяет, только тихо спрашивает:       — Как же мы доберемся до Лондона, сэр? Здесь добрых двести миль или даже больше, точно не скажу: я в географии и арифметике не шибко сильна.       Гилберт закусывает губу, потом все же произносит:       — Я принадлежу к волшебникам, мисс Уилкс. Господин студент сказал, что ваши родные — волшебники, но вы сами таковой не являетесь, и в этом нет ничего удивительного, наоборот — в больших семьях магические способности всегда распределяются между детьми неравномерно. Во всяком случае, я так слышал. Но так как вы косвенно относитесь к нашему миру, Статут я не нарушаю. Поэтому возьмите меня под руку — и держитесь крепко. Через минуту мы окажемся в нужном месте.       Лондон немедленно обволакивает их шумом: грохотом колес экипажей, стуком лошадиных и ослиных копыт, шелестом толпы и криками торговцев.       Гилберт поправляет воротник мундира.       — Не испугались?       Мэри, слегка притихшая, отрицательно качает головой.       — Нет, сэр. Только подумалось, что как было бы удобно использовать такой способ передвижения каждый день вместо того, чтобы мерзнуть больше часа бок о бок с людьми и терпеть эти отвратительные липкие взгляды.       Гилберт недовольно хмурится, вспоминая холод внутри тесного и неуютного пространства дилижанса.       — Мисс Уилкс, позвольте мне хотя бы подарить вам теплую шаль или муфту...       — Нет, сэр. Никаких подарков, пожалуйста.       — Какая вы суровая, мисс Уилкс! — вздыхает Гилберт досадливо и жестом указывает на небольшой двухэтажный особнячок с толстыми колоннами крыльца, выкрашенный голубой краской. — А вот и мое пристанище в столице. Скромно, но роскошь я не люблю — на корабле она призрачна: хоть и спишь в капитанской каюте, а сражаешься и сухари ешь, как обычный матрос.       Мэри с любопытством рассматривает фигуры львов со стертыми носами на крыльце.       — Значит, вас и мой домик, и старый сад своей скромностью не смущают?       — Нисколько. Поверьте, я там чувствую себя гораздо приятнее и привычнее, чем в шелковых гостиных. — Гилберт поворачивает ручку двери, и та, скрипнув, неохотно поддается. Они оба чихают от пыли, войдя в холл, а потом он взмахом палочки зажигает свечи. — Домом постоянно занималась жена, я сам здесь давно не был, больше полугода наверное.       Мэри поднимается вслед за ним по лестнице, придерживая подол платья и не касаясь пыльных перил.       — Как ее звали?       — Джорджиана.       — Красивое имя.       Они останавливаются у галереи картин на втором этаже, и Гилберт указывает на образ золотоволосой Мадонны в окружении розовых роз.       — Вот и Боттичелли, мисс Уилкс. Прабабка Джорджианы копировала, талантливой художницей была, говорят, а замуж не вышла, так и умерла. Ее жениха на войне убили — так всю жизнь верность хранила. Глупо.       Мэри внимательно рассматривает картину.       — Отчего глупо, сэр?       — Мертвых верностью не вернешь, а жить необходимо среди живых. — Гилберт смотрит на нее украдкой. Мадонна ей явно нравится, потому что Мэри не сводит с нее восхищенных глаз. — Что, хороша?       — Чудо как хороша, сэр! И такая нежность, как она своего младенца любит и уже заранее скорбит о нем и о его муках будущих, — Мэри осеняет себя крестным знаменем. — Благослови господь всякого, кто такое рисует, у меня аж сердце щемит. А вон тот рисунок, что перед вами, — там краски совсем другие. И пейзаж знакомый, будто глушь моя любимая, и Христос там в этой глуши. А мать его от непогоды под деревом укрыть пытается. За душу берет!       Гилберт широко улыбается. Неужели она так тонко чувствует — даже он, воспитанный в среде почитания искусства, не понимает его так правильно, как она.       — А оркестр вы слушали, мисс Уилкс?       — Нет, сэр. Я совсем нигде не бывала, только наш сельский скрипач играет иногда, по праздникам. Вы теперь понимаете, какая между нами пропасть? Вы родились в этих гостиных, слуги делали все по щелчку вашего пальца, вы прекрасно выучены, столько знаете. А я как дурочка — над картинкой готова заплакать!       