Когда приближается гроза

Гермиона

      Рон продолжает держаться отстраненно, хотя после приема прошло уже более двух недель, и май, выдавшийся необычно теплым, совсем скоро превратится в июнь. Они проводят вечера порознь и практически не разговаривают, отчего Гермиона часто плачет, лежа в спальне в одиночестве темноты. Да, она, безусловно, виновата в том, что скрыла от Рона всю правду, и она не может изменить прошлое, но ей очень хочется, чтобы отношения между ними все же понемногу наладились. Вот только как это сделать, она не знает. Несколько раз она пыталась заговорить с Роном, но получала в ответ лишь холодную вежливую тишину.       Рон больше не тот мальчик, которого она знала в Хогвартсе. Рон — взрослый мужчина, который сделал так много для нее, отдавая всего себя, чтобы у них был новый дом, комфорт и уют, чтобы она была счастлива.       А она подвела его.       Она подвела всех: лгала Северусу о беременности, лгала Рону о замужестве. Самое ужасное, что она делала это не нарочно, не назло, ей хотелось самой прийти к какому-то наиболее правильному решению, а вышло, что она сделала больно всем, включая себя. Как теперь выбраться из этой паутины?       До рождения Филиппа тем временем остается чуть больше трех месяцев, но Гермиона еще чувствует в себе силы и желание продолжать работать хотя бы до августа, хотя Джинни усердно уговаривает ее уйти на отдых уже в начале июля.       — Настроишься, отдохнешь как следует, почитаешь полезные книги — дни незаметно пролетят, вот увидишь. А как маленький родится, так и забудешь о спокойном сне, поверь мне. — Джинни лопаточкой разрыхляет землю в маленьком садике на заднем дворе. — Министерство из тебя только все силы выжимает, а что ты получаешь взамен? Только больше работы.       Гермиона втыкает в ямку рассаду васильков.       — Но я люблю свою работу, Джинни. Мне гораздо приятнее проводить время в отделе с Кингсли, разрабатывать планы и реформы, думать о следующих шагах нового сообщества, чем бесцельно и праздно лежать на диване и...       — И думать о Снейпе?       — Нет.       — Брось, Гермиона, уж мне ты можешь не врать, — фыркает Джинни, отряхивая ладони. — Я долго молчала, я сдерживала любопытство и раздражение, но раз уж речь зашла... Что такого ты нашла в человеке, который всю школу называл тебя невыносимой всезнайкой? Презирал твои способности. Отвратительно относился к Гарри — честно говоря, мне плевать, любил он его мать или нет, тем более что любил, — он вел себя мерзко и высокомерно. Я не оспариваю его храбрость и верность своему сердцу, но эта храбрость никак не покрывает все остальные качества, она как один лоскут одеяла. На всю кровать не натянуть.       Гермиона обиженно вспыхивает.       — Ты не знаешь, о чем говоришь. Вскопай еще вот здесь, пожалуйста, у нас остался розовый дельфиниум.       Джинни яростно втыкает лопатку в землю и делает новую неглубокую ямку, потом, отобрав у Гермионы дельфиниум, ловко опускает его внутрь и утрамбовывает почву.       — Ты не представляешь, как Рон страдал, мучился. Не спал ночами. Знаешь, как ужасно он выглядел? Как побитый домовик. Винил во всем только себя. Клялся, что если ты вернешься, он сделает все, чтобы ты увидела его в другом свете, увидела, что внутри мальчишки существует мужчина, готовый нести ответственность не только за свою жизнь. А ты даже не даешь ему шанса...       — Я делаю все, что в моих силах.       — Нет, не все. И я не говорю о постели.       — Я не виновата, что люблю другого мужчину, Джинни. — Гермиона с трудом поднимается на ноги с низкой табуреточки. — Да, я люблю его, и не знаю, когда перестану любить. Ты встречалась и с Томасом, и с Корнером, но в глубине души ты ведь всегда любила Гарри. Предлагаешь мне вырвать сердце и положить его в морозилку? Это не значит, что Рон мне безразличен, совсем нет. Я ценю его и по-своему люблю. Но чтобы сделать последний шаг вперед, я должна знать наверняка, что...       Гермиона умолкает, чтобы случайно не проговориться о маховике, который остался у Блэка.       Джинни вдруг меняется в лице, внимательно наблюдая за ней.       — Хочешь сказать, что Снейп... Он может каким-то образом появиться здесь?       — Один шанс на миллион.       — И все-таки шанс существует. Рон знает?       — Нет.       — Мерлинова борода! Гермиона, я тебя не узнаю, ты какая-то словно бесчувственная стала. — Джинни кладет лопаточки и перчатки в ведро и выпрямляется. Ее рыжие волосы забраны в высокий хвост, и только одна непослушная прядь бьется на теплом ветру. — Врать про использование маховика на третьем курсе и скрывать письма от Крама совсем не то же самое, что давать человеку ложную надежду и поддерживать ее день за днем. Ты раньше бы никогда так не поступила. Где та девочка, которая всегда была готова бороться за справедливость?       Гермиона вдыхает побольше воздуха, чтобы высказать все свои возражения, но вместо этого она проходит в дом, садится на диванчик на кухне и закрывает лицо ладонями. Джинни некоторое время стоит возле нее в окружающей ее атмосфере праведного возмущения, потом, ничего не говоря, садится рядом и крепко ее обнимает.       — Ты прости меня, прости, — Джинни целует ее в щеку, но Гермиона уже плачет навзрыд, сотрясаясь всем телом. — Мерлин святой, что я натворила. Тебе категорически нельзя расстраиваться и нервничать! Я бы тоже растерялась в твоей ситуации, я бы тоже ничего не сказала, наверное. Ты ведь стараешься ради малыша, верно? Успокойся, пожалуйста, я сделаю нам мятный чай. Расскажи мне еще про Снейпа: будет лучше, если ты выговоришься. Невозможно держать все в себе столько времени.       Гермиона умывает заплаканное лицо, не глядя на себя в зеркало, садится за стол и обнимает теплую кружку с чаем ладонями. Ей не хочется ничего рассказывать, бередить плохо затянувшуюся рану с зудящей корочкой, поэтому она только отрицательно качает головой, и Джинни сочувственно поглаживает ее по руке.       — Все образуется. Но все-таки на лжи ничего строить нельзя. Ты и сама это знаешь не хуже меня.       Гермиона дергает плечом, отчего-то раздражаясь. Настроение часто колеблется в разные стороны и быстро меняется, эмоции порой сложно контролировать. Вчера она плакала в кабинете у Чезвика, потому что тот не позволил ей внести в новый законопроект права гоблинов, убеждая, что с ними еще стоит повременить, так как начальник отдела магических популяций не дал своего согласия.       Кингсли относится к ее положению и настроениям спокойно и терпеливо, так что день за днем они продвигаются все дальше, несмотря на возникающие сложности. Визенгамот категорически отказывается рассматривать дела с поправкой на новые реформы, и в отделе магического правопорядка практически каждый день происходят разногласия.       — Закон об отмене всех привилегий для чистокровных волшебников вступит в силу только в сентябре. — Сьюзен Боунс, решившая пойти по стопам погибшей тети, трясет документом в кабинете Чезвика. Ее рыжие веснушки будто прыгают на лице от возмущения. — А вы хотите, чтобы я выносила решение не в пользу чистокровных уже сейчас?       — Но дело не связано с наследством или передачей титула, — Гермиона закатывает глаза. — Прочти внимательно: суть нарушения состоит в том, что волшебник применил Конфундус к магглу. А подобное нарушение теперь карается вызовом в Визенгамот. Поправка от пятого мая же.       Сьюзан проводит рукой по рыжим волосам, осмысливая ее слова, потом выдыхает:       — Сумасшедший дом! То есть раньше к таким мы применяли наказание в виде первичного предупреждения, а теперь, получается, по последней поправке я обязана немедленно вызвать его в суд? Ты представляешь, сколько работы прибавится в отделе, если мы по пустякам...       Чезвик недоуменно приподнимает брови.       — Позвольте, мисс Боунс, но применение подобного заклинания — это не пустяк, а прямое использование другого лица в своих целях. Если раньше чистокровным такое спускалось с рук из-за их якобы оторванности от мира магглов, то теперь они будут обязаны ответить в соответствии с законом. Если применение Конфундуса считается незначительным преступлением, то нам необходимо совместно пересмотреть все категории нарушений и обновить их. Займитесь этим завтра же, мисс Боунс.       Гермиона вновь пересекается со Сьюзен уже в обеденный перерыв и решительно подсаживается за ее столик в кафе, взяв салат, суп с лапшой и булочку. Сладкое ей врач полностью запретил из-за повышенного сахара в крови, так что остается только тоскливо скучать по манящему шоколадному кексу на витрине.       — Я, конечно, понимаю, что преобразования крайне важны в наше беспокойное время, — Сьюзен подцепляет вилкой кусочек отбивной. — Но вы бы немножко притормозили с темпами, ей-богу. У меня складывается впечатление, что вы с Кингсли беспрерывно бросаете уголь в топку Хогвартс-экспресса, так что мы несемся вперед с невиданной скоростью. Я вчера спала три часа.       Гермиона извиняющимся тоном произносит:       — Ты сама видишь, что происходит, Сьюзен. Макмиллан ушел из вашего отдела не потому, что устал от нововведений, а потому, что философия равенства привлекает его гораздо больше, чем создание работающих законов магического мира. Мы должны действовать, а не сидеть сложа руки, иначе скоро мы останемся в меньшинстве.       Сьюзен насмешливо отзывается:       — Мы и так остались в меньшинстве, Гермиона. Треть сотрудников симпатизирует этому невидимому господину Шарму. Людям свойственно вестись на иллюзии, на новую потрясающую идею. Скажешь, ничего нового в ней нет — этакий социализм по-вампирски, а ведь как разительно отличается от чистокровной мечты Тома Реддла и, следовательно, от старой доброй Англии с ее голубой монаршей кровью. Веет эпохой перемен, понимаешь? Революцией. Каждый сверчок может поменять свой шесток. Иногда такие мысли кроются в самых неожиданных сердцах, так что не удивляйся, если в какой-то день среди поднявших знамя ты увидишь и миссис Уизли. Сколько лет ее муж работает на Министерство и получает откровенные гроши?       Гермиона отклоняется назад, удобно опираясь на спинку стула и обдумывая слова Сьюзен, которые до этого звучали и в ее собственной голове. Идея Грейс о всеобщем равенстве действительно выглядит необычно после обеих магических войн и невероятно привлекательна. Кроме того, Грейс может сама бессознательно верить в нее вслед за чертовым Шармом. Но чем им не угодил Дамблдор?       — Я пойду, — Сьюзен залпом допивает кофе. — Сегодня первое июня, а следовательно, ваша поправка о колдовстве для несовершеннолетних уже вступила в силу. Теперь мы вызываем их в суд только при третьем нарушении, верно?       — Да. — Гермиона вдруг полностью осознает ее слова, и сердце начинает бешено колотиться. — Первое июня, боже мой, первое июня, значит, мне наконец-то доступен архив.       Сьюзен тяжело вздыхает, будто что-то знает.       — Только будь предельно осторожна и вежлива. Всеми архивами отдела правопорядка заведуют настоящие гарпии. Со всем соглашайся и ни о чем не спорь.       Гермиона огибает барную стойку кафе и проходит по узкому коридору в противоположную часть отдела, заканчивающуюся, на первый взгляд, тупиком. Но если внимательно присмотреться, то на белоснежной стене можно заметить бледно-золотую квадратную ручку.       Гермиона нажимает ее и входит в сумрачное помещение, пахнущее пылью и старыми духами, какие были в моде, наверное, в пятидесятых. За широким дубовым столом сидят три пожилые дамы; волосы их уложены старомодно, оправа очков тусклая, на шеях блестят огромные фальшивые жемчужины.       — Миссис Уизли. Мы гадали, во сколько же вы заглянете к нам сегодня. Вы очаровательно выглядите с животиком. Ваш муж не против, что вы проводите столько времени на работе?       Гермиона, которая готовилась к разного рода вопросам, кроме такого, опешивает и уже собирается заметить, что не обсуждает личные вопросы, как вовремя вспоминает совет Сьюзен.       — Нет, мэм, он одобряет все мои начинания.       — Очень похвально. Но вам не стоит задерживаться дольше необходимого. Скажем, мы дадим вам два часа на первый раз, а это и так выйдет за рамки вашего обычного расписания. Что желаете изучить?       Гермиона закусывает губу, лихорадочно соображая. Она думала начать отслеживать жизнь Беаты, но теперь сперва полагает просмотреть отчеты мракоборцев, потому что возможно, что история с нападающими с татуировками каким-то образом прояснилась.       Пожилая дама без имени указывает ей на секцию, состоящую из бесчисленного количества стеллажей, так что первые сорок минут Гермиона тратит на поиск полки с требующимся ей годом: даже с каталогом разобраться непросто, а помощи, очевидно, лишний раз просить нельзя.       Папки такие увесистые, что ей приходится левитировать их к столу, чтобы не таскать в руках: поднимать тяжести ей тоже категорически запрещено.       Усевшись за стол и взмахом палочки зажигая несколько свечей, Гермиона перебирает отчеты мракоборцев за тысяча семьсот тридцать девятый год и лишь к концу второго часа натыкается на бумагу, описывающую нападение "неизвестного с загадочной татуировкой в виде двух скрещенных палочек на аптекаря в Аппер-Фледжи". А потом ее сердце словно делает сальто и падает куда-то в пропасть: на нижней части страницы написано немного косым незнакомым почерком: "Береги медальон. Северус" и рядом — более размашистым, хулиганистым, но изящным — "С любовью, Кастор Б".       Гермиона поспешно смахивает выступившие слезы и прячет документ обратно в папку, несколько раз вслух прошептав ее номер.       — Время вышло, миссис Уизли, — тихий скрипучий голос за ее спиной заставляет ее вздрогнуть. — Верните все на свои места и уходите. Всего хорошего. Напоминаю, что мы работаем с девяти утра до семи вечера, но вы не можете проводить здесь больше двух часов. Кроме того, мы следим за тем, что вы изучаете. Прошу вас запомнить, что малейшее нарушение правил приведет к запрету на посещение архивов.       К ее удивлению, в атриуме ее ждет Рон: он сидит на скамейке у фонтана и читает еженедельный выпуск "Придиры".       — Вот врунишки, — бурчит он, тряся журналом, и только минутой позже замечает стоящую перед ним Гермиону. — О, ты уже освободилась?       — Да. Прости, что немного задержалась.       Рон сворачивает "Придиру" и засовывает его под мышку. Потом, подумав, кладет журнал на край фонтана.       — Нам нужно поговорить. Как ты себя чувствуешь? Есть силы немножко пройтись?       — Хорошо, немного ноги болят и слегка устала спина. Но небольшая прогулка только пойдет на пользу, мне ведь надо двигаться.       Рон приглаживает рыжий вихор.       — Тут недалеко есть кофейня, я проверил, твой любимый творожный десерт с малиной лежит на витрине. Врач же его не запрещал? Отлично. Давай я тебе помогу надеть плащ.       Гермиона робко берет его под руку, но Рон не возражает, уверенно шагая в сторону кофейни, что расположена на углу соседней улицы и работает допоздна.       Они располагаются за столиком у дальней стены, на которой висят засушенные цветы, и заказывают десерты и чайник зеленого чая.       Рон нервно кашляет.       — Я хочу попросить у тебя прощения за холодность и молчание. Ты меня очень глубоко ранила, но ты все-таки в положении, Гермиона, все эти ваши женские гормоны скачут, как Джинни уверяет, да и молчанием ничего не решить. Просто скажи мне наконец всю правду до конца. Ты все еще его любишь?       — Да.       — А меня?       — Конечно, я тебя люблю, Рон. Ты один из самых близких мне людей.       — Обнадеживает. То есть ты со мной все же не только ради прикрытия? Ты хоть что-то чувствуешь ко мне как к мужчине?       Гермиона тихонечко выдыхает.       — Да. Но это другое чувство. Это чувство надежности и защиты, уверенности в завтрашнем дне, уюта. Помнишь тот вечер, когда мы лежали, обнявшись, в грозу? Это был самый счастливый вечер за долгое время... Рон, я в самом деле очень перед тобой виновата. Я не хотела тебя ранить, но только все испортила. Ты должен знать еще кое-что: Севе... Снейп может переместиться за мной из прошлого. Остаться здесь ему невозможно: магия выздоровления была замешана на крови, так что он навсегда привязан к восемнадцатому веке, в двадцать первом способен провести не больше двух недель.       Рон вертит блюдечко с десертом.       — И какова вероятность, что этот хмырь явится за тобой?       — Нулевая... Практически нулевая. Вероятность один процент.       — Если явится — врежу ему с удовольствием.       — Рон, — Гермиона в отчаянии обхватывает голову руками. — Что мы будем делать? Я могу уехать к маме — сейчас или сразу после родов, родители меня примут. У меня ощущение, что я ужасно одинока, все меня осуждают — и поделом мне, разумеется. Но мне тяжело, я хочу куда-то спрятаться, чтобы меня никто не видел, но так нельзя, да я так и не умею.       Рон громко хмыкает.       — Да, быть домохозяйкой — явно не твой удел.       Гермиона не отвечает, погружая ложечку в малиновый десерт. С носа ее капают горячие соленые слезы. Она совсем запуталась — и в себе, и в своих чувствах.       Рон тихо произносит, придвигаясь к ней ближе:       — Давай на этот раз по-твоему, логически: если бы приема у Грейс не случилось, я бы не узнал ни о браке, ни о вероятности Снейпа вернуться. Но при этом я все равно уже знал, что ты мне изменила, а это все-таки было самым большим ударом, и я понимал, что я еще люблю тебя. Возможно, это самая большая глупость с моей стороны — любить тебя после всего, что случилось, и другие люди посчитают меня слабаком и тряпкой. Мол, о меня ноги вытерли, а я продолжаю унижаться, быть рядом, но знаешь — мне плевать. Ты никуда не поедешь, я не позволю тебе в таком положении еще и нервничать, так что перестань плакать, я смотреть на это не могу. Мне достаточно знать, что тебе со мной хорошо, что я тебе не противен, что ты не терпишь меня только ради прикрытия. Возможно, все дело в том, что я так люблю тебя, что сам не готов отпустить, у меня нет для этого сил. Кто знает, совершаю я ошибку или нет. Я не предлагаю начать все заново — просто постараться продолжить то, что было между нами до приема у Яксли, только на этот раз без каких-либо ожиданий и обещаний. Если у нас что-то получится, значит, так тому и быть. А если нет — мы попытаемся найти другой выход. Что думаешь?       Гермиона сдавленно кивает. Да, больше никакой лжи не должно возникнуть между ними, и она приложит все усилия, чтобы их отношения наладились. Что, если Северус никогда не появится? Перерастет ли со временем ее теплота к Рону в другую, более взрослую, осознанную любовь? Никто не знает, даже она сама.       — А что за медальон? — Рон разливает остатки чая по чашкам. — Тот, что так интересует Яксли.       — Медальон Ланселота. Снейп выменял его у Наземникуса, чтобы проникнуть в Лощину Ведьм, когда меня похитили вампиры. Этот медальон — символ настоящей любви, он дает дополнительную защиту тому, кто его носит. Теперь я понимаю, что ребенок жив только благодаря ему после моего перемещения из прошлого.       Рон недоуменно хмурится.       — А Яксли он зачем? Если медальон работает только из-за любви, то он ей ничем не поможет, она же любит только себя и свои идеи власти. Я, честно говоря, на приеме обалдел не только от новости про твой брак со Снейпом, а от того, что увидел среди гостей Перси. Что с ним не так? Зачем ему эти чертовы вампиры и идея равенства? Он работает в твоем отделе, чего ему не хватает?       Гермиона едва заметно улыбается. Тон Рона становится прежним — дружелюбным и расслабленным. Таким он всегда становился после ссор с Гарри в Хогвартсе.       — Справедливости. Он столько лет работает в Министерстве, а на должность ассистента выбрали меня. Любой на его месте рассвирепел бы.       — Кингсли проще удавиться, чем работать с Перси, — хмыкает Рон, доедая манговый эклер. — Вкусно. Купим что-нибудь домой? Пирожные здесь просто превосходные. А ты можешь выбрать какое-нибудь печенье без сахара.       Всю следующую неделю Гермиона задерживается после работы, чтобы хотя бы час провести в архиве. След Беаты действительно теряется в начале девятнадцатого века, но потом в одном из отчетов мелькает имя мадам Шарм и упоминается некая незаконная дуэль в ее доме. То же имя мелькает и в отчетах во второй половине девятнадцатого века, потом в сезон испанки, Второй мировой — Гермиона не вчитывается в суть дел, только отслеживает имя.       Вот и разгадка. Сотрудники Чезвика либо не нашли этот документ, либо не догадались, что невозможно быть Беатой Мракс на протяжении нескольких столетий.       Следовательно, Беата жива, как она и предполагала, но позволяет Грейс действовать от своего имени — или Грейс принуждает ее к этому. За прошедшие года их отношения могли кардинально измениться.       