Когда приближается гроза

Филипп

      На несколько дней в их семье наступает единение: Филипп после занятий в университете усердно готовится к конференции, что назначена на субботу, Джемма, довольная донельзя тем, что он уступил ее напору, вьется вокруг него заботливой голубкой.       Она то беспрестанно предлагает свою помощь, то бегает к Констанции за угощениями, будто для ребенка, которого стоит поощрять.       Филипп, обеспокоенный ее излишним возбуждением, каждый вечер буквально уговаривает ее выпить травяную настойку, специально сваренную аптекарем Снейпом.       — Как будто я помешанная какая-то. — Джемма обиженно отодвигает кружку. — Я всего лишь хочу тебе помочь!       Филипп терпеливо повторяет:       — Любимая, посмотри, как ты дрожишь. Ты слишком много беспокоишься. Травы успокоят твои нервы и придадут сил, только и всего. Никто не считает тебя сумасшедшей, клянусь. Но мы не всегда можем справиться с последствиями пережитых потрясений самостоятельно, и ничего унизительного в этом нет. Я и сам пью настойку, чтобы лучше высыпаться и яснее думать.       Джемма бросает на него сердитый взгляд.       — И поэтому мы уже больше двух недель не были вместе как муж и жена. Ты просто засыпаешь, едва ложишься в постель, а утром убегаешь на лекции. Я совсем не привлекаю тебя как женщина?       — Пожалуйста, Джемма, не начинай. Ты же знаешь, что это неправда. — Филипп поднимается из-за стола и отходит к окну. — Я говорил, что нам будет непросто, помнишь? И путь только начался. Пройдем ли мы его до конца, если спустя полтора месяца после венчания нам уже так сложно?       Джемма откидывается на спинку стула и горестно произносит:       — Я приношу тебе одно неудобство и делаю тебя несчастным. Я так и знала, что этим и кончится. Вот — ты уже не желаешь меня.       Филипп терпеливо замечает:       — Выпей настойку, пожалуйста.       — Я не хочу.       — А я не собираюсь в сотый раз убеждать тебя в том, что я люблю тебя, что никаких неудобств ты мне не приносишь, что я счастлив от одной мысли, что ты рядом. Я понимаю, что ты многого боишься после того, что с нами обоими случилось, но нельзя бояться поминутно. Ты меня отталкиваешь.       Джемма поспешно поднимается ему навстречу, блестя глазами. Порой Филиппу кажется, что она безвозвратно теряет рассудок день за днем, что она никогда не станет прежней. И от этого у него так больно сжимается сердце, что становится трудно дышать.       — Я тебя отталкиваю? Интересно чем.       В ее голосе внезапно слышатся старые нотки негодования.       — Тем, что ты превратилась в наседку, которая расправляет свои крылья над птенчиком, чтобы на него не попало ни палящее солнце, ни проливной дождь. Мало того, что эта чертова забота меня раздражает и душит, так еще и совершенно не привлекает. Очень сложно желать женщину, напоминающую своими повадками кудахтающую тетушку.       Джемма приподнимает брови, остановившись напротив него и чуть покачиваясь из стороны в сторону.       — Стало быть, ты меня больше не желаешь.       — Я желаю ту Джемму, которую еще помню. Я с ума сходил от одного прикосновения к тебе — и я там, ночью, в аптеке, не совладал с собой. Я хотел овладеть тобой, и в голове у меня все перемешалось: и любовь, и страсть, и вина... — Филипп качает головой. — Я думал, ты станешь моей опорой, но я вынужден быть опорой для нас обоих — и, если честно, я ни капли не справляюсь. Еще несколько таких недель, и я сорвусь, и я не знаю, что тогда случится. У меня не хватит сил ни на университет, ни на семью.       Джемма вдруг подходит к столу и, взяв кружку с настойкой, залпом ее выпивает.       — Так?       — Да. Ты умница.       — Скажи еще раз.       — Ты настоящая умница. — Филипп обнимает ее с некоторым облегчением. Он уже приготовился к очередной ссоре и крайне рад, что все легко уладилось. — У тебя получится делать так по вечерам без бесконечных уговоров? Честное слово, я от них очень устал.       Она быстро кивает, прижимаясь к нему всем телом. Филипп мягко приподнимает ее лицо за подбородок и целует приоткрытые губы. Сейчас, когда она такая податливая и нежная в его руках, он снова оживает, отпуская себя.       — Хочу, чтобы ты видела во мне мужчину, а не испуганного мальчика, который не знает, за что ему взяться, понимаешь?       — Ты же сам говорил, что тебе тяжело, Филипп.       Он чуть слышно вздыхает. Может быть, сегодня она захочет услышать?       — Верно. Но мне нужна понимающая женщина, а не матушка. Я не требую от тебя ничего, кроме того, чтобы ты перестала меня с утра до ночи опекать. Это раздражает, утомляет и напрочь убивает любое движение страсти, возникающее внутри. Так не может долго продолжаться, Джемма.       Вероятно, они оба немного по-разному воспринимали жизнь после того, как венчание соединит их руки и судьбы. Филиппу казалось, что вслед за этим наступит некое абсолютное счастье — ведь кроме любви Джеммы и к Джемме ничего не было важно, и даже неотвратимые сложности должны быть сглажены этой всепоглощающей любовью. Но ночные мечты в монастыре о невозможном вдруг стали реальностью, а та принесла с собой первое разочарование и осознание, что любви постоянно приходится выдерживать сражения с бедностью, недовольством своим положением, усталостью и сложностью выбора между делами разума и чувством, когда ради некоего туманного будущего на жертвенный алтарь бросают ту самую любовь и надеются, что она не истечет кровью.       Джемма высвобождается из его объятий.       — Что ты от меня хочешь?       — Чтобы ты оставила меня в покое с университетом. Я достаточно самостоятелен, чтобы справиться со всем собственными силами, довольно превращать меня в ребенка. Мне это неприятно.       Джемма молча ставит пустую кружку в ведро с грязной посудой.       — Позволь поинтересоваться, а чем прикажешь тогда мне заняться?       — Сходи на выставку живописи.       — Ходить на выставки нынче дорого. Ты же не думаешь, что я пойду туда в старом платье?       Филипп недоуменно произносит:       — Но у тебя целых три платья, и все прилично выглядят.       Джемма театрально взмахивает рукой.       — Целых! Всего три платья. И выглядят они сносно, но не для высшего света. Ты хоть знаешь, кто посещает эти выставки? Графиня Мальборо, например, или баронесса Шеффилд. Я не могу показаться там ни в одном из тех туалетов, что висят за ширмой в спальне. Это унизительно, Филипп. У меня и перчатки только одни, и те летние. А тратить деньги ты мне запрещаешь.       Он холодно поджимает губы.       — Я не запрещаю тебе покупать то, что действительно необходимо, но я, разумеется, категорически против бесполезных трат на платья, которые тебе не нужны. Ты же видишь, что работать у меня пока не получается? Мы живем на деньги твоего дяди, Джемма, и слава господу, что он нам их послал, иначе дела наши пошли бы совсем плохо, и в таком случае тебе пришлось бы искать место, а не сетовать о платьях.       Джемма взмахивает палочкой, и мочалка начинает усердно натирать посуду.       — Я и сейчас могу найти место. Только без толку: платят там гроши, на это прожить невозможно, а с ног валишься.       — Хорошо. Тогда научись хотя бы готовить. Ты же не думаешь, что Констанция станет стряпать для нас постоянно? Мне и так уже стыдно просить ее о помощи.       Джемма высокомерно морщит нос.       — Ей это нравится, Филипп.       — Тем не менее не стоит злоупотреблять ее добротой.       Она смотрит на него с насмешкой.       — Ты сейчас серьезно?       — Абсолютно. — Филипп разводит руками. — Дорогая, ты вышла замуж за нищего студента, а не за богатейшего Блэка. Жаль, что ты полюбила меня, а не дождалась капитана Розье: он, кажется, пришелся тебе по нраву своим пиратским духом. И имеет, между прочим, теперь пятнадцать тысяч в год, если не больше. Любопытно, что все это попадет в руки Мэри.       Джемма вспыхивает до корней волос.       — При чем здесь Мэри Уилкс?       — При том, что ты так небрежно о ней отзывалась как о сельской дурочке.Так вот эта дурочка выходит замуж за одного из самых состоятельных людей королевства. И это не везение, Джемма: это господь посылает нам те испытания, которые нам необходимо пройти. Мэри испытают золотом, тебя — его отсутствием.       Джемма вытирает руки о полотенце и швыряет его на стол.       — Избавь меня от твоей божественной философии, прошу!       — Избавь меня от своей опеки, — подхватывает Филипп раздраженно. — Быть воительницей тебе идет гораздо больше, чем матушкой-гусыней. С сегодняшнего дня я прошу стучаться, прежде чем войти в мой кабинет. Я понятно говорю?       Джемма ничего не отвечает. Она закрывает лицо руками и отворачивается.       И Филипп, презирая сам себя за то, что собирается сделать, просто берет с вешалки плащ и, накинув его, выходит из дома. В лицо немедленно ударяют мокрые хлопья снега: октябрь вчера перевалил за половину, и погода совсем испортилась. Листва почти полностью облетела, пустошь стала мрачной и еще более ветреной. Кутаясь в старенький плащ, Филипп за несколько минут добирается до аптеки и, зайдя внутрь, с наслаждением ощущает тепло натопленной печи.       — Северуса нет дома: он в Министерстве с господином Блэком. — Миссис Снейп сидит в кресле у камина на кухне, что-то считая в расходной книге. — Вам отмерить какие-нибудь ингредиенты?       Филипп отрицательно качает головой. Из гостиной доносится веселый смех Мэри.       — Мисс Уилкс присматривает за капитаном: у нее сегодня выходной, и мы добавили в мазь горечавку по вашему совету. — Миссис Снейп слабо улыбается, но смотрит на него внимательно. — Что у вас стряслось?       Филипп со вздохом снимает чуть влажный плащ в мелких капельках дождя. Снежинки еще слишком слабы, чтобы долго не таять на темной шерсти.       — Можно я просто посижу у вас немного, миссис Снейп?       Она откладывает расходную книгу на широкую каминную полку и заботливо ставит перед ним кружку.       — Чай будете? Недавно кипел, еще горячий, наверное. Мятный — успокаивает.       Филипп кивает, и миссис Снейп наливает из глиняного чайника ароматный отвар, а потом разбавляет горячей водой. Джемма, наверное, сейчас рыдает, но у него нет никаких сил возвращаться к ней прямо сейчас. Он только опять причинит ей боль, не сумев сдержать слова. Десять минут здесь, у камина, в относительном спокойствии — не больше, и он пойдет домой.       — Я не знаю, что делать, Джемма меня не слышит. — Филипп устало трет виски. — А я ее совсем не понимаю. Не считать же всерьез, что она с ума сошла! Мы ведь больше всего хотели быть вместе — и только отдаляемся. Джемма говорит, что готова идти в прачки, и жалуется, что у нее старые платья. Она хочет видеть меня выдающимся врачом — и убивает во мне мужчину. Я какой-то чертов мальчик, за которым поправляют стопку конспектов, потому что она неправильно лежит. Джемма слишком тщеславна и горда, ей тяжело дается бедность, она ее унижает, а меня оскорбляет то, что она так считает, будучи замужем за мной. Ей непременно надо верховодить, а я этого не терплю. Я хочу, чтобы она слушала меня, потому что я отвечаю за нашу семью, а у нее в голове черт знает что!       Миссис Снейп неожиданно смеется.       — Послушайте, Филипп, вы мне характером очень напоминаете одного человека — моего мужа. Вам обоим непременно хочется, чтобы женщина смотрела вам в рот. Понимаете, в чем дело: женщина — существо сложное и сильное, но хрупкое. С ней возможно договориться, ее возможно урезонить и убедить, но с ней нельзя быть грубым и безжалостным. А в вас есть нечто неуловимо жесткое и непримиримое, но в то же время вы обладаете чувством справедливости, вы жертвенны. Джемма сейчас обостренно ощущает мир. Ее тянет к вам, ей хочется быть с вами каждую секунду — потому что она наконец заполучила вас, а вы... Вы встаете на ноги, занимаетесь наукой. Вам некогда нежиться в постели, у вас целый список свершений. Будь у вас деньги, она бы тратила на вас меньше своей энергии, занимаясь собой. Но вы пытаетесь запретить ей все удовольствия и сидеть сложа руки в ожидании, пока вы обратите на нее внимание...       Филипп молящим голосом произносит:       — Но я не праздно лежу на кушетке!       — Все верно. У вас своя правда, а у Джеммы — своя. — Миссис Снейп невозмутимо берет из вазочки печенье. — Просто не все женщины умеют управлять мужчиной так, чтобы он этого не замечал, и Джемме пока что не хватает опыта. Вот вы и сердитесь, что она идет напролом. А вы попробуйте дать ей то, что она хочет, хотя бы самую чуточку.       Филипп тихо стонет.       — У нас нет лишних денег. Мы позволяем себе только самое необходимое. Я не желаю жить на деньги ее дяди.       Миссис Снейп приподнимает брови.       — Так это ваша гордыня уязвлена, Филипп. Вы пытаетесь все заработать сам — похвально, но жизнь ведь нельзя отложить на потом. Что ей хочется купить? Перчатки? Новое платье? Шаль? Боже милостивый, купите вы ей эти мелочи, ваша казна не обеднеет. И поручите ей дело: ходить на выставки, читать книги, рассказывать вам о том, что она узнала за день. Нам не нужно много — нам нужно знать, что вы цените нас, наши заботы и увлечения.       Филиппу кажется, что тот груз, что придавливал его к земле, стал несколько легче. Не прикоснувшись к чаю, он вскакивает со стула и берется за плащ.       — Благодарю вас, миссис Снейп! Я теперь вижу, о чем вы говорите, вижу свои ошибки. Я и в самом деле мальчик...       В холле он по неосторожности сталкивается с Мэри, которая, раскрасневшись от смеха, направляется на кухню за чаем.       — Я за вас очень рад! — Филипп ласково смотрит на нее. — Уверен, вы составите капитану отличную партию. Вы умница, Мэри.       — Не вздумайте говорить моей невесте комплименты, или я вызову вас на дуэль! — голос капитана раздается из гостиной. Филипп заглядывает в комнату, лукаво улыбаясь. — Пользуетесь тем, что я, как немощный старик, вынужден лежать в чертовой постели?       — Вам осталось потерпеть один день. — Филипп на всякий случай проверяет его пульс и зрачки. — И вызывайте меня на дуэль сколько вам угодно — только все равно проиграете.       Джемма тихонечко лежит на кровати, завернувшись в одеяло. Филиппу становится стыдно за то, что он оставил ее одну в момент ссоры, в момент отчаяния, и, пододвинувшись к ней, он покрывает ее мокрое от слез лицо поцелуями.       — Я был неправ, разговаривая с тобой так сурово, — шепчет Филипп, спуская рукав ее ночной рубашки, и приникает губами к плечу. — Хочешь, завтра пойдешь в лавку и выберешь себе какую угодно ткань? И напиши Айрис: она ведь занималась созданием фасонов платьев для знати, почему бы тебе не подхватить ее дело, пока она отдыхает? И книга по внутренним органам — я все никак не доберусь до нее. Ты бы прочла ее и рассказала мне самое интересное, идет?       Джемма обнимает его за шею. Вид у нее совсем измученный.       — О, Филипп... Я... Я больше не буду тебе мешать, обещаю.       — Глупая. Ты не мешаешь мне. Доверься мне, хорошо? Я...       Филипп забывает то, что собирается сказать. Из-под матраса торчат несколько уголков писем, и он знает эту проклятую бумагу слишком хорошо. Выхватив их одним движением, несмотря на сопротивление Джеммы, он подходит к канделябру и зажигает свечи.       — Пожалуйста, отдай мне письма, это совершенно не то, что ты думаешь!..       Белая как полотно Джемма отчаянно хватает его за локоть, но Филипп холодно отстраняется.       — Что это такое? — спрашивает он ледяным тоном, так что она крупно вздрагивает. — Я тебя спрашиваю, что, черт подери, это такое? Молчишь! Так я тебе скажу, что это за дрянь: это послания от нашего прелестного друга Чарльза!       И Филипп разворачивает письма одно за другим, и от вида букв, которые привели его к страшным пыткам, его начинает подташнивать. Джемма стоит напротив него, прижав ладонь к губам.       Чарльз пишет о том, что надеется на ее благосклонность, на ее доброту, что он крайне огорчен тем, что случилось не по его воле, и настойчиво требует вернуться к служению делу и дает несколько поручений.       — Ведь я твердо знаю, что вы не забыли меня и мое предназначение, и вы верите в него, быть может, больше, чем я сам. Англия должна быть свободна от тирана! — вслух дочитывает Филипп и безвольно опускает руку с письмом. Внутри у него на мгновение все вновь умирает. Та надежда и тот прилив счастья, что он испытал после возвращения домой от аптекаря, безвозвратно исчезли. — Ты... Ты меня предала, Джемма. Ты нас предала.       Он не кричит и не сердится — просто подтверждает факт.       Но Джемма яростно трясет головой.       — Я тебе клянусь, что не имею с Чарльзом никакой связи. Да, я получала эти письма и прятала их. Я не знала, как тебе сказать.       — Именно то, чего я боялся. — Филипп проводит рукой по волосам. Мир вокруг него плывет в тумане. — Я боялся, что тебе всего лишь необходимо было заполучить меня, осуществить свою детскую мечту, а потом продолжить свои чертовы политические игры. Как я от этого устал! Я устал любить женщину, которая плевать хотела на все, кроме своих амбиций.       Джемма — на удивление — остается спокойной, только часто дышит. Филипп с сожалением и каким-то отстранением думает, что все его мечты разрушены в одно мгновение. Та картинка будущего, где они счастливы, где в доме, залитом солнечным светом, слышен детский смех, тает в сумерках.       — И ради чего, Джемма? — Филипп вдруг испытывает неконтролируемый приступ отвращения к ней. — Ничего, кроме презрения и разочарования, я к тебе не испытываю.       — Я не помню, как получала эти письма, — Джемма обессиленно садится на кровать. — Понимаю, что ты отказываешься мне верить и между нами все навсегда кончено, но это правда. Я словно слышала стук в окно — а потом эти письма оказывались у меня в руках. Представь себя на моем месте...       Филипп резко ее обрывает:       — Я? Я никогда не окажусь на твоем месте, потому что никогда не был предателем и не готов пожертвовать людьми ради удовлетворения своих фантазий относительно чистоты крови того, кто сидит на троне, — плевать я на нее хотел. А ты — о, ты невероятно цинична и беспринципна! После всего, что мы пережили, ты продолжаешь игру и лжешь мне в лицо, притворяясь такой заботливой и принимая деньги дяди якобы для того, чтобы искупить свою вину. Теперь мне понятно, для чего ты все это затеяла: и приняла деньги его преосвященства, и быстро купила дом. Все, чтобы за моей спиной вести эти мерзкие, отвратительные отношения с человеком, который едва не отправил меня на виселицу. Ты и сама омерзительна, Джемма. Я не хочу ни видеть, ни знать тебя — я уйду спать в кабинет, а завтра с утра соберу вещи и переберусь к Снейпам. Оставайся здесь одна со своими деньгами и самозванцем. И я еще считал, что ты нездорова! Боже!       Джемма сползает с кровати на пол, беззвучно рыдая. Филипп холодно смотрит на нее с тем самым ожесточением, о котором говорила миссис Снейп. И не испытывает ни капли жалости.       Оставив ее одну, он долго пытается уснуть, ворочаясь под тонким пледом в прохладном, плохо протопленном кабинете. Воображение рисует разные образы, но он гонит их прочь, пытаясь освободить сознание от мучительных мыслей. Все завтра, все потом. Сегодня надо спать, надо через силу забыться.       На кухне что-то звякает, слышится стон Джеммы, а потом все затихает. Выдохнув, Филипп откидывает плед и выходит из кабинета, сонно щурясь.       Джемма стоит около стола, держа в руках пузырек белладонны и пытаясь откупорить его дрожащими пальцами. Наконец ей это удается, и Филипп едва успевает выбить у нее из рук склянку, которую она уже подносит к губам.       — Что ты творишь?       — Я без тебя жить не хочу и не буду, — повторяет она, как обезумевшая. — Не буду, не буду, не буду! Я отравлюсь. Ты завтра уйдешь — и я отравлюсь. Не потому, что назло, а потому, что моя жизнь без тебя не имеет смысла. Развод нам не дадут, я буду лишь обузой тебе всю жизнь, так лучше покончить с этим раз и навсегда.       И если до этого она была тихой, то сейчас рыдает так громко, что Филиппу становится страшно.       Он поднимает ее на руки и несет наверх, в спальню. Джемма вцепляется в него вся дрожа и уверяет, что она никогда бы не стала вести с Чарльзом никакую переписку; Филипп слушает ее невнимательно, пытаясь прийти в себя.       — Тише, тише, — он гладит ее по волосам. — Ты только что могла совершить непоправимое.       — И пусть! — твердит она. — Я не хочу без тебя существовать. Как я могу доказать, что я не предавала тебя?       — Спи. Завтра мы во всем разберемся.       — Завтра ты уйдешь.       В ее голосе сквозит такая боль, что Филипп невольно смягчается. Нет, что-то здесь действительно не так.       — Я всего лишь уйду в университет, а днем мы с господином Снейпом уедем в Лондон на конференцию и вернемся только вечером, но не слишком поздно. Я попрошу миссис Снейп присмотреть за тобой, а ты заодно поможешь ей в аптеке. Договорились?       Джемма шепчет обещания в ответ, и Филипп засыпает рядом с ней, крепко обнимая ее и молясь богу, чтобы он указал им путь.       Если Джемма не лжет и кто-то действительно передавал ей послания Чарльза насильно, используя империо или конфундус, это возможно проследить, и, скорее всего, следы вновь приведут к Малфоям. И Филиппу очень хочется в это верить.       