Гилберт утешительно замечает:       — Не стоит расстраиваться. Зато вы добрее меня и чище душой. Я многое в жизни сделал неправильно, совершил столько ошибок. Я убивал людей — и я буду убивать их снова, если придется, я не любил жену, в ее жизни не было любви, я даже не пытался заставить себя взглянуть на нее так, как должен был, — так что с того, что я знаю имена тех, кто творил искусство? Что с того, что я много читал? Если бы вы захотели, вы бы разобрались во всем легко и быстро. Вы не дурочка, мисс Уилкс, — их я повидал сполна.       Мэри неожиданно ласково касается его запястья.       — Вы не должны винить себя, сэр. Мы не умеем управлять своим сердцем, как нам бы того хотелось. Если бы могли, я не стояла бы здесь рядом с вами, потому что разум твердит мне иное.       И она даже не отнимает руку, когда Гилберт целует ее ладонь, пусть и скрытую грубой тканью перчатки.       Они совсем одни в большом пустом доме, окутанном пылью и паутиной, и Мэри доверчиво и несколько испытующе рассматривает его, словно проверяя, не мелькнет ли в его лице желание склонить ее к какому-либо соблазну.       Но Гилберт только идет вперед, в свою бывшую спальню, чтобы забрать старые письма и несколько документов и посмотреть, какие книги стоят в шкафу: он когда-то отбирал их сам, чтобы не искать в библиотеке. Все они так или иначе посвящены морю и морскому делу: описание дальних морей, рассказы путешественников, пособия по управлению судном, рисунки с морскими животными и растениями.       Гилберт хмыкает.       — По традиции в плавание всегда отправляют нерадивых сыновей, чтобы огородить их от лишних проблем и неприятностей. Но я грезил лазурной гладью с детства. У меня не было деревянной лошадки, только корабли.       Мэри кивает на его любимую коллекцию на каминной полке.       — Вы и правда были настроены серьезно, сэр. И вы оставите их здесь, в пыли?       — Хотите, я подарю вам один? Я помню: никаких подарков, но эти кораблики ничего не стоят: я сделал их сам.       Мэри горячо возражает:       — И тем они ценнее, сэр, намного ценнее, чем те, что можно купить в лавке. Я с удовольствием возьму какой-нибудь на память.       Она выбирает одну из тех моделей, что он сделал, будучи подростком тринадцати лет: тогда его увлекали фрегаты, хоть они и выходили у него не слишком точными и грациозными, какими он видел их в ливерпульском порту во время школьных каникул. В Хогвартсе он учился не слишком блестяще, за исключением трансфигурации, защиты от темных искусств и заклинаний; на истории магии он бессовестно спал, на зельеварении никогда не получал больше "удовлетворительно", а преподаватель травологии выгнал его из класса навсегда после того, как Гилберт нечаянно пролил ядовитое удобрение на рассаду мандрагоры.       Сдав СОВ, Гилберт оставил Хогвартс и поступил в морское училище, где его стремление и жажду моря оценили по достоинству. Три года пролетели незаметно, и в восемнадцать он ступил на борт своего первого корабля в качестве юнги.       — И вот, десять лет спустя, моя страсть к морю еще не остыла, хотя оно и оставило на мне несколько шрамов. Я не лгал насчет кракена, мисс Уилкс. — Гилберт задирает рукав мундира вместе с рубашкой. Чуть выше запястья на всю ширину руки тянется глубокий след от ядовитых шипов на щупальцах.       Мэри снимает перчатку и касается шрама пальчиками. По телу Гилберта пробегает огонек.       — Как вы его одолели?       — Мне просто повезло. В таких мгновениях все решает только удача. Если чаша весов склоняется в вашу сторону, вы выкарабкаетесь. Хотите, я дам вам книгу о море? Там отличные иллюстрации.       Мэри охотно соглашается, и Гилберту приходится по нраву ее желание узнавать что-то новое, а не отталкивать его. Они еще немного осматривают опустевший особняк, переходя из комнаты в комнату, и наконец Мэри замечает:       — Я бы не хотела здесь жить, сэр.       — Понимаю вас, мисс Уилкс.       — И ни в коем разе не желала бы стать хозяйкой этакого великолепия. Оно все пустое, напыщенное, лишнее. Разве что кораблики ваши и картины как живые, а все остальное — ненастоящее.       Гилберт опирается спиной о перила балюстрады, глядя на гостиную внизу. Джорджиана вечно устраивала приемы. Когда он бывал дома, они сперва нравились ему новизной, но потом быстро надоели однообразием. Он предпочитал уезжать верхом за пределы Лондона и дышать свежим сельским воздухом.       — Я бы приобрел домик в живописной глуши вроде вашей, — произносит он, как бы проговаривая мысли вслух. — Чтобы рядом было озеро или река, и лес с болотом, чтобы стрелять уток. И не появлялся бы в столице без необходимости.       — И у дома были бы клумбы для разных цветов, — подхватывает Мэри мечтательно. — И маленькая теплица.       — Разумеется.       Они несколько секунд смотрят друг на друга, а потом Мэри решительно произносит, прижимая кораблик и книгу к груди:       — Пора мне домой, сэр. Родители хватятся, уж поздний час, а завтра мне рано утром надо вставать в больницу. Да еще и спросят, откуда это я с подарками. Хотите прийти послезавтра и прогуляться со мной до старого вяза? Я покажу вам лисью нору.       Гилберт соглашается на все, что она предложит, — лишь бы быть рядом, хотя слово "послезавтра" отдает для него горечью. Что же, он заодно повидается с детьми: Роберт ждет его с нетерпением. Кроме того, хорошо бы присмотреть варианты загородных особняков. Если он все же одолеет упрямый голос разума Мэри и с женитьбой все устроится, то переезжать надо быстро. Через месяц с небольшим он уйдет в плавание, так что необходимо все обставить как можно лучше, чтобы Мэри и дети ни в чем не нуждались. Да и медовый месяц приятнее проводить в собственном уголке.       Шагая ко входу в особняк Фосеттов, Гилберт усмехается, вспоминая бесконечные вечерние споры господина аптекаря и его жены. И как эти двое еще не рассорились — одному богу известно; более того, они находят истинное наслаждение в этих спорах о каких-то высших магических материях, в которых Гилберт ощущает себя совершенным идиотом.       В красной гостиной с доспехами вместо бывшего тестя его встречает кокетливой улыбкой Джулия. Она разодета так, будто готовилась к балу, ее жеманные, выученные манеры очень хороши и даже могли бы смотреться естественными, но для этого ей еще не хватает опыта.       — Papà заняты, — сообщает она голосом, похожим на колокольчик. — Я рада вас видеть, Гилберт. Мы с вами очень давно не виделись: больше двух лет, кажется; я была в пансионе для благородных девиц, скука там невыносимая: все танцы, да науки, да вышивание. Хотите чаю? Я попрошу принести. На улице зябко!       Гилберт соглашается: он действительно несколько продрог, добираясь до особняка пешком, чтобы поразмышлять на холоде и освежить мысли, но когда лакей приносит лишь одну фарфоровую чашку и чайник, недоуменно спрашивает:       — А вы откушать не желаете?       Джулия меняет позу, будто устраиваясь в кресле поудобнее.       — О нет, я недавно угощалась, мне нельзя много сладостей.       В другое время Гилберт бы беспечно не обратил внимания ни на ее тон, ни на ее слова, и попался бы на удочку, как бестолковый лосось, но он уже неделю живет со Снейпами, и эта неделя плодотворно играет свою роль.       Он поднимает крышечку чайника и с подозрением нюхает содержимое.       — Амортенция чистой воды. Нехорошо поступать так с гостем, мисс Фосетт. Вы еще ребенок сама, а вон как разодеты, будто вам не меньше двадцати. Думаете, меня привлекает ваше декольте? Помилуйте, я много раз видел то, что прячет ваш корсаж чуть ниже вызывающего выреза. Меня легче соблазнить монашкой, чем юными полунагими девами.       Джулия вскакивает с места как ужаленная.       — Так вы... Вы изменяли моей сестре и бессовестно в этом сознаетесь, глядя мне в глаза!       Гилберт равнодушно пожимает плечами.       — Джорджиана заводила любовников и в мое отсутствие, и в мое присутствие. Не горжусь этим: я ничего не сделал, чтобы осчастливить ее, но она завела эту моду первая. Помните усики графа Денвери? О, она была от них без ума. Не помню, правда, как долго.       