Подперев щеку ладонью, Гермиона размышляет о разных способах связаться с Северусом из ее времени. Портреты Кастора и Поллукса Блэков, висящие в доме на площади Гриммо, перемещаться во времени не могут: у них нет нарисованного маховика, а Абраксас, разумеется, не собирается помогать ей. Ее попытки отыскать художника, который обладает умением нарисовать настоящий маховик, пока ничем не закончились. Наземникус прекратил перемещения в прошлое, потому что его работа теперь сосредоточена здесь: он ищет новых потенциальных сторонников для Яксли и параллельно доносит об этом Кингсли, но в узкий круг его не допускают.       Безвыходная ситуация. Еще одна, но уже отложенная на время идея заключается в визите в дом Принцев: их род еще существует, потому что родной брат Эйлин Принц еще жив и владеет небогатым особняком на окраине Манчестера вместе с сыном. Гермиона не знает, как он выглядит и какие имеет взгляды на появление нового сообщества, но Принцы — чистокровные волшебники, а следовательно, могут быть равнодушны к идеям равенства.       Гермиона встряхивает головой и возвращается мыслями в восемнадцатое столетие. А ведь барон Селвин до сих пор представляет угрозу для ребенка Айрис. Малыш уже родился, и если он в самом деле тот избранный, о котором говорят, барон пойдет на любую мерзость, чтобы отнять его у матери.       — Мне все больше представляется, что этот барон — своего рода экспериментатор, этакий сумасшедший и беспринципный ученый со своей тайной лабораторией, в которой он расчленяет младенцев и спиртует домовых эльфов. — Гарри озабоченно проводит рукой по волосам. Они сидят в квартире Рона и Гермионы теплым июньским вечером, из приоткрытой двери сада доносится запах жасмина, Джинни укачивает в коляске хнычущего Джеймса. — У него явно есть личная заинтересованность в деле.       — Раньше все было гораздо примитивнее, — шепотом замечает Джинни. — Взрослый спятивший мужчина с маниакальной идеей собственной исключительности пытался убить ребенка, а после — подростка и всех его друзей. А теперь у нас философия и политика. Надо же!       — Мир учится на своих ошибках, сестренка.       — Если бы! — Гарри постукивает пальцами по столу. — Только изобретает все более изощренные способы манипуляций, вот и все. И барон этот пытается вывести формулу идеального управления обществом.       — Только ее нет. — Гермиона вытягивает ноги вдоль дивана. — Новое сообщество пытается воплотить идеи равенства, но они все равно не сработают, потому что общество держится на некоей иерархии, и равенство всех со всеми просто невозможно. Взять хотя бы наш отдел: Кингсли его возглавляет, верно? Представьте себе ситуацию, когда я прихожу и заявляю ему, что я не собираюсь больше ждать, когда он одобрит мое предложение...       — Гермиона, это вполне реальная ситуация, — посмеивается Гарри, и Рон широко улыбается, вторя ему. — У тебя столько энергии, что ты скоро вытеснишь Кингсли с должности.       — Мерлин, да хватит вам издеваться, — она сердито машет на него рукой. — Я о том, что общество без определенной иерархии не функционирует, разве что в утопии, где все обладают одинаковыми качествами вроде желания приносить пользу друг другу. Но человек не совершенен, и именно поэтому всеобщее равенство недостижимо. Сказка красивая, многих привлекает как противоположность идеалам чистокровных, я не спорю, но власть снова окажется в руках меньшинства, то есть в руках Грейс.       Гарри согласно кивает.       — Если бы Дамблдор захотел, он легко бы установил свой режим в волшебном сообществе, но он всегда старался не мешать, так скажем, естественному ходу жизни. Гораздо позже я осознал, что как раз это и выводило меня из себя. Он мог, мог взять под контроль больше, мог уберечь Сириуса от смерти, мог и моих родителей спасти, наверное. Но он не хотел искусственного добра, хотя верил в любовь больше всего на свете.       Гермиона приподнимается и опирается спиной о Рона. Тот слегка приобнимает ее и кладет ладонь на уже ставший довольно большим живот.       — А новое сообщество собирается опровергнуть мысль о том, что хаотичность жизни и есть вся суть. Они хотят упорядочить ее, структурировать, сделать всех полезными и каждому найти место. Идеальный мир с невидимыми ниточками управления. А один неверный шаг — и ты Долиш.       Все приглушенно смеются, чтобы не разбудить наконец уснувшего малыша.       — Удивительно, что Малфой этого не понимает, я имею в виду Малфоя-младшего. — Рон тянется к вазочке с сухофруктами. — Продолжает идти по дорожке двуличности. Еще неизвестно, какую роль он сыграет в надвигающемся противостоянии.       Гарри с сомнением пожимает плечами.       — Ты видел его жену на приеме? Несчастная больная женщина. Он делает все ради нее, и это как раз нормально. Иногда ради спасения самого близкого можно нарушить что угодно, лишь бы любимый человек остался жив.       Рон с напором интересуется:       — Ты бы нарушил?       — Я не знаю. Заметь, я не сказал категоричное "нет". Тем более настоящую позицию Малфоя мы все равно не знаем.       — Как же. Его позиция ясна и называется "Малфой — в каждой бочке затычка".       — Я что-то не заметила, — возражает Гермиона, отнимая у него несколько кубиков сушеного ананаса. — Я часто сталкиваюсь с ним в Министерстве в туалете. Вид у него ужасный. Он страдает и готов, мне кажется, действительно душу дьяволу продать ради спасения жены.       Джинни приподнимает брови.       — Где ты с ним встречаешься?       — В туалете. Будто ты не представляешь, о чем я говорю, ты тоже была беременной.       — С тобой мне все понятно, Гермиона, но почему Малфой торчит в министерском туалете — хороший вопрос, требующий внимания, — насмешливо произносит Джинни. — Последний раз, когда Малфой плакал в туалете, мы получили целую школу Пожирателей. Я бы на твоем месте, Гарри, проследила за ним, пока не случилась очередная беда.       Тот в ответ взъерошивает волосы и молчит: явный признак того, что он не согласен, но спорить не собирается.       Джинни сердито разводит руками.       — И вот так постоянно.       — Отстань от Гарри, — Рон ставит пустую вазочку на стол. — Он же не говорит, что тебе писать в спортивной колонке.       Взгляд Джинни в эту минуту настолько напоминает взгляд миссис Уизли, что Рон поспешно замолкает и делает вид, что ищет новую коробку сухофруктов.       — Перестань, — Гарри поднимается и, обняв Джинни за немного располневшую талию, нежно целует в висок. Джинни вообще удивительно хорошо выглядит после родов, и Гермиона ей немного завидует. Она набрала уже десять килограмм и знает, что с ними будет не так просто расстаться. — Ты же знаешь, что у нас сейчас непростое время в отделе. И уже поздно, нам пора домой. Гермиона, а на твоем месте я бы уже прекратил работать: посмотри на себя в зеркало, Мерлина ради. Ты хочешь в кабинете у Кингсли родить?       Гермиона поджимает губы и только молча поднимает руку в знак прощания. Поттеры трансгрессируют, и в гостиной на некоторое время повисает тишина.       Рон возится с грязной посудой, что-то напевая себе под нос, и Гермиона, накрывшись пледом, погружается в успокаивающее тепло и дремоту.       Ей снится цветущий Аппер-Фледжи, их с Северусом маленький сад с пионами и розовыми кустами, деревянный человечек для стрельбы, аптека, залитая утренним солнечным светом, суетливая Констанция и Северус, взвешивающий ингредиенты для капель миссис Вейзи. Далекое, полузабытое счастье.       ...Ближе к середине июня Гермиона начинает по-настоящему уставать. Работа утомляет уже к полудню, и час она выделяет на то, чтобы подремать на кушетке в кабинете, но это только неудобно выбивает ее из рабочего процесса. Кроме того, погода резко портится: пришедшие дожди превращают Лондон в промозглый серый город с хлюпающими под ногами лужами, отчего еще больше хочется спать.       В одну из пятниц, выйдя после работы из здания Министерства, Гермиона раскрывает зонт и направляется в сторону кофейни, чтобы купить Рону эклеры и выпить чашечку травяного чая. На перекрестке ей чудится женская фигура, напоминающая Беату, только выглядящую страшно обезображенной, но фигура заслоняется проезжающим мимо автобусом, а после исчезает. Поежившись от страха, Гермиона неуклюже перешагивает через лужу, с опаской оглядывается по сторонам и вдруг замечает справа от себя Малфоя.       — Ты что, шпионишь за мной? — рассерженно спрашивает она, глядя в упор в серые глаза Драко. — Что тебе нужно?       — Я хотел поговорить с тобой об избранном или обещанном — плевать, как они называются. Ты вышла из Министерства, и я догнал тебя у светофора. — Он раздражается от необходимости оправдываться. — Что ты знаешь о них? Обладают ли они особой магической силой? Умеют врачевать?       — Ничего не знаю кроме того, что известно всем остальным.       — Ты сидела в архивах чертову кучу времени, неужели там ничего нет?       — Я не искала информацию о ребенке, Малфой. У меня полно других забот, — отвечает Гермиона, чувствуя очередной позыв в туалет. — Я изучала старое законодательство.       Он устало закатывает глаза и поправляет галстук.       — Вечно ты какой-то ерундой занимаешься.       Гермиона молча складывает зонт и заходит внутрь кофейни. Малфой, поколебавшись, заходит следом и холодно произносит:       — Все эти реформы ни к чему не приведут. Ты была на приеме, ты видела, сколько у Яксли добровольных сторонников: сам Темный Лорд позавидовал бы их числу.       Гермиона собирается возразить, что реформы производятся не в пику Яксли, а потому, что время для них пришло, как живот пронзает такая сильная боль, что она роняет зонт на пол и едва не сгибается пополам.       — А-а-а, — стонет она так громко, что посетители оборачиваются, и хватается за живот. — Как больно!       — Грейнджер, что с тобой? — Малфой от испуга забывает ее нынешнюю фамилию, и поддерживает, не давая упасть. — Что случилось? Ребенок?       — Мне надо в больницу, возьми кэб. — Она стонет сквозь стиснутые зубы, садясь на ближайший стул. — Пожалуйста! Деньги у меня есть.       Белый, как алебастровая статуя, Малфой выскакивает на улицу прямиком под ливень и, нелепо размахивая руками, довольно быстро ловит машину.       Он помогает Гермионе забраться на заднее сидение и садится рядом, полным паники голосом диктуя адрес с протянутой визитки.       — Да вы не волнуйтесь, папаша, — подмигивает таксист, срываясь с места. — Тут недалече, за десять минут домчим вашу женушку. Терпите, миссис!       