На конференции необычайно многолюдно: профессора и студенты из разных университетов собираются в огромном зале в здании старинного лондонского колледжа.       Филипп тщательно перебирает листки с докладом, в сотый раз проверяет нумерацию, разворачивает и сворачивает рисунки. Он выступает седьмым — через час — и сильно нервничает. Сперва ему кажется, что он зря участвует, среди всех таких образованных и серьезных ученых, но после того как один из докладчиков на всеобщее осмеяние выносит совершенно нелепую теорию о внутренних органах женщины, немедленно успокаивается.       Снейп, заставивший его в обед трижды проговорить доклад без остановки, уже сидит среди слушающих с непроницаемым выражением лица, положив ногу на ногу и покусывая губы. Филипп, чтобы не беспокоить его и не растравлять себе душу, еще ничего не сказал про вчерашнее происшествие. Джемма хотела поцеловать его утром на удачу, но он уклонился и теперь, в зале, когда вся вчерашняя ситуация выглядит иначе, жалеет об этом. В конце концов, он выбрал путь недоверия, он мог ошибиться в ее поведении. Не стоило быть таким категоричным! Он по-прежнему любит ее, хоть презрение и заслонило это чувство на несколько мгновений. Еще не все кончено, нет.       Первые минуты выступления слегка выводят его из равновесия, но Филипп продолжает объяснять свою теорию повышенной смертности среди населения и ее основных факторов и некоторые другие общие замечания, которые взял из практики работы в больнице.       Когда Филипп заканчивает, он наконец поднимает глаза на Снейпа. Тот едва заметно кивает и дергает уголком губ, а потом неожиданно хлопает ему. И этот хлопок подхватывается другими — несколько человек даже встают со своих мест.       — Браво, студент Принц!       — Передайте ваши рисунки поближе!       — Можно несколько уточняющих вопросов? Почему вы считаете, что наличие докторов спасет проблему безграмотности населения?       — Какие травы вы бы назвали наиболее перспективными в лечении чахотки? А сифилиса? Вы думаете, сифилис поддается лечению?       Шквал вопросов обрушивается на него как летний ливень. На некоторые Филипп отвечает с уверенностью, на другие — затрудняется с поиском однозначного ответа. В конце концов председатель предлагает перейти к следующему докладчику, чтобы не нарушать предписанное расписание, и Филипп уходит из зала с несколькими визитными карточками в кармане.       Снейп одобрительно похлопывает его по плечу, пробравшись в холл через ряды слушателей. Он выглядит довольным не меньше Филиппа и предлагает зайти отобедать в таверну неподалеку, чтобы отметить удачное мероприятие.       Но вместо того, чтобы обсудить выступление, Филипп торопливо рассказывает о письмах Чарльза и о том, что произошло между ним и Джеммой вчерашней ночью. Снейп слушает его с мрачным выражением и беспрестанно хмурится.       Девушка наконец приносит две порции горячей похлебки и ломти серого хлеба, и Филипп заставляет себя поесть, чтобы восполнить потерянные силы. Голова гудит изнутри, как огромный шмель.       Снейп явно огорченно и с некоторой укоризной замечает:       — Юноша, вы удивительным образом ведете себя ровно как я в ваши годы — та же вспыльчивость, та же гордыня, то же ощущение некоей исключительности, обостряющее ваше восприятие отношения других людей к вам. Поразительно, как юность может взыграть одинаково в разных людях. Правда жизни заключается в том, что на предательство способны все вокруг, включая мать, жену или друга. Но все же не стоит торопиться сжигать мосты — удостоверьтесь, что вы правы, найдите доказательства и спите спокойно. Поступок вашей жены с белладонной — не блеф и не игра, она готова была покончить с собой, а вы слишком бодро разбрасываетесь презрением и попытками возненавидеть ее. Сложнее всего — прощать и изменять себя, и то, что вы так сорвались, говорит о том, что вы не простили ее до конца, пусть вам и кажется, что прощать нечего, что вы полезли в эти пытки добровольно. Ваша Джемма вполне отрезвела после увиденного, но вы должны понять, что политические заговоры и шпионаж сильно меняют личность человека. Не так и просто выбраться из всего самостоятельно. Письма у вас с собой?       — Да.       — Опрометчиво. Дайте их сюда.       Филипп кидает несколько сложенных конвертов на стол. Снейп внимательно их рассматривает, потом, оглядевшись по сторонам, быстро постукивает по ним палочкой.       — Вуаля, как говорит господин Блэк, — произносит он едко, и Филипп переводит взгляд на бумагу. Угловатый почерк Чарльза вдруг превращается в более изящный и округлый. — Понюхайте. Я не шучу, юноша, нюхайте.       — Роза? — Филипп хмурится и вдруг восклицает: — Малфои!       — Не так громко. — Снейп прячет письма в карман. — Вот вы и попались. Вы очень неопытны, а им нужна ваша жена. Искусная игра на искалеченных нервах и доверии, которого между вами еще нет. Я настоятельно рекомендую вам прибегнуть к заклятию доверия, пока не стало поздно.       Филипп запускает пальцы в волосы.       — Какой же я идиот!       — Не без этого. Впрочем, в личности любого человека есть некий баланс. Вы великолепно выступили, но едва не потеряли жену из-за своего предубеждения. И еще рискуете здоровьем моей собственной жены. Черт его знает, что случится в наше отсутствие. Допустим, с одним Флавианом Малфоем Гермиона справится — она очень сообразительна. А вот если их будет несколько, то дело может принять неприятный оборот. Идемте.       Миссис Снейп уже вовсю помогает на кухне Констанции; поздравив Филиппа с успешным выступлением, она сообщает, что Джемма около часа назад ушла домой с ужином.       Подойдя к дому, Филипп сразу замечает, что дверь чуть приоткрыта — Джемма шла с кастрюлькой и, скорее всего, не смогла сразу запереть ее плотно, но потом ему вдруг мерещатся мужские шаги.       Бесшумно шагнув внутрь дома, Филипп тут же отпрыгивает и едва уворачивается от блеснувшего в темноте клинка, мелькнувшего перед его глазами, и одной рукой выхватывает шпагу, другой — пистолет. Выстрелив в нападающего слева практически в упор, он вступает в сражение с оставшимся противником. Тот на удивление хорошо и ловко фехтует, и Филиппу приходится хорошенько извернуться, чтобы выбить шпагу из его кисти и, упираясь острием в горло, подвести его к стене.       — Кто вас подослал?       — Барон Селвин. — Человек в черной маске хищно улыбается. — Вы больше никогда не увидите вашу жену.

Северус

      Розье, еще бледный и не полностью окрепший, сидит напротив него за кухонным столом. Раны от когтей оборотня успешно затянулись и больше не откроются, но яд, которым они были смазаны, на некоторое время немного ослабит организм.       — Я останусь у вас еще дней на пять, не больше, — произносит он таким тоном, будто извиняется за причиненные неудобства. — Необходимо присмотреть и выбрать дом, обустроить его для жилья, перевезти некоторые вещи из Лондона, а многое купить и нанять прислугу. Мой ангел мне поможет, но у нее работа в больнице, а я не смогу еще ходить с утра до ночи без перерыва.       Северус усмехается.       — Послушайте, капитан, вы мне ни капли не мешаете. Оставайтесь сколько вам угодно. Когда вы выходите в море?       — Через три с половиной недели.       — Гм. Я бы на вашем месте тоже поторопился с медовым месяцем. — Северус многозначительно хмыкает и переходит к делу. — При этом вам стоит быть осторожнее — ваше ранение не случайно, и лично я не исключал бы вторую попытку нападения. Барон собирался от вас избавиться, потому что вы способны отрицательно повлиять на дело господина Малфоя.       Розье недоверчиво отзывается:       — Черт подери, при чем здесь Флавиан?       — При том, что ваш скользкий зять готовит заговор против короля. И предполагает, что вы в случае беды попробуете прикрыть его и вытащить обратно в высший свет. А вот барон, как наиболее проницательный человек, видит в вас помеху — а от помехи правильнее избавиться заранее.       Розье с минуту раздумывает.       — Как вы считаете, Мэри тоже что-то угрожает?       Северус неопределенно дергает плечом.       — Людям всегда удобнее играть на чужих болевых точках — так что теоретически да, угрожает. Но только в том случае, если вас захотят использовать в своих целях. Полагаю, что вас просто уберут со сцены при необходимости. Второй раз осечки не случится: выводы барон делать умеет.       — А вы умеете успокаивать, господин аптекарь. — Розье поправляет непокорный вихор на виске. — И как вы видите мои дальнейшие действия?       Северус внезапно, к своему изумлению и неудовольствию, ощущает себя Дамблдором. Все ниточки в его руках, и ни Блэк, ни его мракоборцы, ни Розье — никто не предпринимает никаких шагов без его прямого или косвенного участия. Ему нельзя ошибиться. Вот и ответ на не заданный вслух вопрос, почему он последние недели две чувствует себя балансирующим на лезвии кинжала.       Вслух он замечает:       — Чем меньше вы будете покидать аптеку до раскрытия заговора, тем лучше. Поручите дела по выбору и обустройству дома мисс Уилкс: она отлично со всем справится. Кроме того, ваша матушка с удовольствием ей поможет: вы говорили вчера, что она примет мисс Уилкс благосклонно. А вы заодно окрепнете. Если хотите, займитесь фехтованием с Филиппом: он в нем чрезвычайно хорош.       Гермиона, побывавшая утром на встрече "Морского конька", приносит ту информацию, которую они с Блэком как раз и ждали: яд распространяют на закрытом аукционе — правда, под названием "голубой цветок", но Гермиона, попавшая за закрытые двери благодаря стараниям Грейс и купившая порцию, приносит вещество в крошечной табакерке.       Северус закрывает аптеку для посетителей и долго нюхает яд сквозь платок, чтобы случайно не вдохнуть частички, и наконец выносит суровый вердикт:       — Убивает практически мгновенно. Помимо бледной поганки там венерин башмачок и белладонна: эта смесь в несколько раз хуже итальянской кантареллы. Противоядия нет — и оно не поможет. Никому — слышите? — никому не сметь прикасаться к еде, напиткам и к тем, кто находится в списке господина Блэка. Отравлены могут быть даже перчатки. Гермиона, ты сумела запомнить людей, которые приобрели яд на аукционе?       — Не уверена, что здесь все. — Она протягивает ему обрывок бумаги с наспех записанными именами. — Но я изрядно торопилась.       — Умница, — профессорским тоном произносит Северус, и Гермиона розовеет от смущения. — Господин Блэк, взгляните — есть совпадения?       Тот, невесело хмыкнув, быстро проходится по списку и сверяет его со своим собственным.       — Да, практически все наши знакомые господа и дамы. Черт возьми, каким образом они уговорили участвовать в этом премьер-министра? Он же чрезвычайно благородный человек. Неужели он считает, что убийство его величества что-то кардинально изменит во внешней политике, за которую он так радеет?       Северус не отрицает подобной причины:       — Уолпол изначально был против развязывания войны, если вы помните.       Блэк недовольно морщится:       — Война уже развязана. И самое отвратительное, что рано или поздно наступит перемирие и смерть моего брата станет напрасной. Прекрасно понимаю опасения господина Уолпола, но если трезво оценивать политическую ситуацию, то нас ждет дальнейшая война с Францией. Об этом давно говорят знатоки, и я сам склонен этому верить. Впрочем, это неважно сейчас. Давайте пройдемся по плану: мои молодцы, одетые лакеями, будут готовы остановить заговорщиков в любую минуту. Вы следите за Селвином, миссис Снейп — за наследным принцем, премьер-министр Диггори возьмет на себя чету Малфоев. Но нам необходимо понять, что послужит сигналом к действию заговорщиков. Как думаете, возможно взять одного человека из списка и нежно его расспросить, а потом наложить заклинание забвения?       — Отличная идея, но не делайте этого без меня, — произносит Северус, поразмыслив. — Рядом с королем должен постоянно находиться доверенный человек — но незаметно, возможно, под дезиллюминационным заклинанием. Этот момент необходимо обдумать, а времени у нас осталось мало: до приема два дня.       Блэк небрежно встряхивает головой. Он практически стал прежним собой, только более уверенным, и начальственная должность ему очень идет.       — Все обставим в лучшем виде, господин аптекарь. Я поговорю со своими самыми надежными мракоборцами. А что та ваша идея относительно визита в поместье Малфоев? Вы ее временно отбросили?       Северус бесстрастно отзывается:       — Я еще не до конца решил, как поступить.       Небольшая ложь, только и всего. Даже не ложь — Блэка необязательно посвящать во все внутренние дела, потому что Блэк, будучи начальником мракоборцев, постепенно обрастает все большим кругом врагов, а значит, непредусмотрительно вводить его в курс всех дел подряд, иначе в его голове слишком просто будет отыскать искомое. А его способность к окклюменции Северусу проверять не хочется — ему хватает занятий с Гермионой, от которых ей становится только хуже, ее настроение меняется слишком часто, отчего он нервничает сам, но она слишком упряма, чтобы прервать их. Сегодня она снова проснулась ночью, мучительно ворочалась и, кажется, плакала, думая, что он не слышит. Но он не спал, обдумывая и крутя всевозможные варианты развития ситуаций с бароном, продумывая каждую из них до мелочей. Единственное, что ему стало четко понятно, — это то, что Селвин в первую очередь играет за себя и что в этой сложной комбинации фигур на шахматной доске он всегда старается остаться в недосягаемой и безопасной позиции, не подставляя себя под удар.       — Что ты задумал, Северус? — Гермиона пристально наблюдает за ним вечером после конференции Филиппа, когда они уже собираются ложиться спать и он напоследок ворошит угли в камине. — Я не отстану от тебя, пока ты не признаешься.       Северус искоса смотрит в ее выжидающие глаза, раздумывая, стоит ли посвящать ее во все детали своего плана, но в конце концов произносит:       — Я боюсь, что придется рискнуть и вывести Малфоя из игры до королевского приема. Но Блэк не должен об этом знать.       Гермиона непонимающе приподнимает брови и поджимает под себя ноги, усаживаясь удобнее.       — Почему?       — Потому что Ида Розье беременна. Мы не знаем, насколько она психически сильная личность, чтобы родить и выносить ребенка после смерти, пыток или изгнания мужа. Кроме того, у Флавиана, согласно твоему справочнику, родятся трое сыновей и две дочери — слишком много ветвей и семей не образуется, останься миссис Малфой преждевременной вдовой. То, что заговорщиков казнят как государственных изменников, неоспоримо, казни избегут лишь самые неприкосновенные, но я не хочу проверять степень изворотливости Малфоя по одной простой причине: барон, несомненно, подставит его, если понадобится. И тогда клетка безвозвратно захлопнется.       Гермиона задумчиво обхватывает колени руками. В красноватых отблесках камина она очень красива, и Северус чувствует зарождающиеся внутри и желание, и нежность.       — Да, я понимаю, к чему ты клонишь. И знаешь, я не перестаю постоянно восхищаться твоим умом.       Северус самодовольно хмыкает.       — Признайся, что ты тешишь свое внутреннее тщеславие, когда смотришь на своего великолепного мужа.       Гермиона довольно смеется и машет на него рукой, но Северус знает, что угадал: Гермиона находит истинное удовольствие в ощущении, что с ней рука об руку идет мужчина, который имеет значимость в глазах окружающих — ей и самой хочется этой значимости добиться. Намного приятнее жить, когда от тебя зависят чужие решения.       — Скромности тебе не занимать. Как прошло выступление Филиппа? Ты так ничего и не рассказал, и более того — ты продолжаешь от меня что-то скрывать.       Северус не успевает ответить: дверь внизу в холле громко распахивается, истошно мяукает Фобос, и вскрикивает Констанция.       Северус хватает со столика палочку и коротко бросает взволнованной Гермионе:       — Оставайся здесь!       В холле он сталкивается с Филиппом, в чьих глазах плещется паника. Тот держит в руках какой-то обрывок веревки, и Северус понимает, что он держит связанным человека под дезилюминационным заклинанием.       — Сюда. Констанция — вон! Гермиону не пускать. — Северус категоричным жестом отодвигает служанку в сторону, резко качает головой в ответ на взгляд высунувшегося из гостиной капитана и указывает студенту на помещение аптеки.       Оказавшись внутри, Филипп резким взмахом палочки снимает заклинание, и перед глазами Северуса предстает невысокого роста человек в черной маске, губы которого разбиты в кровь.       — Что происходит? — Держа палочку поднятой, Северус требовательно смотрит на Филиппа. Тот взъерошен как воробей и напряжен до предела.— Где Джемма?       — Ее забрали. И я не знаю куда! От меня пытались избавиться, но им это не по зубам, — с лихорадочным смехом произносит Филипп. — Думаю, у вас больше опыта получить желаемые ответы, потому что я этого мерзавца просто убью.       Человек ожидаемо молчит, корча рожи и издевательски вытягивая полноватые губы.       — Круцио, — спокойно произносит Северус, и Филипп даже делает шаг назад, с некоторым ужасом глядя и на него, и на корчащегося в муках убийцу. — Как теперь, готовы поговорить? Нет? Круцио!       На третьем произнесении непростительного заклинания человек ожидаемо сникает, на губах его проступает кровь и желтоватая пена. И он бесцветным голосом сообщает, что Джемма предназначается в любовницы Чарльзу, потому что тот до сих пор не желает ее забывать, а до того ее с помощью империо станут использовать в своих политических целях, но физического вреда ни в коем случае не причинят.       — Где женщина? — Северус угрожающе поднимает палочку. — У Селвинов или у Малфоя?       — Можете пытать меня сколько вам угодно. Можете хоть убить меня: ответа у меня нет.       — Сыворотку.       Филипп откупоривает и протягивает пузырек, и Северус взмахивает палочкой так, что рот убийцы открывается сам собой, и сыворотка льется прямиком ему в глотку.       Кашляя и давясь, тот упорно повторяет, что ничего не знает, но что барон расправится со всеми, кто задел его честь или мешается под ногами. И что он сам обязательно отомстит за пережитое сегодня унижение.       — Разочарую вас: вам это уже не удастся. Зато мне удастся небольшой эксперимент. — Северус достает из кармана табакерку и, подойдя к убийце, аккуратно ссыпает несколько крошек порошка в его горло. — Засекайте время, юноша.       Мучения длятся около трех минут: сперва из глаз и носа потоком идет черная кровь, затем волосы становятся седыми, кожа покрывается глубокими язвами, дыхание учащается, и умирающий пытается расцарапать грудь, чтобы вдохнуть воздуха, но вдох приносит еще большую боль. Издав беззвучный крик, убийца начинает биться в конвульсиях и наконец затихает, высунув синий язык.       Филипп с искренним выражением ужаса смотрит на труп, потом переводит взгляд на невозмутимого Северуса.       — Я не предполагал, что вы в самом деле убьете его, сэр.       — Живой он принесет больше хлопот. — Северус постукивает по маске убийцы: та вспыхивает синим светом портала и уносит за собой тело. В аптеке остается запах крови, пота и мочи. — А мертвый наведет кого нужно на раздумья. А теперь послушайте меня внимательно, юноша: до раскрытия заговора — два дня. Если мы сейчас же отправимся спасать вашу жену, все, скорее всего, полетит к чертям.       Филипп порывисто вскидывает голову.       — Хотите подождать, пока ее отправят в постель к ненавистному Чарльзу? Я говорил, что она предала меня, а вышло, что предал ее я сам...       — Эмоции оставьте для объяснения с ней, — сурово говорит Северус. — Поймите одно, юноша: все, кто участвует в заговоре, так или иначе связаны с Чарльзом. Убрав их с доски, мы на долгое время — возможно, навсегда — уберем тень опасности над вашим домом. Если вы со всем вашим яростным чувством вины сейчас отправитесь вызволять свою даму из беды, вы спутаете мне и господину Блэку все карты, и последствия окажутся непредсказуемыми. Вы это понимаете?       Филипп принимается зло расхаживать по аптеке.       — Вы хотите, чтобы я двое суток сидел сложа руки? Мучительно думая, что они могут сделать с Джеммой?       Северус авторитетно возражает, но понимает, что все возражения бесполезны:       — Ничего они с ней не сделают, юноша: она нужна им для других целей. Прогуляйтесь. Займитесь фехтованием с Розье.       Филипп разворачивается к нему и гневно, в бессилии сжимает кулаки.       — Вы издеваетесь, сэр?       — Напротив. Вы спустите лишний пар, он вспомнит, как держать шпагу, а не абордажную саблю. Выгода с обеих сторон. Вы же мне доверяете?       И Северус снова ощущает себя Дамблдором: этот вопрос он слышал множество раз в первые годы работы в Хогвартсе. Эхо прошлого докатилось до аптеки.       Филипп закусывает нижнюю губу, так что она становится ярко-красной.       — Больше, чем себе самому. Я доверяю вам, как своему отцу, которого совсем не помню. Если вы просите ждать, я буду ждать, но я себя презираю. Как я мог не поверить ей?       — Легко. Вас это не оправдывает, но и удивления не вызывает. Обещайте мне только не делать глупостей ближайшие двое суток, юноша.       