Джулия заходит за спинку кресла и негодующе смотрит на него.       — Я могу увидеть детей? — спокойно интересуется Гилберт. — Я хочу предупредить, что, возможно, скоро женюсь, и тогда дети отправятся со мной...       — Papà вам их не отдаст.       — Ваш papà может воображать сколько его душе угодно, если она у него еще есть. — Гилберт поднимается на ноги. — Он может даже облачиться в доспехи своего предка, если те вместят его тело, и попытаться сразиться со мной. Прошу извинить меня, дорогая Джулия, но я бы хотел повидаться с моим мальчиком. Вы прелестны, бесспорно, но слишком откровенны для такого юного возраста. Мужчины такое не особенно приветствуют, поверьте. Доступность не вызывает остроты. А мы любим гадать, что дамы прячут под корсажем; спросите Кастора Блэка, он в этом вопросе гораздо опытнее меня.       Роберт играет с солдатиками, когда Гилберт появляется в детской и опускается на пушистый ковер возле сына. Ирэн, по словам приставленной няньки, спит в кроватке в соседней комнате.       — Пап, а ты больше не уедешь? — Роберт протягивает ему солдатика в красном мундире. Выражение лица у солдатика крайне хищное. Такие солдаты сразу бы принесли Англии победу.       — Я буду ненадолго уезжать. И потом обязательно возвращаться. Такая уж у меня служба, приятель.       — А жить мы у дедушки будем?       — Не могу тебе точно сказать, дружок. Поживем — увидим. Давай-ка мы сейчас троих молодцев маршировать отправим, а?       ...Мэри встречает его на горбатом мостике: лицо у нее усталое и серое, в тон платью, но глаза оживляются при его появлении.       — Вам нехорошо? — участливо спрашивает Гилберт.       — Миссис Хаксли умерла. Нарыв ее начал затягиваться, но сердце не выдержало, наверное. Я так долго боролась! Но бог решил иначе, и теперь она в лучшем мире. — Мэри достает платок и вытирает слезы. — Она очень хотела встретить Рождество дома.       — Соболезную, мисс Уилкс. Если вам необходимо побыть одной, я вас оставлю и не стану надоедать.       Мэри колеблется, но, убрав платок в карман, все же произносит:       — Не уходите, сэр, мне сейчас было бы приятно и даже... даже нужно ваше общество. Одному с горем тяжело справиться, хоть я и привыкла. Идемте, я покажу вам лисью нору.       Они перебираются на противоположную сторону реки. Отсюда открывается еще более умиротворяющий вид на деревеньку и бродящий на лугу скот. Мэри подходит к старому вязу, обойдя его, пробирается мимо зарослей боярышника и, остановившись, замирает и прикладывает палец к губам, прося Гилберта не шевелиться.       Он переводит взгляд на тот просвет между кустами, куда указывает Мэри, и замечает трёх ярко-рыжих лисят, играющих друг с другом. Они весело прыгают, хватая брата или сестру за пушистый хвост или загривок, и радостно повизгивают.       — Мама-лиса еще не отпускает их самостоятельно охотиться, — шепотом замечает Мэри, любуясь лисятами. — Но уже скоро они насовсем покинут нору: зима приближается. А еще я видела медвежат той весной, испугалась — страсть, но такие они смешные! А еще птиц у нас множество: сойки, иволги... Да вы не слушаете меня толком, как в воду опущенные. Что случилось?       Гилберт прислоняется спиной к жесткой коре вяза и запрокидывает голову, глядя в серое небо сквозь черные ветви.       — Мой тесть бывший женить меня пытается на своей младшей дочери, вчера я чудом избежал неприятностей. Есть такой отвар: выпьешь его — и голову потеряешь от кого другим нужно, очнешься женатым. И все, пути назад нет. А девочке шестнадцать! И не понимает ведь, что ее продают.       Мэри смотрит на него серьезно.       — Шестнадцать? Да ведь она ребенок еще. И организм ее не слишком готов к детям, это я по работе сужу. Мне самой девятнадцать, и то я порой думаю, что дитя еще для замужества, а вон соседка моя, Лесли, так уж второго сына родила в восемнадцать.       Выходит, он на девять лет ее старше — но эта разница никак не ощущается. Мэри настолько рассудительна и умна, насколько не всякая дама бывает умна в двадцать пять.       — А она... Хороша собой?       Гилберт внимательно изучает ее сквозь прикрытые ресницы.       — Мне кроме вас никто не нужен, ангел Мэри. Неужто вы меня ревнуете?       Она поспешно отворачивается. Гилберт мог бы поцеловать ее сейчас, но мгновение замешательства исчезает, и момент упущен.       — Мне нравится, что вы готовы узнавать новое, что вам все вокруг интересно, — замечает он с поощрением в голосе. — Это редкая черта, мисс Уилкс. Вы посмотрели книгу?       Она коротко кивает, не поворачиваясь к нему.       — Сколько всяких гадов в море живет! И гадов, и загадочных существ. А корабли? Такие мощные, гордые. И паруса на ветру развеваются — мне те картинки очень понравились.       Гилберт плотнее запахивает плащ. Поднявшийся ветер качает ветви вяза.       — Хорошо здесь. Безмятежно. Природа собой занята, на человека ей все равно будто, и он ее в булыжник не одевает. И лисята ваши забавные. Я еще на лису не охотился...       Мэри испуганно вскидывает глаза, обернувшись.       — И не смейте!       — Не стану, не стану, мисс Уилкс, обещаю вам. — Гилберт тихо смеется. — Хотите музыку послушать? В четверг дают Перселла.       Мэри приподнимает брови.       — Это что же, сэр, праздно сидеть и слушать?       — Верно. Как вы точно подметили.       — Отец и так ворчит, что я с вами уйму времени провожу. Дел ведь по хозяйству невпроворот.       Гилберт отталкивается от вяза.       — Я с ним поговорю, если понадобится. Только хватит ли у вас смелости появиться в опере? Будет весь свет, как обычно, даже его величество бывает — со скуки королевской. На вас все смотреть будут, мисс Уилкс. И слухи сочинять начнут в ту минуту, как вас увидят. Подумают, что я красавицу из заморских стран привез, хоть и овдовел всего ничего. Ах! Что скажет герцогиня Саффолк?       Мэри неожиданно смеется, но потом улыбка исчезает с ее губ.       — Экий вы безобразник, сэр, над другими подшучивать! Нет, не боюсь я вашего света, и герцогиню вашу не боюсь: что мне до нее? Они ведь и не знают, кто я, и забудут быстро, коли вы... коли вы на сестре вашей покойной жены женитесь. Потом пошутите еще, мол, деревенскую девку в театр водили!       И она вдруг вспыхивает от этой мысли, от уязвленной гордости.       Гилберт с горечью и небольшой обидой отзывается:       — Вы обо мне неверного мнения, мисс Уилкс. Неужели вы считаете, что я способен на такую подлость? Я ведь не дал вам ни единого повода сомневаться в честности моего поведения.       Мэри разом смягчается и встревоженно произносит:       — Простите меня, сэр, я не хотела вас задеть. Простите?       — На ангелов невозможно обижаться, даже если они причиняют боль. — Гилберт поправляет шляпу, вдруг тоскливо ощущая всю тщетность своей мечты расположить к себе Мэри. — Я думаю, мне пора, мисс Уилкс, скоро темнеть начнет, а у вас, как вы говорили, хозяйство. Вы не доверяете мне, я понимаю.       Мэри спокойно, словно обреченно, произносит:       — Вы больше не придете, сэр?       — Зависит от вашего желания. Осталась неделя из того времени, что вы мне дали, но я могу освободить вас раньше от своего присутствия. — Гилберт вдруг чувствует себя уставшим. Фосетты — с одной стороны, твердость разума Мэри — с другой; непонимание, как подружиться и заслужить уважение ребенка, — с третьей. — Так что скажете?       — Что я с удовольствием побываю с вами в театре, сэр.       Гилберт с облегчением выдыхает.       — Тогда я сегодня же куплю билеты и прикажу подготовить семейную ложу. И заберу вас послезавтра вечером около шести. Мы сможем увидеться до этого времени? Что вы делаете завтра?       Мэри с сожалением склоняет голову.       — Нет, сэр. У меня ночная смена в больнице, а потом нужно хорошенько выспаться и помочь матери со скотиной. Но я буду ждать вас послезавтра.       Гилберт плохо помнит, когда он последний раз бывал в опере. Не сказать, чтобы он особенно любил театр и музыку, но ему хочется приоткрыть этот изящный мир для Мэри.       