Гермиона почти ничего не соображает от боли и головокружения. Малфой поднимается с ней в регистратуру, держа за плечи, торопит ленивую медсестру, повышая голос, и Гермиону наконец экстренно забирают на осмотр.       — Милочка моя, я ведь вам говорил: отдых, короткие прогулки, сон. А вы чем занимались?       — Сэр, но у меня в кабинете...       — И слышать ничего не желаю, — врач сурово смотрит на нее поверх очков, перестав писать заключение в карточке. — Ваша мама мне потом голову оторвет за то, что я вам попустительствовал, да и ребенок спасибо не скажет. Никакой работы. Ляжете на сохранение минимум на десять дней, попросите мужа привезти вам самое необходимое, а после — домой, на кровать и в сад. И до родов забудьте обо всем, кроме самой себя. У вас угроза преждевременных родов, тонус матки сильно повышен. Хотите потом горько сожалеть? Если так нестерпимо тянет работать, то нечего было и дитя зачинать. А вы мать, вы за него ответственность несете, не я.       Ее, плачущую, перевозят в одноместную палату. Врач сопровождает каталку, говоря:       — Вашей матери я уже позвонил, они с отцом в пути. В коридоре еще сидит тот мужчина, что привез вас. Потом поблагодарите его за скорость реакции. Еще минут двадцать — и мы бы ничего не успели сделать. У вас уже кровотечение началось, могла произойти отслойка плаценты. Девки молодые, вы дуры! Все скачаете. И плакать не нужно, вредно это. Я, может и строг, но знаю, что говорю. У меня таких, как вы, десятки.       Около получаса спустя в палате появляются родители, потом до ужаса встревоженный Рон и нервная Джинни.       — Девочка моя, ты успокойся, уже страшное позади, — мама гладит ее по голове. Гермиона вцепляется в ее руку, прося защиты. — Я тебе полотенца привезла, зубную щетку, носки теплые, пижаму. Ты скажи, что необходимо, я с Роном попозже съезжу к вам домой и все соберу.       — Мам, я не хочу здесь оставаться.       — Надо, милая, пока побыть под присмотром врачей, а они здесь самые лучшие, так что тебе повезло, что доктор Эпплер мой давний друг: просто так сюда не попасть.       Гермиона в конце концов сдается и просит принести ей книги, игрушечного медведя Бобо, которого они с Роном купили недавно заодно с коляской, кружку с пчелками и прочие маленькие радости, что скрасят ее одинокие дни в больнице святой Марии.       — Что тут делает Малфой? — спрашивает Рон, когда они остаются втроем. Джинни расхаживает по палате, заглядывая то в ванную, то в шкаф.       — Он помог мне вызвать кэб и приехать сюда, накричал на медсестру, чтобы меня приняли вне очереди. — Гермиона устраивается поудобнее на кровати. — Ты поблагодари его от меня, пожалуйста.       Частная палата не особенно уютная, пахнущая лекарствами, но хотя бы тихая, и следующие дни Гермиона вдоволь спит — и от усталости, и пережитого волнения, и от скуки. На пятый день ей разрешают пройтись в больничном саду, где она знакомится с другими женщинами в ее положении и с удивлением для самой себя погружается в мир будущих мам, где обсуждают все что можно: от предстоящих родов до размера и цвета детского горшка.       Кингсли навещает ее спустя неделю, притащив с собой целую кипу документов на подпись.       — Не переживай, увольнять я тебя ни в коем случае не собираюсь. Артур временно займет твою должность, а как будешь готова вернуться — наши двери всегда открыты. Самое основное мы с тобой завершить успели, так что с Артуром займемся только деталями.       — Миссис Уизли обрадуется до Луны и обратно, — скептически отвечает Гермиона, с мрачным видом отдавая ему подписанную стопку.       Кингсли усмехается и ободряюще произносит:       — Не ревнуй. И держись молодцом.       Но Гермиона яростно ревнует — пожалуй, это самое правильное описание чувства, которое громко бурлит внутри нее. Больше всего она ненавидит выпадать из состояния рутины, не любит, когда привычные действия и распорядок жизни меняют свой ход. Ей необходимо постоянно кружить в этом вечном водовороте, и мысли, что он сейчас кружится без нее, что без нее проходят заседания и встречи, без нее все идут на обед, приносят ей почти физический дискомфорт.       С другой стороны, безмятежность больницы и окружение заставляют ее наконец обратить внимание на себя, углубиться внутрь, прислушиваться к шевелениям малыша, разговаривать с ним, включать ему классическую музыку на стареньком магнитофоне.       Врач Эпплер не торопится ее выписывать, и десять дней превращаются в две с половиной недели, в конце которых Гермиона уже настойчиво упрашивает отпустить ее домой.       — Завтра выпишем, милочка, но дневной стационар вам положен еще неделю. Вас муж сможет отвозить и забирать в положенное время?       — Разумеется, сэр.       Утром следующего дня в палату заходит бойкая молодая медсестра со светлыми волосами и помогает Гермионе переодеться для финального обхода всех врачей по больничному крылу.       — Обычно все приходят ко мне...       — Да, но сегодня вас выписывают, так что правила совсем другие. — Напряженная улыбка медсестры не нравится ей. — О, какой красивый медальон. Старинный, наверное. Я могу посмотреть?       — Нет.       — Покажите медальон, — вдруг ледяным голосом чеканит медсестра, и Гермиона ощущает, что та пытается проникнуть ей в голову. Схватив палочку с кровати, она направляет ее на девушку и блокирует ей доступ к воспоминаниям. — Убирайтесь вон! Протего!       Между ними возникает невидимая стена, и в этот момент в палату заглядывает приехавший ее забирать Рон. Медсестра мгновенно трансгрессирует, и Гермиона, пошатнувшись, садится обратно на кровать.       — Черт возьми, что здесь происходит? Ты в порядке?       — Грейс и так догадывалась о медальоне уже на приеме, — шепчет Гермиона, прикрыв глаза и пытаясь ровно дышать. Рон крепко держит ее за руку. — А теперь она до конца убедится в своей догадке и начнет меня преследовать. Что же нам делать? Оставаться в больнице одной мне теперь опасно.       Рон спокойно отвечает:       — Наложим на дом Фиделиус, например, или что-нибудь а этом духе. До родов осталось совсем немного. Я оставлю основную часть работы на Джорджа, буду появляться во "Вредилках" только по необходимости. Не волнуйся: ни ты, ни медальон, ни ребенок не пострадают, даю слово. Я, конечно, не мракоборец, но за нас обоих постоять смогу.       Июль и август проходят для Гермионы словно во сне: дни тянутся одновременно медленно и в то же время проносятся быстро. Медленно, потому что Гермиона чувствует себя плохо довольно большую часть времени: ее снова мучает изжога, живот становится таким внушительным, что она ощущает себя неповоротливым бегемотом и носит специальный бандаж. Филипп безбожно пинается, будя ее по утрам, так что она потом не может уснуть и уже потихонечку мечтает о родах. Разумеется, ни о какой работе и речи не идет. Даже если бы она не попала тогда в больницу, в таком состоянии она бы и часа не высидела в Министерстве.       Рон проводит с ней все свободное время: массирует ей ноги и спину, приносит вкусности, готовит ее любимую еду, читает книги вслух.       Ни Грейс, ни Беата, ни остальные никак себя не проявляют, и Гермиона полагает, что они наконец догадались о правде после того, как кто-то из сторонников Грейс опознал медальон, и теперь выжидают. И они обязательно проверят ее, даже если теория окажется неверной.       — Мы выставим охрану по всему периметру здания. — Гарри хмурится, вертя план больницы в руках. — А мадам Помфри не сможет принять роды?       — Нет. Хогвартс не самое безопасное место, знаешь ли, — Гермиона понижает голос, будто кто-то может ее подслушать. — Я договорилась с врачом Эпплером — конечно, за небольшую доплату, — что меня отвезут в крыло Линдо вместо обычной палаты. Там рожала принцесса Диана, и поэтому у них повышенная секретность относительно пациентов. Если Грейс и узнает о родах, то уже несколько позже.       — А если они выпытают информацию у Эпплера?       — Я внушила ему, что нашего разговора не существовало. Перед родами я верну его воспоминания на место. — Гермиона отрывает веточку винограда. — Но после я буду крайне уязвима. Я думаю... мы попросим тебя стать Хранителем.       — Я давно это предлагал, Гермиона.       — На доме сейчас множество чар, он и так скрыт от поискового заклинания, но после появления малыша я не хочу рисковать. Единственное, о чем я жалею, — это о невозможности посещать архивы. Гарри, может быть, ты поищешь информацию за меня?       Он отрицательно качает головой.       — У меня нет столько лишнего времени, Гермиона. Ситуация понемногу обостряется: сегодня в атриуме задержана миссис Тонкс. Подозреваю, что она искала тебя. Предъявить ей нечего, так что ее отпустили при условии, что она больше не появится в Министерстве.       Гермиона задумчиво закусывает губу.       — Беата пытается со мной связаться, вот и подослала миссис Тонкс. Я думала, она привиделась мне тогда, перед приступом, с уродливым иссохшим лицом, но теперь я более чем уверена, что на перекрестке стояла именно она. Будь осторожен, Гарри. Они могут попытаться добраться до меня через вашу семью. Когда-то все было совершенно наоборот. Как удивительна жизнь!       Предварительный день родов, назначенный на тридцатое августа, проходит, а малыш не торопится появляться. Только днем четвертого сентября Гермиона вдруг понимает, что у нее отошли воды, и встревоженный Рон, схватив сумку для роддома, везет ее в больницу святой Марии, умело объезжая вечерние пробки.       Осмотрев ее, врач Эпплер коротко произносит:       — Раскрытие недостаточное, родовая деятельность слабая, да вы и переходили, милочка; срочно везем на экстренное кесарево. Уснете, а проснетесь — малыш уже будет с вами.       Гермиона вся сжимается от ужаса, панически зовет Рона, но ему не позволяют к ней войти. Яркий свет операционной бьет в глаза, и в ее голове мелькает страшная мысль, что ребенка могут отнять и увезти, пока она не придет в себя. Она стискивает руки и стонет от болезненных схваток, а потом анестезия наконец начинает действовать, и мир растворяется перед ней во сне.       — Ваш маленький принц, — чуть насмешливо произносит доктор Эпплер, кладя младенца ей на руки несколько часов спустя, когда она уже просыпается в палате и первым делом спрашивает о ребенке. — Поздравляю, родители, малыш здоровый и крепкий, вырастет настоящим мужчиной. А вами, мамочка, мы сейчас займемся.       Рон ласково целует ее, и Гермиона улыбается сквозь усталость: маленькое красноватое лицо спящего Филиппа без сомнений напоминает ей Северуса.