Гермиона смотрит на него недоверчиво, сидя на кровати с кружкой мятного чая и закутавшись в плед, когда Северус кратко пересказывает ей сложившуюся ситуацию. Филипп, отправленный спать в ее бывшую спальню, стоит на коленях у распятия в углу за кушеткой и неистово молится.       Вздохнув, Северус осторожно закрывает глазок и поворачивается к Гермионе.       Она встревоженно спрашивает:       — И ты поверил, что он не попытается найти Джемму?       — Разумеется, нет. Я все же наложил на него конфундус и внушил мысль, что настало подходящее время для долгой молитвы. Кроме того, он растерян, и четкого плана действий у него все равно нет. Завтра он останется дома: в университете — на удачу — выходные. Пожалуйста, не спускай с него глаз и займи его и Розье чем угодно. — Северус скидывает домашние туфли и забирается в постель. — А я отправлюсь сперва в Министерство, а затем нанесу неприятный визит Флавиану.       Поместье Малфоев он знает прекрасно, включая подземелья, подвал и потайные выходы, и более того — тайный ход к святая святых — спальне.       Когда Северус отворяет узкую дверь, его взгляду предстает не самая приятная картина: миссис Малфой, положив одну руку на чуть обозначившийся живот, другой удовлетворяет похоть своего мужа, который чуть придерживает ее за голову, направляя и контролируя.       — И еще одно французское веяние, — саркастически произносит Северус. — Я смотрю, вы крайне заинтересованы всеми увлечениями короля Людовика.       Миссис Малфой испуганно вскрикивает, Флавиан, выругавшись, тянется к креслу за рубашкой и кюлотами. Северус позволяет ему одеться, не опуская палочку: в любой ситуации Малфоям необходимо хорошо выглядеть, тогда будут сговорчивее. Пусть на эшафот — но в блузе и бантах. А предпочтения опасного противника правильнее принять во внимание.       — Что вам угодно? — Малфой делает знак жене. Та послушно прячется на огромной кровати и задергивает балдахин. — Вино, коньяк, наливка?       — Воздержусь.       — Не ценитель? Много теряете. Так что вам угодно? Вы не убили меня сразу — следовательно, у вас есть ко мне важное дело.       — Проницательно. — Северус садится в кресло у камина. Малфой, взяв бокал с темно-красным вином, занимает место напротив него, неприязненно щурясь. — Где вы держите девушку?       — С ней все в порядке. Никто и пальцем ее не тронет. Для нее предусмотрена совершенно другая задача. Она напоена дурманным зельем, но невредима. Я так понимаю, вы прислали мне труп в предупреждение? Признаться, не особенно приятно было лицезреть его за обеденным столом.       — Верно. Послушайте, господин Малфой, я настоятельно советую вам не участвовать в заключительной сцене заговора. И ни в коем случае не сообщать об этом вашим заговорщикам. Пусть считают, что вы непременно явитесь. Выдумайте вескую причину для барона: допустим, скажите, что вашей жене нездоровится. Женщинам в положении это простительно.       Малфой слегка меняется в лице, но, поборов испуг и смятение, с усилием сглатывает и залпом выпивает вино.       — С чего такое радение о моей судьбе, учитывая наши с вами далеко не самые дружеские взаимоотношения?       Северус спокойно постукивает пальцами по резному подлокотнику в виде головы слона.       — Скажем так: не послушаете меня и отправитесь на бал — ваш род навсегда угаснет, а это принесет огромные последствия для всей страны. Вы, к сожалению, слишком важны для истории, господин Малфой, кроме того — успеха ваш заговор не возымеет, имена всех заговорщиков давно хранятся в Министерстве. Вы ведь не любите проигрывать, Флавиан.       Тот откидывает голову на спинку кресла, и Северус с облегчением понимает, что наживка проглочена. Малфоям абсолютно плевать на страну, но не плевать на себя. Этому у них, пожалуй, стоит поучиться.       — Так я могу рассчитывать на то, что вы останетесь дома с вашей прелестной женой?       — Бесспорно. Нет ничего омерзительнее, чем неудавшийся заговор.       — Замечательно.       — Выходит, я у вас в долгу. А я не люблю быть должным — это чувство назойливо до оскомины. Оно вечно стучит тебе в сердце маленьким молоточком напоминания. Что вы хотите взамен, господин аптекарь?       Северус бесстрашно идет ва-банк.       — Вашу лояльность.       Малфой от услышанной дерзости даже ерзает на кресле, обдумывая предложение. Северус невозмутимо держит лицо, продолжая постукивать пальцами по подлокотнику.       Наконец Малфой интересуется сквозь зубы:       — Условия?       — Двойной шпионаж. Непринужденная игра на обе стороны, которую вы вполне неплохо вели до этого, но подлинная лояльность принадлежит только мне. Поверьте, такую задачу я бы предложил единицам. Вам хватит сил и опыта?       — А в чем моя выгода при таком риске, позвольте узнать?       — Вы и ваша честь останутся неприкосновенными в любой ситуации, но прошу вас этим не злоупотреблять. Вы в данный момент играете на барона, но барон предаст вас тогда, когда ему это станет выгодно. Подумайте: почему он не носит символ вашего заговора?       Флавиан зло кривит тонкие губы.       — Вы говорите правду, господин Снейп. Я давно не доверяю барону, но я долгое время от него завишу. Я бы предпочел играть по своим правилам.       Северус холодно кивает.       — Прекрасно вас понимаю. Но жизнь иногда ставит свои условия, и нам приходится с ними считаться, чтобы выжить. Я же предлагаю вам наиболее изящный выход из ситуации и надежную защиту Министерства.       — Вы? Любопытно.       — Кастор Блэк смотрит мне в рот и доверяет любому слову, а он сейчас — второй человек в Министерстве после премьер-министра. Моя власть существенно больше, чем вам кажется.       Малфой иронически произносит:       — Вы не перестаете меня удивлять, господин Снейп: я уже некоторое время за вами слежу. Хорошо, я приму ваше предложение, потому что моя семья превыше всего — и так будет всегда. Что я должен подписать?       Северус качает головой.       — Дайте мне Непреложный обет. Бумагам, подписанным Малфоями, я позволю себе не доверять, вы уж меня извините. Если вы не готовы на этот шаг, я оставлю вас наедине с бароном.       Флавиан смотрит на него со смесью ненависти и уважения. Разумеется, такого уровня наглости при обращении с ним еще никто не достигал.       — Ида! — Малфой не поворачивает к ней головы, пристально наблюдая за Северусом. — Подойди ко мне, душа моя, и возьми палочку.       Женщина испуганно выбирается из вороха одеял и подушек и послушно подходит к ним.       Северус протягивает руку Малфою, и тот крепко ее пожимает. Они замирают в этом странном положении; бледная миссис Малфой наводит палочки на сцепленные ладони, и Северус негромко произносит, глядя в голубоватые водянистые глаза Флавиана:       — Обещаете ли вы мне вашу истинную верность?       — Обещаю.       — Обещаете ли вы немедленно доносить мне ту информацию, что необходима для раскрытия всякого рода заговоров и нападений, и ту информацию, которая крайне важна для Министерства?       — Обещаю.       — Обещаете ли вы мне предать и оставить барона, когда я вас об этом попрошу или по своему решению в случае опасности?       — Обещаю.       Из палочки вырывается красно-золотистый луч и с силой обвивает их ладони, чуть обжигая. Северус с удовлетворением выдыхает. Он никогда до этого не чувствовал такой власти, такой уверенности в себе, потому что над ним всегда тянулись невидимые ниточки Дамблдора и Темного Лорда. Он был марионеткой, а стал кукловодом. В жизни, вероятно, третьего и не дано. Во всяком случае, Северус иного пути не видит или не умеет видеть. И неведомое до этого чувство собственного превосходства раствором дурманящего зелья бежит по венам.

* * *

      Гермиона сидит на кровати, что-то сосредоточенно подчеркивая в книге, которую Северус до этого у нее не видел.       — Малфой, к счастью, все же внял голосу разума, в чем мы мало сомневались, — сообщает он коротко и снимает камзол. Остальное Гермионе пока что знать необязательно. — Что ты читаешь?       — Заклинания, расширенный курс для сдающих ЖАБА. Я написала Дайлис, и она прислала мне школьный учебник. — Гермиона водит пальцем по желтой странице. Фобос лежит возле нее и усердно вылизывает лапу.— И я вычитала кое-что что весьма интересное.       Северус уже собирается привычно съязвить, что ничего интересного в глупых учебниках не пишут, но вовремя вспоминает ее просьбу относиться к ней всерьез, если они разговаривают о магии.       Он садится рядом с ней на кровать и заглядывает в книгу. Фобос на мгновение перестает мыть лапу и смотрит на него так, будто заявляет, что занял место раньше.       — Расскажешь?       — Здесь говорится о том, — с ученической готовностью начинает Гермиона, — что при окклюменции необходимо действовать практически так же, как при вызове патронуса. И это очень хорошо перекликается с теорией и жизненными взглядами Дамблдора. Думаю, это именно та причина, по которой у вас ничего не вышло с Гарри. И уверена, что Дамблдор хотел от тебя совсем другого метода обучения.       Северус скептически замечает:       — О, эта вечная тошнотворная история про добро, прощение и любовь.       — Именно. Ты использовал окклюменцию как шпион — и использовал ее верно относительно Волдеморта. Но ни мне, ни Гарри она не нужна с этой точки зрения. Закрыть разум можно и с помощью положительных воспоминаний, можно показать нападающему счастье, чтобы он ничего иного не увидел, а не пытаться вытолкнуть конкретное вторжение. И подменные счастливые воспоминания гораздо проще создать. Попробуем?       Северус слегка раздраженно пожимает плечами. Почему она постоянно доверяет книгам, а не его опыту? Но, не споря, он берет палочку и становится напротив Гермионы у окна.       — Готова? Раз, два, три... Легилименс!       Он оказывается на уроке трансфигурации — Макгонагалл говорит сияющей Гермионе, что только у нее спичка заострилась так, что напоминает иголку ежа. Затем его относит в тот момент, когда Флитвик сообщает о том, что Гермиона получила на экзамене сто двадцать баллов из ста возможных. Северус пытается нащупать воспоминание о Беллатрисе, но вместо этого его выкидывает в библиотеку, где Гермиона за дальним стеллажом целуется с Виктором Крамом. Он пытается снова вернуться к Беллатрисе и краем глаза все же видит поместье Малфоев, но его тут же выбрасывает на детский день рождения, где пятилетняя Гермиона, абсолютно счастливая, зачерпывает огромной ложкой синий торт в виде глобуса.       Северус опускает палочку и недовольно произносит:       — Сдаюсь.       Босая Гермиона прыгает на месте, как истинное дитя, и корчит ему рожицы.       — И ничего радостного, — ворчливо замечает он. — Посмотрим, как это сработает, когда я захочу получить воспоминания о себе самом. Неожиданно, правда? Они ведь вполне счастливые, смею надеяться. Но я предлагаю отложить это на завтра.       