На ужин он от нечего делать решает отправиться к матери — к той, что его не родила, но долго и упорно воспитывала.       Лакей с непроницаемым лицом проводит его в столовую залу, где за длинным овальным столом сидят мать и сестра, очевидно заглянувшая с той же целью, что и он сам. Отец, дослужившийся до генерала в свои пятьдесят, уехал на войну еще в июле.       — Я уж думала, ты совсем не явишься, — замечает мать с явной обидой, подставив щеку для поцелуя. — Живешь в какой-то богом забытой деревне у аптекаря, детей навещаешь через день, да и то на час, к сестре и носа не кажешь — хорош, молодец! Ничего не скажешь.       Ида, взглянув на него вприщур, заявляет:       — Да он влюблен, mama. Вы гляньте.       Леди Розье берет со стола лорнет в золотой оправе и с минуту придирчиво рассматривает Гилберта.       — Да, теперь вижу. И правда влюблен. Кто она?       — Матушка, вы мне весь аппетит испортите. — Гилберт кладет на тарелку кусок жаркого с овощами. — Не скажу ни за что, пока сам не пойму, чем дело кончится. Предлагаю поговорить о ваших любимых светских слухах.       Леди Розье нетерпеливо взмахивает лорнетом, не разрешая ему менять тему.       — Ишь, прыткий какой. Уж и жениться вздумал. Впрочем, и к лучшему, образумишься хоть немного, а то наслушались мы о твоем распутстве да пьянстве, стыд один и позор. Ну так кто она? Что, без роду да племени? Молчит, а! Ты погляди на него, Ида! Это ничего, что простая, это и правильно. Хватит с нас красавиц этих разодетых, надоели они мне. Имя-то хоть есть?       — Мэри.       — Вот! Имя мне нравится. — Леди Розье с воодушевлением принимается за тушеное мясо. Сестра посматривает на Гилберта насмешливо. Она чуть располнела в ожидании первенца, о котором недавно рассказала семье, но Гилберт так и не поздравил Флавиана с этим событием. — И что Мэри эта? От ворот поворот тебе дала, небось?       — Да, матушка.       — Спаси и сохрани девушку-то, боже милостивый. Не падкая до золотых тарелок да шелков, значит. Читать-то хоть умеет?       Ида морщит носик, рассмеявшись. После свадьбы с Флавианом ее характер резко испортился. Мать это раздражает, но повлиять на дочь она уже давно не в силах.       Гилберт сквозь зубы произносит:       — Она помощница доктора в сельской больнице, матушка.       — А! Нервы, стало быть, железные да характер крепкий. С тобой такая только и справится. Не вздумай отступаться, слышишь? Детям мать нужна, а не вертихвостка очередная. Знаю я, что Фосетты задумали — гляди в оба, когда детей навещаешь: охмурят бессовестно, и дело с концом. Ты мне лучше Мэри свою на днях привези.       Гилберт отодвигает тарелку.       — Не поедет она, матушка.       — Куда ж ты ее водить собрался?       — В театр. В четверг Перселла дают.       — Бестолочь ты, голубчик мой. Нельзя ей в театр: напугают ее там старухи в бриллиантах, неужто сам не понимаешь? Тем более на Перселла этого развратного: чистой девушке нечего такой вздор смотреть, да и непонятно, о чем поют. В четверг другой концерт дают, Гайдна, в музыкальном холле — вот туда можно, пожалуй.       Поразмыслив, Гилберт приходит к выводу, что мать права. Он приобретает билеты на лучшие места и в назначенный день, вечером, трансгрессирует в деревушку. Но вместо Мэри из дома выходит ее отец: невысокий грузный русоволосый мужчина, и выражение его лица сразу дает понять, что разговор будет неприятным.       — Не пойдет она к вам, барин, — коротко бросает он, глядя на Гилберта недовольно. — Сказала, мол, не хочет вас видеть, передумала. Не любо ей ваше общество, тошно ей. И то правильно: нечего и вам волочиться за ней да играть с ейными чуйствами. Знаем мы таких: поиграются да бросят с ребенком в подоле.       Гилберт оскорбленно выпрямляется.       — Вы ошибаетесь. Я предлагал вашей дочери руку и сердце.       — Тю! За молочника Петера она пойдет будущей весной: дело давно решенное. Не говорила она вам, барин? Он парень добрый да работящий, коровы вона у него ухоженные какие, а молоко-то местной барыне возит. Дочь моя станет ему помогать, больницу свою наконец бросит — пора и честь знать, с ног на этой работе валится. Вы бы шли домой, барин, да дорогу сюда забыли.       