Филипп

      — Вы опоздали к началу, сэр. — Филипп смотрит на аптекаря укоризненно, когда они остаются наедине в аудитории после объявленного перерыва в слушаниях. — Наверное, было слишком много посетителей?       Снейп со странным выражением лица протягивает ему украшение на раскрытой ладони. Оно точно в том же состоянии, в котором Филипп принес его утром в аптеку.       — Этот медальон я подарил жене, юноша. — Голос у него вдруг срывается и дрожит. — Я ваш отец, как бы странно и нелепо это ни прозвучало. Вы не сирота: вас потеряли во времени, потому что мы с миссис Снейп — агенты Министерства из двадцать первого века.       Филипп медленно берет с его ладони украшение, надевает на шею и поднимает на аптекаря глаза, полные слез, которых глупо стыдиться.       — Я ведь говорил вам, сэр, что чувствую между нами особенную связь, — громким шепотом произносит он и горячо обнимает его. — Значит, моя интуиция не подвела меня. Но... как же это все произошло?       — У меня нет ответов, к сожалению и для себя, и для... тебя. — В голосе слышится вопрос, но Филипп утвердительно кивает на это предложение избавиться от официальности. — В возрасте двух лет кто-то отправил тебя в прошлое, но, предполагаю, промахнулся с точной датой, случайно или специально. Таким образом вместо младенца, с которым я совершенно не знал бы, что делать, я получил взрослого сына, с которым не представляю, как себя вести и что говорить. Пойдем в таверну? Здесь не лучшее место для такой серьезной беседы. А выступление получилось восхитительным — впрочем, у моего сына и не могло быть иначе.       Короткую дорогу до таверны "Белый слон" оба нервно молчат, изучающе поглядывая друг на друга.       Мир вокруг резко становится другим. Филиппу кажется, что он сейчас задохнется от радости, но это сладкое чувство перемежается с неприятным, гложущим осознанием, будто вся его прошлая жизнь до этого дня была ненастоящей, выдуманной, однако она все же была — и отрицать ее невозможно. И он, запретив себе думать об этом, садится за стол напротив Снейпа, который так же полон растерянности и скован, как и он сам.       Нет, не Снейпа.       Отца.       Он не помнит, конечно, произносил ли когда-то это слово, будучи маленьким. И понимает, что привыкнуть к нему будет не так просто.       — Девичья фамилия моей матери — Принц, — начинает Снейп, делая жест служанке, чтобы она принесла подогретый ягодный напиток и закуски. — Я долгое время считал тебя своим предком. Собственно, по этой причине я и относился к тебе несколько иначе, чем к остальным, с самого начала. Уже чуть позже я понял, что ты слишком талантлив, чтобы остаться без моей помощи и поддержки.       — У нас много общего помимо внешности, что всегда, кстати, меня немного удивляло, — замечает Филипп с воодушевлением. — Мы оба учились на Слизерине, оба хороши в зельеварении — у меня было неизменное "Превосходно" по этому предмету. Вы сносно фехтуете, не хуже других, а я вообще в фехтовании преуспел. И нас обоих привлекают женщины с характером.       Отец довольно хмыкает.       — Верно подмечено, юноша. На мать ты похож своим чрезмерным стремлением к справедливости, что весьма опасно, и, конечно же, запасом терпения. Я таким не обладаю.       Филипп делает глоток кисловатого ягодного пунша. У него столько вопросов, что он не знает, за какой ухватиться. С другой стороны, у них впереди еще много времени — можно и не спешить. Они одновременно и близки сейчас, и по разные стороны пропасти.       — Миссис Снейп вернется?       Снейп отводит взгляд: очевидно, что этот вопрос неприятный или болезненный, но он тем не менее отвечает:       — Бьюсь, что нет. Для того чтобы она вернулась, мне необходимо модифицировать маховик времени и забрать ее из будущего, и я бьюсь над заклинанием уже почти полгода, но практически не продвинулся вперед. Больше всего меня беспокоит, что она одна в будущем, без меня, вынужденная врать всем в лицо ради твоей жизни и безопасности.       Филипп непонимающе спрашивает:       — Зачем же вы отпустили ее? Вы не знали, что она в положении?       Снейп мрачно качает головой.       — Нет. Она побоялась мне сказать. Кроме того, здесь я не смог бы ее защитить от барона Селвина. А смотреть, как моя собственная жена горит на костре инквизиции, — благодарю, но я к этому морально не готов.       Филипп продолжает искренне недоумевать:       — Ваша жена побоялась сказать вам о своем состоянии? Но ведь дети от любимой женщины — это настоящее счастье.       — Я никогда не хотел детей, — глухо отвечает Снейп, встречаясь вдруг потускневшим взглядом с Филиппом. — На то есть свои причины, и о них, пожалуй, мы поговорим когда-нибудь потом. Жизнь меня не особо баловала, как, впрочем, и тебя. Честно говоря, я даже не имею ни малейшего представления о том, как быть отцом.       — А я — сыном. — Филипп криво улыбается. — Думаю, стоит начать с того, чтобы рассказать друг другу о себе все, что важно, что делает нас такими, какие мы есть, проводить больше времени вместе...       — И немедленно заняться твоим обучением защите от темных искусств и легилименции, — мрачно подытоживает отец, помешивая горячий пунш длинной ложкой. — Я очень надеялся, что история с пророчествами относительно детей уж точно обойдет тебя стороной, но я снова ошибался. Я совершил очень много ошибок в жизни, Филипп. И в том, что случилось с тобой, виноват именно я. Мать ты ни в чем не обвиняй, даже мысли себе не позволяй такой, слышишь? Если бы я знал тогда... Я увез бы ее куда угодно, сделал бы что угодно, лишь бы она не оставалась одна. Но я был слеп и эгоистичен. Отвратительное чувство: одновременно пожирать себя за категоричность и в то же время злиться на нее за эту чудовищную ложь. О, если я только увижу ее снова...       Филипп понижает голос:       — А я могу помочь вам с работой над маховиком?       — Безусловно. Я буду рад. — он медлит, потом все же добавляет: — Я горжусь, что ты мой сын, хоть я и пропустил многие важные годы в твоей жизни. Я, вероятно, говорю не то, что должен, перескакиваю с темы на тему, но я поражен не меньше тебя и пока не понимаю, что из всего этого выйдет. Я только знаю, что теперь я не настолько одинок, насколько был до этого утра.       Филипп согласно кивает. Эмоции хорошенько встряхнули его, и он чувствует себя невероятно уставшим.       — Я расскажу все Джемме, что думаете?       — Неплохая идея. — Снейп хмыкает. — Не уверен, что она придет в восторг, но и смысла скрывать правду нет.       ...С того волнующего дня прошло уже почти два месяца, но Филипп до сих пор иногда просыпается ночью и долго лежит без сна, размышляя обо всем под тихое и ровное дыхание Джеммы. Конечно, никаких осознанных воспоминаний о матери и будущем у него нет. Более того, он не чувствует никакой связи с вернувшейся в свое время миссис Снейп, в отличие от отца, к которому его всегда тянуло, с первого дня их знакомства. И то целый месяц ушел на то, чтобы начать вслух называть его "отец", а не "сэр". Да и прочие вопросы постепенно зреют в его голове, превращаются в непонимание и отчасти в досаду на то, что все поступки родителей в конечном итоге сделали его сиротой. Эту неясную еще не то чтобы обиду, но вопрос "почему" Филипп давит так, как если бы увидел таракана. Он должен быть исключительно счастлив, что наконец узнал истину и обрел самого близкого человека. А все остальное уже не исправить, следовательно, и роптать бессмысленно.       И все-таки, что ждет их всех впереди? И что произойдет, если будущее снова изменится?       Джемма, разумеется, сперва наотрез отказывается верить его словам, считая, что он ее разыгрывает, но понемногу, поняв, что он все же говорит правду, одновременно и радуется за него, и заметно огорчается. Жизнь, что начала выстраиваться вокруг них, вновь грозит разрушиться в любую минуту из-за амбиций Грейс Яксли и барона Селвина.       — Отец,— Филипп входит ясным июньским утром в аптеку. Из сада доносится беззаботное пение птиц. — Я вот о чем теперь думаю: нам необходимо каким-то образом отправить матери весть, что она должна оберегать медальон всеми силами. Если его выкрадут, то у меня его не окажется, а значит, мы с вами никогда не узнаем правду, не узнаем друг о друге, и прошлое снова изменится.       — Я десяток раз просил тебя говорить мне "ты", — ворчливо отзывается тот, откладывая грязные склянки, и его сосредоточенное хмурое лицо разом светлеет при появлении Филиппа. — Мысль верная, и весть я давно отправил — в одном из отчетов мракоборцев. Я надеюсь, что Гермиона отправится в архивы, как только сможет, и прочтет мою просьбу. Пойдем, поможешь мне посадить мышиный горошек и календулу.       — Мышиный горошек? — Филипп улыбается уголком рта. — От него есть какая-то польза?       — Ты плохо учился травологии или тебя плохо учили, чему я нисколько не удивлюсь. Между прочим, данное растение является отличным кровоостанавливающим, заживляющим и противовоспалительным средством. И недооценивают его только дилетанты.       Филипп негромко смеется, глядя на него. Ему до безумия нравится наблюдать за отцом, когда тот ненавязчиво показывает свое превосходство.       — А разве мы не используем для этого магию? — Он приподнимает брови, глядя, как отец методично принимается разрыхлять влажную землю.       Тот невесело усмехается.       — Твоя мать считает, что использование маггловских инструментов и собственных рук благоприятно влияет на эффективность посадки. Я намерен следовать ее идеям, пожалуй: это приносит мне некоторое облегчение.       Филипп понимающе кивает, взявшись за вторую лопату.       Отец внешне хорошо держится, но тоска по жене сквозит в его словах и фразах, часто мелькает в черных глазах. Они еще мало говорят об их отношениях, пока что выбирая менее болезненные темы вроде университета или Хогвартса или пытаясь разгадать тайну перемещения Филиппа, а по вечерам сидят в спальне на втором этаже и экспериментируют с заклинанием для маховика.       — Мне очень жаль, что ножницы исчезли, — произносит он вслух, прекратив копать. — Я вчера был у Блэков: инструмента нигде нет, а ведь это ваш подарок.       Отец бросает на него быстрый озабоченный взгляд.       — Ножницы для перерезания пуповины?       — Да.       — Они были в крови?       Филипп досадливо потирает переносицу.       — Не могу никак вспомнить. Ребенок закричал, я поспешил, и мне показалось, что что-то случилось, но, как назло, не вспомнить, что именно. У меня тогда ужасно разболелась голова.       Они торопливо сажают рассаду мышиного горошка и календулы и убирают инструменты в чулан позади аптеки, где хранятся метлы, ведра и прочие хозяйственные вещи.       Отец проходит сквозь помещение аптеки в кухню, где Констанция уже подготовила кувшин с теплой водой для умывания, а сама убежала на рынок.       — Необходимо срочно написать Скитер. Барон занят поиском детей из пророчества, и если на ножницах была кровь, то он уже около двух недель погружен в свой эксперимент — что вероятнее всего, ведь встречи с Беатой Мракс у него не было с конца апреля. Следовательно, сын Блэков уже находится в опасности.       Филипп поливает ему руки из кувшина.       — Вы полагаете, что маленький Адриан и есть один из детей пророчества?       — К сожалению, я боюсь, что ребенком из пророчества являешься ты. — Отец намыливает руки и трет щеткой, чтобы убрать даже невидимые частички земли. — Когда жизнь тебя не любит, всегда готовишься к самому худшему. И поверь моему опыту: именно так оно и случается.       