Гермиона закатывает глаза и скрещивает руки на груди.       — Ты мог бы и другое сказать, Северус, признать, что ты был неправ в выбранном методе обучения. Боже мой, как я измучилась за эти дни! А всего лишь необходимо было подойти со стороны света, а не тьмы.       — Пожалуй, и правда будет справедливо отметить, что ты сейчас отлично справилась. — Он шикает на жмыра, пытающегося забраться под одеяло. — Я уже всерьез хотел отказаться от занятий. Как прошел день у наших гостей?       — Мне пришлось наложить на Филиппа конфундус дважды за день и внушить ему желание сперва фехтовать, а затем читать, — Гермиона понижает голос до шепота. — Но я не могла присматривать за ним из-за посетителей и боялась, что он сбежит, так что практически весь день он провел у себя. К капитану Розье приезжали леди Розье и Мэри. Они увиделись в первый раз, и леди Розье с теплотой назвала Мэри красавицей и подарила ей восхитительную шаль и, конечно же, осталась в восторге от стряпни Констанции. Бедный капитан! Он так переживал, чтобы две важные для него женщины нашли общий язык, и они отлично поладили. Мэри пока очень застенчива, но ее чувство к капитану придает ей смелости. Какая прелестная история получилась!       Северус обнимает ее и притягивает к себе. Вся жестокость мира и игры во власть остаются за порогом их спальни, и хоть он и не перестает обдумывать дела, но только здесь он чувствует себя расслабленно.       Вслух он недовольно замечает:       — Не дом, а проходной двор, черт возьми.       — Ненадолго.       — Знаешь, я сейчас вспоминаю все эти сцены из твоего прошлого и понимаю, что ты действительно невероятно умна, терпелива и умеешь добиться своего, пусть и не сразу, а ведь это один из самых полезных навыков: доскональность. В этом мы очень похожи: я никогда не бросал начатого. Что-то получалось с десятого, что-то — с сотого раза. Тебе не хватает лишь доверия к самой себе, чтобы делать все не только по инструкции с оглядкой на книги. Магия любит экспериментаторов.       Гермиона прижимается к его груди. Ее мягкие шелковистые волосы пахнут цветами.       — Мне нравится, когда ты говоришь со мной на равных, как сейчас. Это кружит мне голову, сама не понимаю почему.       — Я обещаю и дальше продолжать в том же духе. Терпеть не могу признавать свои промахи, но ты меня буквально с толку сбила своим другим подходом к окклюменции. И не тем, что ты прочла о нем, а тем, как ты его применила. Ты меня победила, и это очень возбуждает. Я непременно должен восстановить свое главенство.       Гермиона смеется и нежно проводит ладонью по его щеке. Эти минуты, когда они ни о чем не спорят, а слушают и слышат, очень важны и ценны для него, и ему хочется, чтобы их становилось все больше. Но чертова работа упорно сталкивает их лбами, да и прошлое — бесполезно это отрицать — не облегчает задачу достижения гармонии.       — Выходит, я зря тебя мучил, — мрачно произносит Северус, положив голову ей на плечо и поглаживая пальцами ее грудь в полумраке догорающих поленьев после сладостных и страстных минут. — Только заставил нервничать и переживать. Меньше всего я хочу причинять тебе боль.       Гермиона шепотом возражает:       — Нет, не зря. Я очень много размышляла о прошлом благодаря окклюменции, Северус. И боюсь, я только начала смотреть на многие свои поступки и решения с иной стороны. Ты видел в моих счастливых воспоминаниях Рона?       — Нет.       — Потому что их нет. Я могу их создать, но они как раз сыграют роль подменных.       — Так не бывает. Разве первый год ваших отношений был настолько же отвратительным, насколько последний?       Гермиона вздыхает, и во вздохе ощущается чувство вины.       — Ты прекрасно знаешь, что нас с тобой объединяет еще и главный недостаток — жуткий перфекционизм. Моим боггартом была профессор Макгонагалл, говорящая, что я завалила все экзамены. Я боюсь неудач, боюсь ошибаться, я не выношу, когда что-то идет совсем не так, как я это вижу. Рон нравился мне почти что с самого начала, меня поражало, как при полном отсутствии тяги к учебе у него хватало храбрости и знаний, чтобы победить тролля, выиграть в шахматы Макгонагалл и не побояться пожертвовать собой в тот момент, а ведь нам было одиннадцать.       Северус хмыкает.       — А ты разгадала мою загадку. К слову, она была не магическая, а логическая.       — Ты тогда мысленно получил мое одобрение и уважение. Гарри в той комнате выглядел так, словно ему в первом классе предложили вычислять алгебраические уравнения. — Тон Гермионы на мгновение становится веселым. — А потом годы завертелись, и мое отношение к Рону менялось. Я ждала, что он позовет меня на Святочный бал, но пришлось идти с Крамом, а Рон закатил мне настоящую истерику, потому что я пошла танцевать с врагом. Я рыдала целый вечер! И только потом я поняла почему: Рон мне нравился. А в этом случае мы наиболее уязвимы и чувствительны. Я его любила с какой-то отчаянностью — на войне невозможно любить иначе. Когда он бросил нас в палатке и исчез, я всерьез не собиралась его прощать. Рон с чего-то взял, что нас с Гарри связывает больше, чем дружба, и это тоже укололо меня. Иногда говорят: ревнует тот, кто не уверен в себе. Наверное, это правда.       Северус зло переспрашивает:       — Уизли бросил вас с Поттером одних?       — Да. И мы чуть не попались Волдеморту в Годриковой впадине, и Гарри сломал палочку — вот почему он и заполучил после палочку Драко: своей у него не было. Я не смогла ее починить.       — Поразительная тупость Уизли.       — Он вернулся в тот день, когда ты принес меч в лес Дин.       Северус вспоминает мерцающий патронус среди тьмы ветвей.       — А. Я так и подозревал, что между ним и Поттером что-то произошло. Но, слава богу, вытаскивать Поттера из озера мне не пришлось. Вышло бы крайне неловко, а про медальон Регулуса я тогда не знал. Между прочим, план Дамблдора мог закончиться в том чертовом лесу, не вернись этот тупица Уизли вовремя.       Гермиона тихо продолжает:       — Когда закончилась война и наступила мирная рутинная жизнь, все пошло совершенно не так, как мне виделось и представлялось. Рон пропадал в магазине близнецов и на курсах мракоборцев, которые вскоре бросил, я разрывалась между Хогвартсом и Министерством.       — Только не говори мне, что ты вернулась на седьмой курс...       — Северус, но иначе ты не станешь квалифицированным сотрудником Министерства! Особенно в моей сфере. Я не жила в школе, сдала некоторые проходные предметы экстерном и усердно готовилась конкретно к ЖАБА, но на это все равно ушло много времени, ведь я параллельно еще и поступила стажером в отдел контроля над магическими популяциями. Тем не менее ЖАБА я сдала превосходно, и комиссия мне сообщила, что только у тебя, профессора Дамблдора и Макгонагалл был балл выше, чем мой.       Северус приподнимается и смотрит на нее с восхищением. В конце концов, никто не запрещает ему восхищаться собственной женой.       — Ты невероятная женщина.       — Вот только личной жизни эта невероятность очень сильно помешала и все испортила. — Гермиона с сожалением поджимает губы. — То время, когда мы должны были помогать друг другу оправиться от потерь, было упущено. Рон так и не простил мне того, что я не оказала ему после смерти Фреда той поддержки, в которой он нуждался. Я думала, надо идти вперед несмотря ни на что, а он застрял в прошлом. Он и из мракоборцев ушел по той же самой причине... Прости, я не знаю, зачем тебе все это рассказываю. Окклюменция словно вытащила затычку из огромной ванны, переполненной моими переживаниями.       Северус мягко отзывается:       — Предпочту выслушать рассказ, чем твои рыдания по ночам.       — Ты слышал?       — Не специально, разумеется. Я не спал.       — Вот так постепенно мы и стали чужими людьми, пытающимися склеить разбитую на тысячу осколков чашку. Честно говоря, нас никогда не интересовали увлечения друг друга. Я лично не представляю, как можно проработать всю жизнь в магазине игрушек и больше ничего не хотеть. При этом Рон — чудесный человек, верный и добрый.       Гермиона заворачивается в одеяло и задумчиво умолкает. Северус на несколько секунд представляет себе, что все его восторженные юношеские мечты сбылись и Лили стала его женой. Вероятно, он превратился бы совсем в другого человека. Но смогли бы они стать счастливыми? Разумеется, первое время он бы с ума сходил и дрожал от одной мысли, что она рядом, что она принадлежит ему. А потом? Их интересы тоже были разными, их характеры — тем более. Лили не стала бы терпеть его так, как терпит Гермиона, и жизнь превратилась бы в череду вечных скандалов.       — Я бы понравилась твоей маме? — уже сонно спрашивает Гермиона, по-прежнему лежа в его объятиях.       В его сознании мелькает вечно усталое, серое лицо матери с немного впалыми щеками.       — Сложно сказать. Ее мало что интересовало. Она жила в своем мире, закрывшись ото всех. Даже когда умер отец, мы уже практически не разговаривали.       — Жаль, — произносит Гермиона сквозь дремоту и потом добавляет: — Спасибо, что выслушал меня.       Он целует ее в висок, и они оба погружаются в теплую тишину спальни, нарушаемую только громким вылизыванием Фобоса, лежащего на кушетке.       — Я так сильно скучаю по своему Живоглотику, — говорит Гермиона, перед тем как уснуть. — А Фобосу было бы приятно иметь друга...       На следующий день Северус под предлогом покупки запасного котла, который им действительно необходим, отправляется в Косой переулок один и покупает ей пушистого рыжего жмыра — еще совсем котенка.       Гермиона, раскрасневшись от удовольствия, целует то Северуса, то жмыра, то Констанцию, то недовольно шипящего на новенького члена семьи Фобоса, и капитан Розье хохочет, наблюдая за этим сумасшедшим зрелищем на кухне.       — Похоже, вы сегодня проигрываете жмырам, — замечает он ехидно.       — Я нисколько не удивлен, — отзывается Северус, закладывая руки за спину. — Любить жмыра гораздо проще, чем меня.       Маленький Деймос широко зевает перед мисочкой с подогретым молоком. Он совершенно не подозревает, что стал неким залогом нового уровня доверия и понимания.       ...В понедельник вечером павлиний заговор с оглушительным треском проваливается на королевском балу, его величество долго благодарит самодовольно усмехающегося Блэка и премьер-министра Диггори, и заговорщики отправляются в Тауэр под стражей. Северус, раскрывший этот заговор, безразлично стоит в стороне в своем черном бархатном камзоле.       Ему плевать на овации.       Его интересует только барон Селвин.