Гилберт переводит взгляд на окно. Мэри в нем нет: значит, не против ее воли отец за нее говорит. Или в сенях заперли? Но ведь и не кричит никто.       Нет, она еще тогда спросила "Не придете больше?" не с обреченностью, а с некоторым ощущением освобождения от него. Да, теперь он осознает это четко. Что же, он предпринял все, что смог: насильно мил не будешь.       Первый его порыв — вернуться в Аппер-Фледжи и попросить Констанцию принести вина, но, вспомнив, что спиртное Снейпы держат только в качестве лекарства, вспомнив, к чему оно привело его в прошлый раз на Ямайке, Гилберт просто отправляется на концерт в одиночестве. Музыку он то слышит, то не слышит; то слушает, но совсем не слышит. Аккорды то врываются в его душу, то исчезают бесследно. Сидящий рядом с ним господин самозабвенно храпит.       Посреди второго отделения Гилберт вскакивает на ноги и, пробравшись к выходу через весь ряд и наступив на ногу какому-то джентльмену, отправляется блуждать по Лондону — бесцельно. Он проходит мили три или четыре, прежде чем оказаться у Вестминстерского моста, где ветер, дующий с неспокойной Темзы, приносит ему некоторое успокоение. Гилберт не привык поддаваться унынию: как бы тяжело ни было, он готов идти дальше по жизни, подставляя лицо всем штормам.       Завтра он поможет господину Снейпу с поимкой оборотня, а после заберет детей у Фосеттов, пусть насильно и со скандалом, и отвезет к матери. Она окружит их большей заботой, хоть и сил у нее уже совсем немного для воспитания. А он сам попросит отправить его в следующее плавание раньше оговоренной даты. Море нисколько не перестало звать его, но теперь зов слышен чуть меньше, теперь он не ревностно настойчив. Море согласно отпускать его на сушу — и потом встречать вновь. Да, без штормов ему нет жизни. Но и без любви жить невозможно.       Море прекрасно лечит раны, чуть обжигая их солью.       ...Когда Гилберт приоткрывает глаза, застонав от сильной тянущей боли в груди, рядом с его постелью в низком кресле сидит Мэри, закутанная в теплую вязаную шаль.       — Ш-ш-ш, — произносит она тихо в ответ на его попытку приподняться. — Вам нельзя шевелиться, сэр. Лежите смирно. Вам пора сменить повязку и наложить свежую мазь.       — Ваш отец сказал, что вы больше не хотите меня видеть, — с трудом выговаривает Гилберт, пытаясь последовательно вспомнить все прошедшие события. — Я думал, что потерял вас.       Мэри смотрит на него ласково и одновременно виновато.       — Меня срочно вызвали в больницу: ребенок наелся отравы, а доктор не успевал заняться всеми пациентами сразу, и я не могла медлить, сэр, так что даже не оставила вам записку. А отец решил все за меня — вот простая история. Когда я поняла, что вы не приедете — я прождала вас вчера на мостике весь вечер! — то отправилась сюда, решила объясниться, что я... что я правда увидела в вас человека, который бы... словом, что сердце мое одержало верх, потому что в вас есть все то, что мне любо... я нашла вас в ужасном состоянии. Как я испугалась! Я сроду так не боялась в больнице. Слава господу, смертельная опасность миновала, но вам положен полный покой несколько дней. Я так поняла, что раны серьезны, и они как-то связаны с магией, и вам нельзя рисковать здоровьем, пока они полностью не затянутся.       Гилберт слушает ее вполуха, любуясь красотой ее глаз и линий лица. Самое главное — она рядом. На остальное плевать. Он выбирался и не из таких передряг.       — Мэри, ангел мой. Вы в самом деле здесь. Какое счастье! И вы... вы любите меня, я знаю. Вот что вы собирались мне сказать, верно?       Ее щеки слабо розовеют.       — Спросите меня еще раз, сэр.       Гилберт мгновенно все понимает и с замиранием произносит:       — Мэри, вы станете моей женой?       Она едва слышно шепчет "да" и, наклонившись к нему, робко целует.       В его жизни начинается новая глава.