Филипп приподнимает плечо, размышляя над его словами. Если он тот самый ребенок, то разве он не должен обладать каким-то невероятным магическим потенциалом? Или уникальность работает несколько иначе? Допустим, ему хорошо дается медицина, но правильно ли приравнивать талант к избранности? С другой стороны, отец утверждает, что магия и в особенности темная магия поддаются ему сравнительно быстро, а такое дается не каждому.       — И я не льщу тебе, — отец опускает палочку после тяжелой тренировки, под конец которой Филипп уже с трудом поднимается с пола, в очередной раз пропустив мгновение для выставления защиты. — Ты действительно схватываешь самую суть, не хватает только практики. Это у тебя от Гермионы, не от меня.       По вечерам в среду и пятницу, когда Джемма занята допоздна в небольшой мастерской с очередным королевским заказом, Филипп всегда просит отца рассказать о матери: ему нравится сидеть на ковре у горящего камина и слушать о ее школьных годах в Хогвартсе и тех приключениях, в которые она попадала.       — Она единственная могла разгадать мою логическую загадку, будучи всего лишь первокурсницей, — слабо улыбается отец, расположившись на ковре рядом с ним. Жмыры ластятся к ним, выпрашивая ласку и почесывания. — И, разумеется, единственная получила сто двадцать баллов из ста возможных на экзамене по заклинаниям.       Филипп тихо смеется.       — Как такое вообще возможно?       — В отношении твоей матери возможно все. — Отец задумчиво поглаживает пузо развалившегося на спине Фобоса, и в голосе его звучит неприкрытая тоска.       И, глядя на него, Филипп старается посвятить своим собственным отношениям с любимой все силы, что остаются после работы в академии и учебы в университете, хотя Джемма и считает, что ему необходимо больше времени проводить с отцом.       — У нас с тобой еще десятки лет впереди, — говорит она уверенно, когда они лежат в летнем сумраке спальни в объятиях друг друга. — А вот с отцом вы можете снова расстаться. Я правильно понимаю, что он намерен отправиться в будущее, после того как разберется с этим странным артефактом?       — Да. И я отправлюсь вместе с ним.       — Ни за что! И думать о таком не смей. — Джемма взволнованно приподнимается на локте, смотря на него сверху вниз и словно проверяя серьезность его слов. — Что, если у тебя не получится вернуться? Мы окажемся разорваны веками. Я этого не вынесу. Я слишком люблю тебя, даже если ты и сомневаешься в моей любви.       Филипп нежно гладит пальцами ее щеку.       — Я не сомневаюсь, теперь — нет. Шторм недопониманий бушевал над нашим домом, но слава богу, стих.       Джемма прохладно интересуется:       — Но ты ведь не одобряешь мои заказы? Признайся, Филипп. Признание лучше сладкой лжи.       — Глупости. Твои статуэтки прекрасны. Мне сперва было непонятно, почему ты не можешь быть счастлива, просто будучи рядом со мной, зачем тебе эти приемы, и платья, и бесполезные светские разговоры, но, поразмыслив, я пришел к выводу, что не смею судить тебя, что ты ведь в самом деле не просто развлекаешься, а приносишь обществу пользу, ты действуешь, и тебе это важно.       — И я наконец перестала трогать твои конспекты...       — Не считая того письма, что ты пыталась отослать профессору Димсдейлу за моей спиной...       Джемма фыркает.       — Оно бы пошло тебе на пользу, а ты жутко рассердился и метал молнии, что твой отец. Вы два сапога пара — и как я только раньше не замечала?       Филипп со вздохом замечает:       — Хорошо, хорошо, я ведь уже десяток раз извинился... Мне, признаться, не очень по душе и иметь прислугу: я бы все же предпочел, чтобы хоть завтраком и ужином занималась ты, но Долли очень шустрая девочка, да и стряпает неплохо. Но на рынке ее обвешивают, потому как юная и неопытная еще. Подумай сама, как можно отдать три шиллинга за фунт картофеля.       Джемма едва заметно морщится.       — Беда в том, что я не разбираюсь в стоимости картофеля, Филипп.       — Действительно, весьма неловко вышло. — Он смеется и, легонько опрокинув ее на спину, приникает губами к губам.       Джемма страстно обвивает его шею руками, прижимается к нему всем телом, и спальня снова погружается в тишину, иногда прерываемую жарким шепотом и стыдливыми женскими стонами.       ...В университете после успеха на международной конференции Филипп становится объектом внимания сразу нескольких профессоров, занимающихся разными областями медицины. Его приглашают взять больше часов на разных кафедрах, предлагают перевестись в лондонский медицинский колледж, но он по-прежнему отдает предпочтение хирургии и Эдинбургу. К его огромному сожалению, отец не смог рассказать о достижениях этой области в двадцать первом веке, так как практически не сталкивался с жизнью магглов после окончания школы, только заметил, что медицина, бесспорно, сделала огромный скачок.       После окончания лекции Уильям Каллен, выдающийся и уважаемый врач и химик, просит Филиппа задержаться.       — Молодой человек, не хотели бы вы в следующем семестре пройти мой курс фармакологии? Я надеюсь, что вы понимаете важность данной области медицины.       Филипп ловит на себе завистливый взгляд двух тоже довольно успешных однокурсников: сына лорда Дарнли, Бенджамина, и сына ливерпульского врача, Джима Коннора.       — Безусловно, сэр. Однако меня уже пригласили на десяток различных курсов, и я пока в раздумьях.       — Могу я поинтересоваться, какие курсы вам предложили?       Филипп задумчиво загибает пальцы, стараясь что-нибудь не упустить:       — Теоретическая и практическая хирургия, акушерство и анатомия у доктора Смелли, химия у вас, вирусология, физиология, биология, лекции по нервной системе, гигиене, глазная хирургия...       — Внушительно. Однако я вам настоятельно советую не сбрасывать со счетов фармакологию.       — Я и не собирался, сэр. Я прочел вашу недавнюю работу о настойке наперстянки и считаю, что ваше утверждение о том, что она не только является мочегонным средством, но и влияет на сердечные сокращения, очень важна. Я сам долгие годы изучал влияние различных трав, так что уверен, что фармакологию невозможно переоценить.       — Ба! Да вы мне и нужны и для следующей местной конференции. — Каллен потирает узловатые руки. — Я бы хотел провести некоторое исследование относительно воздействия группы трав на сердечный ритм. Желаете принять участие?       Филипп обещает дать ответ завтра, так как его уже пригласили поучаствовать в лекции о суставах и хрящах, и он пока склоняется к мысли, что она более интересна большинству. Отец говорит, что чем чаще ты показываешь свои знания в более сложных областях науки, тем ты ценнее, не говоря уже о недоверии и скептицизме относительно использования трав со стороны хирургов и акушеров.       На выходе из университета швейцар передает Филиппу небольшую записку, в которой неизвестный просит его взглянуть на больного ребенка и приписывает адрес: домик стоит, судя по всему, в самых отвратительных трущобах Эдинбурга.       Филипп, попрощавшись с однокурсниками, надевает шляпу, направляется в противоположный конец города и через полчаса оказывается на месте. Покосившийся дом стоит в самом дальнем конце улицы, где пахнет отбросами и шныряют крысы, которых он ненавидит до сих пор.       Постучавшись, Филипп перешагивает стертый порог и оказывается в сырой и пустой на первый взгляд комнате. Шорох настораживает его, и он, резко выхватив шпагу, отражает удар блеснувшего в полумраке клинка.       — Э, ребята, этим его не возьмешь, он и фехтует как чертов бог, — хриплый голос молодого лорда Дарнли раздается где-то позади. — Тут необходимо бить наверняка, иначе все ваши лавры церковному приемышу достанутся. Готовы? Пли!       Палочка лежит во внутреннем кармане, и Филипп, только взявшись за нее, получает сразу несколько пуль — в ноги, в плечо, в грудь и в живот. Упав на пол, он мучительно кашляет кровью и почти теряет сознание.       — Уходим, — небрежно бросает другой знакомый голос. — Здесь глушь и грязь, когда все хватятся, его найдут уже мертвым. Доползти сил ему не хватит — вон, он уже почти труп. Отметим победу подготовкой к лекции, господа!       Из последних сил трансгрессируя в дом отца в Аппер-Фледжи, Филипп уже почти ничего не соображает от боли, и мир меркнет перед глазами на долгое время; он будто блуждает в черном необъятном пространстве, изредка слыша какие-то далекие голоса и ничего не чувствуя.       Когда Филипп наконец приходит в себя в бывшей спальне матери, отец, бледный и хмурый, сидит в кресле возле его кровати и читает лекарственный справочник. Джемма, натянувшая одеяло до самого подбородка, спит на кушетке у камина; часы на полке показывают полночь.       — Слава Мерлину, очнулся. — Отец немедленно откладывает книгу и наклоняется к нему. — Как ты себя чувствуешь?       Филипп пытается приподняться и тут же ложится обратно.       — Страшно кружится голова.       — Так и должно быть, это действие кроветворного зелья. Дьявол, как же ты меня напугал! Что случилось?       — Обычная зависть.       Отец зло поджимает губы.       — А! Однокурсники постарались? Мерзавцы. Имена знаешь?       — Их было четверо, я узнал только голоса двоих, среди них лорд Дарнли, и он недосягаем. Хотели избавиться от меня, и я их понимаю: я получаю слишком много внимания от преподавателей.       Отец недобро сверкает темными глазами.       — Насчет недосягаемости этого ублюдка мы еще посмотрим. Такие не останавливаются ни перед чем, и в следующий раз он подождет, пока ты не захлебнешься в крови, так что оставлять это без ответа невозможно. Приятнее всего было бы всадить ему пулю в печень и смотреть, как он истекает кровью, или применить мою излюбленную Сектумсепру, но подать заявление в суд — тоже неплохой вариант. Блэк все устроит.       Филипп слабо улыбается.       — Вы меня пугаете.       — Ты мой сын, понадобится — я самого дьявола вызову на дуэль и всажу ему шпагу между глаз, — сердито отзывается отец и, взяв со стола пузырек, наливает несколько капель в стакан. — Выпей. Это смесь ромашки с корнем василька, она снимает головокружение.       Филипп послушно выполняет его просьбу и обессиленно откидывается на подушки, погружаясь в легкую дремоту. Осознание беспокойства отца за него разливается по телу уютным теплом вместе с согревающим эффектом настойки. В их ситуации, в их возрасте уже поздно говорить о любви, но Филипп чувствует ее в отцовской заботе, в жестах, замечаниях, пусть порой и едких, в выражении черных глаз.       Отца он считает сложным и закрытым человеком, чью любовь необходимо заслужить, а не получить безусловно, как получают дети других родителей. Возможно, если бы они никогда не видели друг друга раньше, их взаимодействие и отношения пошли бы совсем по другой дороге, но, к счастью, отец полюбил его гораздо раньше того дня, когда они оба узнали правду. Любил бы он его, будь Филипп обычным юношей без особых навыков фехтования и успеха в университете? Сложный вопрос. Полюбил бы он его? Еще сложнее.       Вероятно, проблемой являются сами несложившиеся отношения отца с дедом, которого Филипп никогда не увидит. Он только раз спросил о нем — и отец мгновенно закрылся на все невидимые пуговицы и еще на всякий случай задвинул щеколду души. И тогда многое стало понятным: и страх отца быть плохим родителем, и его нежелание иметь детей в принципе: когда тебя отвергают и презирают, не любят так, как должны любить родные, ты сам не умеешь любить и боишься ступить на ту же неверную дорогу и нанести боль, от которой сам не в силах избавиться.       