Элизабет

      Строительство ее собственной школы заканчивается к самому концу октября, и процесс "великого переселения саранчи", как саркастически о нем говорит Мракс, начинается на последних выходных месяца. Элизабет несказанно рада этому событию, пусть хлопотному и утомительному: соседство с губернатором и его помощниками изрядно ей надоело. Да и внутренний дворик оказался слишком маленьким для трех классов и совершенно их не вмещал на прогулках между занятиями.       Несколько повозок со стульями, столами, писчими принадлежностями, новыми шторами и прочими крайне важными вещами отправляются от здания городской ратуши к окраине города, где школа, пахнущая свежим деревом, уже ожидает своих учениц.       Занятия на неделю решают отменить: Элизабет не находит в себе ни сил, ни желания разрываться между обучением и обустройством, и поскольку никто не противится ее предложению, действует по своему личному усмотрению. Мадам Лестрейндж вызывается помочь ей, но Элизабет считает неправильным возложить все обязанности на человека, который не горит делом, как она сама. Нет, решительно нет — это школа ее, и она сама управится со всеми делами.       Господин Мракс, выздоровевший и полный сил, как прежде, сопровождает ее везде, где она ему позволяет. Местная газета "Филадельфия таймз" выпустила коротенькое объявление об их грядущей свадьбе, назначенной на десятое ноября, и Мракс уже снял небольшой дом из пяти комнат недалеко от новой школы, притворно ворча, что давно не жил в такой нищей дыре. Но Элизабет нашла помещение уютным, хоть и простенько обставленным, и отговорила будущего мужа тратить деньги на ненужные излишества — учитывая, что к следующей осени они переберутся в собственное поместье. Корвин — она пытается так называть его мысленно, но все время сбивается — уже купил огромный участок земли, пригодный для выращивания хлопка и индиго. Он подумывает заняться и лошадьми, которых выгодно сбывать и индейцам, и джентльменам, но пока что делает ставку на более прибыльные товары. Спрос на лен и рис тоже растет, но заниматься всем сразу невозможно.       — Идиотская война нам всем совершенно невыгодна. — Мракс отбрасывает вечернюю газету, сообщающую об очередных неудачах на фронте. Губернатор Томас поддакивающе кивает. — Да и правительство Великобритании нам тоже невыгодно, только липнет, как дерьмо на сапоги, да что-то требует. Эти сукины дети наживаются на нашем поте и крови.       — Позвольте, господин Мракс, — полковник Ли насмешливо качает ногой. — Вы еще вспотеть не успели.       Тот желчно отзывается:       — Вы лучше прикиньте, если умишка хватит, сколько прибыли вы положили бы в свой и не только карман, разреши правительство нам свободную торговлю.       — Не желаю огорчаться.       — Вот мисс Уоррен давеча возмущалась, что рабство бесчеловечно, а скажите-ка мне: чем мы свободнее рабов?       Элизабет приподнимает брови:       — Тем, что вы имеете право идти куда вам вздумается когда вам вздумается, делать, что вы желаете, и не получать плетью по спине за минутную передышку под палящим солнцем?       Мракс кривится:       — Мелко вы мыслите, мисс Уоррен. Допустим, в условиях нашей грязной Филадельфии я с вами соглашусь. А если мыслить иными категориями, то складывается другая картина...       Фрэнк, сидящий у приоткрытого окна с сигарой в зубах, холодно замечает:       — И за ее сложение голова может покатиться с ваших широких плеч.       Мракс с безразличием пожимает плечами. Элизабет перехватывает быстрый заинтересованный взгляд Франклина и тут же опускает глаза на учебник арифметики, который читает в свободное время и подчеркивает нужные моменты.       — Да пусть катится ко всем чертям, мне головы не жалко. Всех казнить — ручонки слабоваты, отсохнут быстро. Лавину, господин Боунс, пробуждает птица, севшая на неустойчивый гребень.       Губернатор Томас, очевидно допускающий похожие мысли и в своей голове, с притворной строгостью произносит:       — Я не поощряю подобные речи, господин Мракс. Мы все благодарны его величеству за возможность существовать на этой благодатной земле...       — Романтическая брехня, губернатор. Возможность жить здесь и строить ваши нелепые особняки у вас появилась благодаря той крови и страданиям ваших соотечественников, которых изгнали с родины или отправили сюда убивать местных дикарей в обмен на кусок земли. Но никак не благодаря изнеженным телам монархов в розовом исподнем белье.       Полковник Ли громко довольно хмыкает.       — Я соглашусь с господином Мраксом. Впрочем, господа, мы это не всерьез — так, сетуем на свое положение заложников. Лично я бы с удовольствием продавал рис испанцам и голландцам за те баснословные деньги, что они предлагают. Но вынужден платить тройной налог и молиться о дождях, ведь в засуху все мои плантации погибнут, и я останусь в долгу перед короной.       Фрэнк тушит сигару и закрывает окно, из которого веет октябрьской прохладой. Элизабет нарочно избегает его взгляда и безуспешно пытается избежать и встреч, но они неизбежны, и она лишь прилагает все усилия, чтобы не остаться с ним наедине.       О, она могла бы рассказать всю правду Корвину или матери — но она боится. Не за Фрэнка — к нему она ничего не чувствует, кроме благодарности за давнее добро, — за свою душу, когда она была еще той самой "Лиззи", что вырвалась из оков приюта. И если она переступит через черту, избавится от Фрэнка с чужой помощью, то обратной дороги к прошлой себе уже не найти никогда, и та Лиззи умрет. Но существовала ли она на самом деле?       Тем временем свадьба приближается неумолимо быстро. Мадам Лестрейндж — Элизабет еще не до конца привыкла называть ее матерью — настаивает на бордовых тонах ткани для свадебного платья и камзола Мракса. Поразмыслив, Элизабет в конце концов соглашается: нечего притворяться невинной добродетелью и надевать голубое или серебристое, да и облику Корвина не особенно идет светлый цвет одежды.       Лежа без сна в своей еще девичьей постели после тяжелого дня забот, Элизабет иногда думает, что, наверное, крепко спит — и колонии, и мадам Лестрейндж, и школа с ученицами, и господин Мракс ей снятся. А стоит пошевелиться — и она очнется, трясясь от холода, в ледяном приюте, где даже вода в тазах замерзала по ночам.       Хуже всего — та неожиданная перемена в характере Фрэнка, что начинает ее пугать. Все время, что она провела под его крышей, он производил впечатление человека уравновешенного, сильного, умеющего совладать со своими эмоциями, заботливого и чуткого. Но в то время Элизабет, бывало, поступала так, как он советовал, иногда прислушивалась к его словам, иногда игнорировала их — в этом случае Фрэнк мягко упрекал ее, говоря, что ей следует стать осторожнее. Как он отговаривал ее давать уроки Беате Мракс! Но Элизабет не отступила, и то решение стало судьбоносным.       Теперь же он ведет себя довольно вызывающе, холодно и даже грубо. На прошлой неделе, пытаясь поговорить с ней, он больно сжал ее руку, так что остался синяк, позавчера пытался преградить ей дорогу из класса, и Элизабет пришлось буквально оттолкнуть его, чтобы освободить себе путь и выбежать в узкий темный коридор. Очевидно, что ее отказ выйти за него замуж, ее новое положение в свете, истина о происхождении, ее обручение с Мраксом дурно повлияли на него, спустили какой-то курок в его сознании, будто он вдруг начал чувствовать себя униженным. Единственное, что останавливает Элизабет, — искренняя жалость к прошлому и слова Фрэнка о том, что он совсем скоро уедет, чтобы помочь в расследовании дела магических животных в Шотландии.       — Маргарет, ты совсем не поняла тему умножения, — произносит Элизабет после окончания урока арифметики, разглядывая решения на грифельных досках. — Задержись, пожалуйста, ненадолго.       — Но повозка уедет без меня, мисс, — белокурая девочка понуро опускает голову. — Я боюсь возвращаться домой одна.       — Я отвезу тебя. Возьми стул и садись подле меня, — непреклонно произносит Элизабет, и огорченная Маргарет беспрекословно повинуется. — Скажи мне, что тебе непонятно, дитя.       Маргарет, как одна из самых застенчивых детей, бормочет себе под нос неловкие объяснения, но Элизабет достаточно опытна, чтобы расслышать в них то, что ей нужно.       — Дитя, внимательно слушай еще раз и запоминай. — Элизабет берет грифель и неторопливо выводит арифметические столбики. — Теперь понятнее?       — Да, мисс.       — Реши мне три примера, и я тебя отпущу.       Маргарет, высунув кончик языка, долго стоит над цифрами, соображая и мучаясь, но наконец арифметика поддается ей, и Элизабет, ласково похвалив ее, поднимается с кресла. Она готова задерживаться сколько угодно, лишь бы дети усвоили урок.       — Возьми вещи и немного подожди меня в холле. Я запру класс и занесу ключ миссис Мейпл. — Элизабет достает из кармана часы на цепочке, подаренные ей матерью на прошедший недавно день ангела. — Думаю, ты еще успеешь к обеду.       Стоит Маргарет исчезнуть в коридоре, как в классе появляется Фрэнк и уверенным движением закрывает за собой дверь. Элизабет, внутренне сжавшись и убедившись, что палочка лежит в правом внутреннем кармане, выпрямляется, глядя на него вызывающе. Ей неприятно чувство страха и тревоги, появляющееся при его приближении.       — Я занята.       — Лжешь. — Фрэнк беспардонно садится за первую парту и разглядывает Элизабет с некоторым отвращением. — Никак не пойму, Лиззи, что с тобой случилось. Я помню тебя совсем другой. Или ты притворялась тогда? Ты избегаешь меня, высокомерна...       — А ты причиняешь мне физическую боль, — Элизабет досадливо морщится. — Если тебе интересно, почему я выхожу замуж за Мракса...       Фрэнк ударяет ладонью по парте, и Элизабет вздрагивает.       — О, не утруждай себя объяснениями — я давно понял почему. Тебя привлекают не только его деньги, тебя привлекает его извращенная, омерзительная, похотливая душонка, рядом с которой нет надобности изображать из себя овечку, а можно в полной мере отдаться наслаждениям, когда он будет брать тебя где ему вздумается и как ему захочется. Ты не будешь против, верно? Ты вся в свою мать — она шлюха известная и на мелочи не разменивается: если любовник — так непременно король. Я еще раньше думал: откуда в тебе все эти желания непременно работать и быть независимой? Я мог бы дать тебе все...       Элизабет берет сумочку и стремительно направляется к дверям. Фрэнк сошел с ума, вот и все! Она слышала, что отвергнутый и униженный мужчина способен превратиться в настоящего монстра.       — Я за непринужденной вечерней беседой — или завтра, или послезавтра — расскажу всем о том, что сделал твой будущий муж, — сквозь зубы проговаривает Фрэнк. — И ты мигом превратишься в сообщницу преступника. Как полагаешь, после этого тебе позволят остаться на должности учительницы?       Элизабет краснеет от гнева, остановившись.       — Ты не посмеешь, Фрэнк. Да, я поступила некрасиво, бросив тебя после помолвки, но я понимаю, что поступила правильно. Ты хуже, чем господин Мракс.       Фрэнк оказывается возле нее быстрее, чем она успевает выйти из класса. Лицо его болезненно искажается, в глазах мелькает ярость.       — Я думал, что встретил женщину, которая составит мне счастье, — я подумал так в то мгновение, как увидел тебя, Лиззи. Ты еще не очень уверенно держалась, но уже давала понять, что трудности тебя не пугают. Я окружал тебя заботой, я покупал тебе милые подарки и безделушки, какие обычно любят женщины, я влюблялся в тебя все сильнее, и твоя равнодушная благодарность только подстегивала мое желание завладеть твоим сердцем. Мои родители воспитывали меня в строгости, и я знал, что, будучи мракоборцем, должен выбрать сильную духом спутницу, знал, что преследую некоторые цели, ради выполнения которых придется вести двойную жизнь. Но я с детства привык к некоторым лишениям и полагал, что ты, выжившая в приюте, не избалована и скромна. Отец говорил, что женщина должна довольствоваться любовью мужа и его успехами, а все остальное уже не так и важно. И я с ним согласен. Богатство в любви, а не в состояниях. Плохо нам с тобой было в том простом домишке в Йорке?       Элизабет саркастически фыркает.       — Вот только любящий мужчина для своей женщины гнездышко обустроит и перышки принесет, чтобы ей спалось мягче. Иначе не любовь это, а самолюбование. Дай пройти, Фрэнк, меня ждет Маргарет.       Он хватает ее за запястье и с силой привлекает к себе.       — Или ты соглашаешься на брак со мной, или все узнают правду, — холодно произносит он, пытаясь ее поцеловать.       Элизабет упирается рукой в его грудь.       — Ты снова делаешь мне больно!       — Я не стану с тобой церемониться, — он заламывает ей локоть и пытается приподнять юбку ее серого учительского платья. — Я не желаю, чтобы ты досталась Мраксу... А узнав, что ты была моей, он тобой побрезгует...       Элизабет отталкивает его, но Фрэнк слишком силен для нее и предупреждает ее попытку добраться до палочки. Да и с ней она бессильна против такого опытного мракоборца.       Он пытается ее поцеловать, сжав лицо, но она изо всех сил кусает его, и Фрэнк, выругавшись от боли, дает ей пощечину.       — Прости. Прости, Лиззи! — Он тяжело дышит. — Я не хотел... Но ты вынуждаешь меня!       За дверью раздается жалобный голос Маргарет:       — Мисс Уоррен, я к обеду опоздаю.       — Иду, милая! Одну минуточку! — Элизабет дрожащими руками надевает шляпку и ожесточенно растирает горящую огнем щеку.       Фрэнк тихо произносит:       — Или ты даешь мне согласие...       — Иди ко всем чертям! Я готова была отдаться индейцу, но не тебе!       Элизабет рывком распахивает дверь и, забыв отдать ключ от комнаты миссис Мейпл, торопливо спускается вслед за ученицей в холл.       Трясясь в экипаже, Элизабет долго приходит в себя, не обращая внимания на восхищенную уютом бархатной отделки Маргарет, которой эта поездка запомнится надолго. Осень уже захватила их город: ночью начинаются заморозки, и иней покрывает пожухлую траву, так что детям несколько прохладно сидеть на открытой повозке весь путь до школы и домой. Элизабет обещала придумать ей замену, но пока что полностью занята перевозом скарба.       Мадам Лестрейндж, пришедшая вечером с модисткой, чтобы произвести еще один замер рукавов для платья и длины юбки, вдруг замечает синяки — и прошлые, уже пожелтевшие, и свежие. У Элизабет чересчур чувствительная кожа, и на ней сразу проступают следы мужской жестокости.       — Я знала, что он станет причинять тебе вред еще до свадьбы, — глаза матери наполняются гневом. — И что ты сделала не так, как он хотел?       — Мама, успокойтесь, господин Мракс здесь ни при чем, — заверяет ее Элизабет. — Я просто... Неловко повернулась в классе, вот и все. А в другой раз я ударилась о выступ в конюшне, когда кобыла взбрыкнула. Честное слово.       Мадам Лестрейндж подозрительно приподнимает брови, но ничего не возражает. Модистка с полным ртом булавок возится с Элизабет, как с важной светской дамой, и если раньше она бы восприняла это с явным отторжением, то сейчас начинает понимать, что положение светской дамы приносит гораздо больше положительных моментов — не только связанных со свободой и богатством, но и с возможностью покровительствовать разным общественным институтам, особенно если удачно влиться в круги дам средних лет, сострадающих беднякам и сиротам. Богоугодно — на радость сестре Бекки, и выгодно — со всех остальных сторон.       — До торжества три недели, а ты, дитя мое, мыслями совершенно в другом. — Мадам Лестрейндж раздраженно закрывает модный журнал, выписанный из французских колоний. — Как ты собираешься вести дом? Прислуге полностью доверять невозможно. Пора бы всерьез заняться обустройством комнат.       Элизабет недовольно вздыхает.       — А вы не поможете мне?       Мадам Лестрейндж садится за столик с еще не остывшим кофе и качает ногой.       — Давно бы попросила меня — так нет, вечно упрямишься! Все сама! Некогда тебе самой со всем управляться, Элизабет. А как дети пойдут? Впрочем, меня подташнивает от одной мысли, что эта свинья тебя обрюхатит. А как обрюхатит, так и бить начнет. Он чудовище, а чудовища не любят слабость.       И Элизабет с облегчением выдыхает, а мать берется за подготовительные хлопоты: выбирает постельные принадлежности, посуду, подушки, грелки на случай суровой зимы, тапочки и нижние сорочки и прочее и прочее — всяким мелочам теряется счет. И, разумеется, сама все оплачивает.       Корвину это категорически не нравится: при очередном упоминании материнской заботы мадам Лестрейндж он резко останавливается и насупливает свои кустистые брови.       — Эдак шлюха эта стареющая к нам еще и в кровать ляжет, чтобы проследить, ничего ли она не забыла. С чего это вы вдруг отдали ей бразды правления? Пусть делали бы как получается: монстр ваш неприхотлив, что дурак деревенский, могу спать хоть на полу, не сахарный. Не нужно мне перин в три роста высотой, дьявол бы их побрал. Домового эльфа купим да служанку, в хозяйственной магии разумеющую, наймем, чтобы с корсетами этими проклятыми вам помогала, и дело с концом.       Холодный ветер ударяет Элизабет в лицо.       — Домового эльфа?       — Вы только добродетельную защитницу-то не корчите из себя. Все домовики созданы природой, чтобы служить волшебникам, иначе на кой черт им жить? Мозгов у них своих маловато. В разгул пойдут да в пьянство, если хозяина потеряют и свободу получат. Они же ничего, кроме служения, не умеют.       — Но это рабство...       — Чушь несете. А чем им прикажете заниматься, если не прислуживанием? Вышивать? Танцевать? Или философию вашего Франклина слушать? — Мракс хрипло смеется. — Бросьте сомнения, мисс Уоррен. Я куплю вам маленького ушастого раба, обходитесь с ним как хотите, хоть в лобик целуйте, мне плевать. Но ручки ваши я вам марать не дам...       И Мракс касается ее запястья — Лиззи в ответ болезненно морщится и закусывает от боли губу.       Взгляд Мракса сразу становится тяжелым. Не слушая ее просьбы отпустить, он стаскивает теплую перчатку и чуть задирает рукав платья, являя на тусклый свет вечерних сумерек большой синяк.       — Черт подери, кто это вас обидел?       — Никто, сэр.       — Не лгите мне. — Мракс втягивает влажный воздух ноздрями, как потревоженный зверь. — Ваша ублюдочная мать заявилась ко мне позавчера вечером и заявила, что если я еще хоть раз трону вас хоть пальцем, она разнесет мою голову на кусочки. Отравит. Задушит. Угроз было столько, что ей впору устроиться палачом или тайным шпионом — с такими-то познаниями о способах избавиться от врага. Но я просто послал ее к дьяволу: решил, что она умом тронулась. Ан нет. Учуяла опасность, шлюха старая.       — Сэр!       — Хорошо, хорошо. Я бы на вас руку бы не вздумал поднимать — неинтересно это мне. Я таков по натуре, что силу уважаю, а слабость извожу и унижаю, а вы сильная, мисс Уоррен. Я с вами настоящий союз двух нравов создать желаю, чтобы нас за глаза дьявольской парой звали да боялись до дрожи. Черный король и черная королева. Бабы слабые да безропотные мне не нужны больше, наигрался я во власть над прошлой женушкой. Все ждал, пока она от немощи своей сдохнет. Так какая тварь посмела мою королевскую пташку оскорбить?       Элизабет сдается под его суровым натиском. Последнее появление Фрэнка действительно напугало ее, и щека от пощечины все еще будто горит. Но больше всего она страшится не насилия, а его последствий. В глубине души она верит, что Фрэнк не способен причинить ей настоящую боль.       — Господин Боунс.       — А! Так мне не померещилось. Этот сосунок все палки в колеса мне вставляет при разговорах. Думал, он идейный черт, так нет же, примитивен и жалок. Но он мракоборец, и вот это дрянь. Мракоборцы что стадо: тронешь одного, так заблеют все остальные. Надо бы разузнать, кому он еще дорожку перешел.       Элизабет перебирает в голове их ближайшее окружение.       — Полковнику Ли. Тот занимался нелегальной продажей животных вместе с сыном, и Фрэнк шантажирует их этим, используя в своих целях.       Губы Мракса растягиваются в коварную ухмылку.       — О, какая удача. Мы с полковником Ли находим общество друг друга довольно приятным. Мерзавец мерзавца видит издалека, как говорится. Забудьте о Боунсе, пташка, все разрешится довольно скоро. Давайте, поцелуйте-ка меня покрепче.       Элизабет нервно сжимает губы. Они не знают, на что способен Фрэнк!       Но несмотря на его угрозы в школе, он так и не появлялся после того на вечерах и не преследовал ее после занятий. Вероятно, что-то в отделе Министерства захватило его и не дало возможности прийти ни на один вечер. Но в предпоследний день месяца губернатор привычно устраивает прием — небольшой, без огромного числа гостей, но продуманный до мелочей. Приедут губернаторы двух соседних колоний — следовательно, ударить в грязь лицом никак нельзя, и в доме начинаются шумные приготовления за три дня до назначенного события. Приглашают еще одного повара, камеристки снуют по особняку с тряпками и швабрами, дочери губернатора за завтраком обсуждают, какое платье им больше пойдет к цвету кожи.       Элизабет выбирает фиолетовое: она знает, что Мракс придет в своем новом темно-синем камзоле, и ей непременно хочется сочетаться с ним в его мрачности.       Слегка завитые волосы она также украшает фиолетовыми и лиловыми лентами и несколькими жемчужинами, подаренными ей матерью в прошлом месяце.       Предчувствие не подводит ее: Фрэнк, в скромном и дешевом сером камзоле и черной шляпе, появляется чуть позже остальных гостей и занимает свое незаметное наблюдательное место у окна. Вечер протекает, как обыкновенно протекают подобные вечера: гости разбредаются по гостиной, рассаживаются группками: юные леди у клавесина или альбома с рисунками, юноши — у ломберных столиков, томно или стыдливо поглядывая на юных леди, женщины постарше — на кушетках, с чашечками кофе в руках, совсем пожилые — с вязанием. Мужчины же располагаются на креслах у окна недалеко от охотничьих трофеев.       Разговор течет неторопливо, начинаясь именно с охоты, сезон которой недавно начался, и постепенно возвращаясь к плантациям и войне. Элизабет нервничает, стискивая руки, и пытается себя занять: то заглядывает в альбом юных дочерей губернатора, то наблюдает за карточной игрой. Глаза Фрэнка следуют за ней повсюду, куда бы она ни пошла, и наконец ей кажется, будто он уже чуть приподнимается ей навстречу — тогда полковник Ли, достав портсигар, открывает его перед гостями.       — Лучший табак, господа, — произносит он с изрядной долей самодовольства. — Мой новый сорт. Желаете попробовать?       Мракс, сын полковника Ли, губернатор Томас и его помощник, а также губернатор Мэриленда берут по сигаре, сиротливо оставляя одну внутри.       — Господин Боунс, а? — полковник Ли закуривает и протягивает почти опустевший портсигар Фрэнку. — Вы же охотник до хорошего табачку. Не побрезгуйте, прошу.       Элизабет вдруг становится страшно. Фрэнк смотрит на нее, будто чего-то выжидая. Он всегда курит, когда чего-то ждет или радуется, и сейчас одно из тех мгновений, когда она обязательно должна дать ему какой-то знак. И тогда она улыбается ему, будто обещая счастье и прощая боль.       Фрэнк тут же берет сигару и закуривает. Лицо его, сперва приобретя довольное выражение, вдруг меняется, покрываясь рябью боли. Выплюнув сигару, он хватается за горло, надрывно кашляя и синея, глаза его заволакиваются туманом, но настойчиво ищут взгляд Элизабет.       Та не прячется — отнюдь: спокойно смотрит на него, умирающего в конвульсиях, продолжая улыбаться, как когда-то смотрела на трепыхающегося в воздухе со сломанной шеей матроса на рее "Морской девы".       Убедись, что твой враг мертв.       Элизабет не слышит ни испуганных женских криков, ни топота ног лакеев, ни призывов семейного доктора открыть окно посильнее, только потухающий взгляд Фрэнка, направленный на нее, заставляет ее замереть на месте.       — Не дышит! — Доктор Абрамс растерянно растирает запястье Фрэнка. — Ума не приложу, что случилось?!       — Какое несчастье! — громко произносит полковник Ли, и все вокруг вторят его словам — кто тише, кто беззвучно — и горестно качают головами. — Такой благородный молодой человек...       Элизабет подходит чуть ближе, вглядываясь в мертвое лицо Фрэнка с приоткрытыми синими губами и отчетливо понимая, что прошлая Лиззи также мертва.