Собственно, ничего удивительного нет и в том, что в области отношений Филипп отчасти пошел в отца: он не может теперь представить себе никого другого на его месте, потому что искренне восхищается им и оттого испытывает к нему и некоторое благоговение, и уважение, и авторитетность. Узнай он, что его отец ничем выдающимся не обладает, он бы наверняка испытал некое разочарование. Да, нотка тщеславия есть и в нем, нотка некоего тайного наслаждения своим опытом и умением схватывать знания и распоряжаться ими, своим острым умом. И отец только постоянно раззадоривает его, гордясь им и перечисляя его способности — и тем самым оправдывая свое весьма высокомерное чувство превосходства над другими.       И все-таки о своем прошлом отец практически не говорит. Филипп с удовольствием послушал бы обо всем, что случилось и что привело отца в восемнадцатый век, но тот уходит от подробных обсуждений, переводя разговор на другие темы. Филипп не настаивает, полагая, что либо время для полной откровенности еще не пришло, либо отец стыдится чего-то в своем прошлом и не желает показывать себя в дурном свете. Вспоминая долгое сближение родителей, Филипп приходит к выводу, что отец когда-то давно пережил трагедию и до последнего избегал близости с матерью, потому что для него отсутствие любви означает отсутствие страха утраты.       Зато сам Филипп рассказывает о детстве и отрочестве все, что помнит и что представляется ему интересным: отец всегда слушает внимательно, не перебивая, и даже с некоторой жадностью. Иногда он перебивает рассказ замечаниями вроде "я бы поступил совершенно так же" или "мой характер" и ехидно улыбается.       ...Колокольчик аптеки едва слышно звякает в ночи, и отец, чертыхнувшись, хватает лежащую на подлокотнике палочку, спускается вниз и через несколько минут заходит обратно в спальню вместе с мадам Скитер.       Проснувшаяся и еще взволнованная его состоянием Джемма садится на край кровати Филиппа и вопросительно смотрит на вошедших.       — У Блэков неприятности из-за эксперимента барона, и я не могу остаться в стороне, — коротко бросает отец. — Скитер останется за меня: она умеет держать палочку в руках, если понадобится.       Мадам Скитер язвительно усмехается. В ее соломенного цвета волосах торчат золотые перья.       — Комплимент от самого профессора Снейпа. Поразительно!       — Если я узнаю, что вы наболтали обо мне всякой дряни, — голову оторву, — ледяным тоном замечает отец, сжимая палочку в руке, и переводит взгляд на Филиппа. — Категорически запрещаю подниматься с постели и предпринимать попытки отправиться вслед за мной. Джемма, вы присмотрите за ним. И дайте через час еще десять капель настойки, потом ложитесь спать.       И он исчезает в вихре трансгрессии. Филипп непонимающе хмурится:       — Что происходит, мадам Скитер?       Та зевает и театрально взмахивает рукой.       — О, дружок, сейчас начнется битва за бедного ребенка. Изабелла уже в особняке: ей не терпится достать барона, но мне показываться нельзя, увы, хотя я была бы не прочь посмотреть на его смерть. Пудрит мозги несчастной девчушке, а та на сносях. Какой из этого толк? Все равно после родов ей будет не до манипуляций над людьми, а родит она вот-вот, на днях. А с вами что стряслось, молодой человек?       Филипп рассказывает ей о подстроенной ловушке: мадам Скитер, вынув свое Прытко Пишущее Перо, с невероятной скоростью записывает все детали. Джемма наблюдает за ней с явным неодобрением.       — Голубчики поплатятся. Сполна поплатятся! — торжественно провозглашает она, и Филипп с Джеммой с сомнением переглядываются. — Вы мне нравитесь, юноша, я вообще страстно люблю хороших врачей, пусть вы и не закончили еще университет. Утром, чуть рассветет, отошлю статью в "Лондонские вести", а там новость разлетится что горячие пирожки. Вы ведь не думали спустить этим негодяям с рук преднамеренное убийство?       Филипп пожимает плечами: сейчас его больше беспокоит отец. Если барон собирается отнять маленького Адриана у родителей, сражение будет серьезным.       — Ни в коем случае нельзя оставлять их безнаказанными, — Джемма сердито блестит глазами, внезапно занимая сторону журналистки. — Бенджамин Дарнли давно прослыл охотником до женских прелестей и худшим студентом. Он якобы метит в королевские лекари, но раз купить эту должность нельзя, так он пытается выучиться путем устранения конкурентов. Какая низость!       — Милочка, низость в данном случае — всего лишь борьба за существование, — мадам Скитер делает знак, и Перо быстро выводит: "женские прелести". — Но никогда, слышите, никогда не недооценивайте журналистику. Кто формирует ваши взгляды? Мы, журналисты, во все века. Мы можем показать вас великолепной или низвергнуть в бездну — и нам поверят. Думать как все — удобно и безопасно. Личное мнение — роскошь. Одно неверное слово о вас в газете — и вы уничтожены. Поэтому всегда имейте влиятельных журналистов в друзьях, если желаете построить успешную карьеру. Это вам только кажется, будто в мире есть не связанные друг с другом сферы: все и везде соединено единой нитью.       Отец возвращается только под утро и сразу проходит к себе в спальню, лишь мельком заглянув к Филиппу и удостоверившись, что с ним все в порядке. Он не сильно ранен, но одежда в некоторых местах прожжена, порвана и окровавлена, и Констанция, прошмыгнувшая вслед за ним, громким шепотом причитает, что он нисколько не бережет ни себя, ни ее нервы.       — Барон мертв? — осведомляется мадам Скитер, задремавшая на кушетке в своем ядовито-зеленом платье. На коленях у нее сладко спит Деймос.       — Сбежал, мерзавец, залечивать раны, — раздраженно отзывается отец, застегивая на ходу манжеты чистой рубашки. — Он не был готов к такому своевременному и организованному отпору благодаря вашему предупреждению, струсил и в последнюю минуту ушел от заклинания мадам Лестрейндж, но несколько его сообщников мертвы, раненые задержаны. Опять явились эти загадочные личности с татуировками, черт бы их побрал. Блэк лично допрашивает их сейчас в отделе мракоборцев, Леннокс сильно ранен, едва не погиб, я сразу отправил его в Мунго. Разумеется, на время семью Блэков оставят в покое, но очень ненадолго. Очевидно, что на ножницах для перерезания пуповины была кровь младенца — Селвин заявил, что изучил ее тщательно, и она, без сомнения, принадлежит одному ребенку из пророчества.       Филипп вдруг сглатывает и нащупывает на кончике указательного пальца левой руки едва заметную точку.       — На ножницах — моя кровь. Я спешил и случайно уколол себя острым концом, а затем отвлекся; я вдруг вспомнил это отчетливо. Возможно, тот, кто выкрал инструмент, незаметно наложил на меня империо или конфундус или просто отвлек мое внимание: тогда в спальне миссис Блэк началась совершенная суматоха.       Отец устало садится в кресло, запрокидывает голову на спинку и тихонечко стонет.       Мадам Скитер ошеломленно открывает рот и тут же закрывает, и только Джемма, прижав руку к груди, полным ужаса голосом громко произносит:       — Боже мой, какое несчастье!

Элизабет

      Война с испанцами, близкая и реальная для Джорджии, доносится до Пенсильвании лишь смутным эхом далеких пушечных залпов, однако в Филадельфии дела идут не настолько гладко, насколько это хотелось бы и Элизабет, и Корвину. Голод в Ирландии привлекает в колонии десятки переселенцев, и они стараются взяться за любую работу и выпросить себе как можно больше земли, таким образом придвигаясь все ближе к границам племени индейцев.       В прошлый — первый — четверг июня Красный Волк пересек реку и с двумя десятками соплеменников поджёг только что построенные дома прибывших ирландцев, мужчин убил, а детей и женщин забрал с собой в деревню в надежде на то, что они послужат ему залогом для обсуждения условий.       — Плевать мы хотели на его условия, — отвечает Корвин обеспокоенной нарастающим конфликтом Элизабет, снимает камзол и сапоги. — Ну-ка, пташка, поцелуй меня крепко, я весь чертов день об этом мечтал.       Элизабет лукаво улыбается, приближаясь к нему. Муж сделал из нее то, что хотел, — великолепную шлюху, но ей нравится эта роль, потому что с ее помощью она неплохо научилась манипулировать им и получать от него то, что ей необходимо. Да и потом, ей самой нравится то, что он с ней вытворяет. В конце концов, они муж и жена — ничего стыдного в этом нет.       — Только поцеловать, сэр? — невинным голосом спрашивает она, зная, что эта наигранная невинность возбуждает Корвина больше всего. — Или, может быть, позволите немного больше?       — Чертовка. — Он останавливает ее, не разрешая опускаться на колени и, развернув к себе спиной, забирается одной рукой под ночную сорочку, оглаживает грудь, другой задирает вверх подол и касается ладонью между ног. — Вся течешь, как сука в ожидании кобеля. Хочешь меня?       Элизабет выражает согласие тихим стоном и раскрывает бедра навстречу его ласкам; день выдался непростым и для нее самой, так что лучше о нем на время забыть. И потом, ей нравится ощущать себя в мощных, жадных и одновременно бережных лапах этого зверя, чувствовать его горячее дыхание на своей шее и знать, что он будет стараться доставить ей удовольствие, а не эгоистично ублажать свою похоть.       Подхватив Элизабет, уже едва стоящую на ногах, Корвин относит ее на кровать и кладет на живот — значит, сегодня он намерен не возиться с прелюдиями и с ним лучше не спорить: если он хочет взять ее сзади, то сам слишком возбужден, чтобы растягивать удовольствие и играть с ней, как кошка играет с дерзкой мышью.       Не удосужившись снять с нее рубашку, он лишь поднимает ее так высоко, чтобы провести ладонью по обнаженной пояснице и поцеловать ее, потом широко разводит ее ноги и несколько секунд дразнит пальцами, вырывая у нее стон нетерпения.       И, услышав его и приняв за призыв, немедленно нависает над ней, как огромный медведь, и оказывается внутри ее ждущего тела.       — Горячая, податливая лисица, — шепчет он в ее ухо и чуть прикусывает мочку, ритмично двигаясь. — Что, весь день мечтала обо мне, девочка?       — Да, — Элизабет отвечает не то словами, не то протяжным стоном.       Корвин приподнимает ее, так чтобы она оказалась на четвереньках, находит заветный бугорок и усиливает наслаждение, продолжая двигаться внутри нее четкими размашистыми движениями.       Элизабет теряется в этом море сладострастия: ей слишком хорошо, чтобы думать о чем-то другом, кроме происходящего, она хочет еще и еще, и Корвин охотно дает это ей, приучив к частым ласкам.       Мир, что существовал вокруг нее до свадьбы, полностью переменился, и она сама стала другой — уверенной, властной, сильной. И уверенность в себе и своих возможностях ей придает именно Корвин.       — Женушка моя ненаглядная, — шепчет он напряженно, вновь наклоняясь к ее лицу и уже с силой толкаясь внутри нее. — Как я тебя вышколил, а? Ты готова отдаться мне где угодно и когда угодно.       Элизабет отзывается низким стоном: она больше не может сдерживаться от его напористых ласк и бьется под ним в ослепляющем экстазе, и тогда Корвин, сам глухо зарычав, замирает в ней на несколько секунд, а потом уже тихо произносит:       — Ну, ну, хорошо! Иди ко мне. Теперь можно и поговорить.       Элизабет опускается на кровать, переворачивается на спину и некоторое время лежит неподвижно, положив голову на мощное плечо мужа, ощущая негу в каждой клеточке тела, а потом настойчиво тянется за поцелуем. Она любит Корвина, по-своему, конечно, но все больше привыкает к нему день за днем и понемногу попадает в ту ловушку зависимости, о которой давно предупреждала ее мать.       — Завтра будь осторожна. — Корвин привлекает ее поближе к себе и кладет ладонь на грудь поверх тонкого батиста рубашки. — Утром мы выдвинемся в сторону краснокожих дьяволов, но неизвестно, на чьей стороне окажется удача. Эта дамочка та еще тварь, поэтому при любой опасности сразу же запритесь в школе и никуда не выходите, при острой необходимости бросай всех к чертям — и трансгрессируй. Янус!       Домовой эльф появляется перед ними и склоняется в поклоне. Не переставая поглаживать грудь Элизабет, Корвин холодно произносит:       — Принеси фруктов. Вино еще осталось?       Домовой эльф стыдливо отводит взгляд в сторону.       — Никак нет, хозяин, вчерась закончилось.       — Ну так вели завтра же послать служанку за запасом, сам проследишь, как она исполнит поручение. Душа моя, тебе что-нибудь нужно?       Элизабет негромко просит:       — Принеси, пожалуйста, травяной чай, Янус.       Эльф с негромким хлопком исчезает, и Корвин разражается смехом. Ему нравится ставить эльфа выше прочих слуг в доме, наблюдая за его замешательством и недоверием к хозяину. Как? Домовой эльф управляет хозяйством? Немыслимо.       — Вот о чем я хотел поговорить, — Корвин слегка отодвигается от Элизабет, и голос его становится более серьезным. — Завтра у старшего класса экзамен по всей программе, верно? Ты должна поставить Анне Оглторп высший балл.       Элизабет выбирается из постели, чтобы на всякий случай увеличить между ними расстояние, садится за столик и принимается небрежно расчесывать волосы щеткой.       — Я не собираюсь ставить ей что-либо выше "удовлетворительно". И не пытайся принудить меня изменить это решение: оно окончательное.       В зеркало ей видно, как лицо Корвина меняет выражение с расслабленного на гневно-предупредительное.       — Ты поставишь ей превосходно, Элизабет.       — Я этого не сделаю.       — Я умею добиваться своего, пташка.       — Попробуй тронь, — угрожающе отзывается она, на всякий случай взглянув на лежащую возле нее палочку. — Выйдет как в прошлый раз, Корвин.       Первая их настоящая ссора случилась месяца два назад из-за расхождения во взглядах, и в ее ходе муж с такой силой сжал ее локоть, что едва не сломал, и пытался принудить к постели, но Элизабет живо показала ему, что не принимает ни такое обращение, ни такое "наказание" — если она играет в покорность и принуждение, то лишь по собственной воле, а не по его желанию. Подсказанное когда-то матерью темное заклинание пришлось как нельзя кстати, и с тех пор Корвин не решается прикоснуться к ней с целью причинить боль.       Она имеет над ним власть не только с помощью того, что находится у нее между ног, но и благодаря умению бесстрашно отражать любое его нападение. Нельзя показывать слабость и страх — он чует их за милю. Только непоколебимость духа и внутренняя уверенность в себе удерживают Корвина на равных с ней отношениях, а ошибок он не прощает, отчего Элизабет всегда находится в некотором напряжении, обсуждая с ним дела, и получает возможность отпустить себя только в постели.       — Какого дьявола ты упрямишься? — уже примирительным тоном вопрошает Корвин, наблюдая, как она откладывает в сторону щетку и поднимается навстречу вновь появившемуся с подносом Янусу.       — Мое обучение, сэр, — она называет его "сэр" всякий раз, когда сердится, — строится исключительно на принципе равенства и личных заслуг. Мне плевать, сколько рабов и имений у родителей Анны Оглторп; если у нее самой выходит удовлетворительно, значит, я поставлю ей удовлетворительно — и ни баллом выше.       — Забавно. И что тебе это даст?       — Уважение и чистую совесть, этого мне вполне достаточно.       Корвин смеется и тянется к вазе с фруктами.       — Чистая совесть! Видимо, у тебя это понятие существует лишь в определенных областях. Впрочем, если тебе так спокойнее, я не возражаю, но, дорогая, придется разбираться с родителями Анны самостоятельно, без моего участия, ибо я не намерен портить с ними деловые отношения.       Элизабет с безразличием пожимает плечами и неторопливо наливает заваренный чай в чашку из белого фарфора.       — Они сами выбрали обучение в моей школе, верно? Если человек принял правила игры — следуй им беспрекословно, так что я считаю вопрос закрытым и предлагаю вернуться к вашему завтрашнему походу: он беспокоит меня, Корвин. Когда мне ждать тебя домой?       — Полагаю, через два или три дня, возможно раньше. — Он с подозрением хмурит косматые брови. — Неужели в самом деле волнуешься?       Элизабет ломает пальцами печенье, орошая блюдце крошками. Ни слова не говорить ему о любви, ни слова. И пусть эта любовь совершенно не похожа на ту, о которой пишут в возвышенных романах, ибо она пропитана ядом собственничества, выгоды и похоти, но она укоренилась в ней, вцепилась в ее сердце острыми коготками летучей мыши.       — Или вызнаешь, чтобы развратничать в мое отсутствие? Узнаю — на части разорву. Ты моя, и помоги дьявол тому, кто попытается тебя отнять. Заживо похороню. Слышишь?       Элизабет кивает: с его стороны это тоже своеобразная не то любовь, не то обладание. Другой женщины, подобной ей, ему найти невозможно — и он дрожит от одной мысли, что кто-то другой завладеет ее сердцем. Ему абсолютно нечего бояться — но вслух она, разумеется, никогда этого не скажет.       ...Корвин уезжает на рассвете, и его крупная широкоплечая фигура на злом вороном жеребце быстро теряется в сизой туманной дымке. Элизабет, зачем-то перекрестив его в воздухе, хотя сама ходит в церковь только ради приличия, запахивает плотнее вязаную шаль и возвращается в дом, что месяца три назад достался им в наследство от умерших Мортонов. Он гораздо просторнее их первого гнездышка и находится в довольно респектабельном районе Филадельфии, состоит из десяти комнат, хозяйственных построек и конюшни на пять лошадей.       Их собственное поместье находится в самом разгаре строительства и будет закончено, по предварительным расчетам, к первой годовщине свадьбы, зато на плантации индиго уже трудятся нанятые рабочие — Элизабет удалось отстоять свое желание не покупать рабов. Ей хватит и Януса. К услужливости домового эльфа она привыкла довольно скоро, но относится к нему с уважением и добротой, сглаживания презрительное отношение Корвина.       — Письма, миссис, только что принесли, — скороговоркой произносит горничная, делая книксен и протягивая ей три конверта. — Завтрак подать на террасу или в столовую?       Элизабет мельком просматривает имена отправителей и, зевнув, отвечает:       — В столовую, пожалуйста, но только к девяти, Марта. Еще и семи не пробило, я немножко подремлю. И приготовь мне ванну, будь добра, сегодня очень важный день.       Не успевшая остыть постель еще хранит мускусный запах Корвина, и Элизабет, с наслаждением завернувшись в одеяло, погружается в полусон-полудремоту, стараясь гнать от себя прочь дурные и беспокойные мысли о предстоящем экзамене и столкновении с индейцами.       Теперь она приезжает в школу в собственном экипаже, запряженном двумя серыми кобылами, что тоже достались ей в наследство от покинувших свет Мортонов — и это, как ни удивительно, придает ей вес в глазах общественности. Светская дама преданно учит детей — такое достойно похвалы и награды, о которой поговаривает губернатор Томас и которую, скорее всего, она получит после экзамена.       Одета Элизабет скромно, как и подобает женщине, взявшей на себя ответственность воспитать и выучить девочек из совершенно разных слоев общества: на ней голубая шляпка без перьев, серо-голубое платье без кружева и вышивки да простые серые перчатки. В маленьком саквояже она несет экзаменационные билеты, а чистые листы бумаги уже приготовлены ее помощницей Дженнифер Аткинс, будущей учительницей самых юных студенток.       Экзамен проходит без каких-либо эксцессов и особенного волнения среди девочек: они достаточно тренировались и репетировали, так что оценки у большинства вышли замечательные. Анна Оглторп, дочь губернатора соседней колонии, отвечает сносно, и Элизабет, в пику Корвину желавшая поставить ей "удовлетворительно", все же решает, что девочка достойна отметки "хорошо".       — Поздравляю, поздравляю от души, миссис Мортон! — губернатор расплывается в улыбке, остальные члены образовательного комитета аплодируют. — Примите, пожалуйста, благодарность от города Филадельфия за ваши невероятные труды. Я писал о вас лично его величеству Георгу, и тот велел наградить вас медалью и пожаловать вам двадцать тысяч фунтов на открытие еще одного учебного заведения в любом городе наших огромных колоний. Надеюсь, впрочем, что вы не покинете нас так скоро.       Элизабет ловит насмешливый и высокомерный взгляд одной из пожилых дам с трясущейся головой и живо отвечает:       — О нет, господин губернатор, я навеки ваша верная слуга.       — Вот и славно! — тот отечески похлопывает ее по плечу. — В зале уже накрыт праздничный стол и пришли музыканты. Ведите ваш выводок утят за собой: вы все заслужили угощение. Кроме того, я заготовил напутственную речь для юных леди, чтобы до осени они помнили о самом важном.       Элизабет обводит учениц строгим взглядом, предостерегая от излишнего рвения в отношении угощений, разговоров и музыкантов, и, коротко кивнув, дает приказ следовать за собой в круглый зал, где обычно обучаются танцам ученицы из экспериментальной группы.       Элизабет чрезвычайно горда собой, и эта гордость распирает ее грудь: она выиграла сражение с чопорными пыльными дамами из образовательного комитета, она показала свою блестящую работу и опыт обучения, и она наконец заняла прочное место в высшем обществе. Ее желают видеть на приемах, ее мнением интересуются. И она намерена только усиливать свое влияние на тех, кем может управлять. Никто бы из них сейчас и не вспомнил ту Лиззи, прибывшую сюда простой скромной учительницей.       Присутствующих на выпускном обеде не так много: полковник Ли с сыновьями и другие военные отправились устанавливать свои порядки в племя Красного Волка, а оставшиеся получили приказ нести караул в разных частях города, так что разговор довольно быстро повернул в сторону неприятного конфликта.       — Я начинаю думать, что моим пташкам стоит уметь управляться с пистолетом или ружьем, — игриво произносит Элизабет, наблюдая за ученицами, восторженно слушающими музыку. — Если подобные столкновения грозят нам уже второй раз, то стоит задуматься о своей личной безопасности.       — Миссис Мортон, помилуйте, — одна из дам потряхивает буклями старого парика. — И вы смогли бы выстрелить в человека?       Ей вдруг кажется, что человек по правую руку от нее прислушивается к разговору и настороженно ждет ее ответа.       Элизабет приподнимает брови:       — Отчего же нет?       — Вы женщина. Женщина дает жизнь, а не отнимает ее, — убедительно замечает преподобный Уайтфилд. — Много женщин вы видели на поле боя? Их удел несколько в другом: уюте, заботе, ласке...       — Однако господь говорил с Жанной д'Арк, а не с дофином Карлом, — парирует Элизабет насмешливо. — Видимо, он счел мужчин излишне неуверенными и слабыми, раз избрал настоль юную и неопытную деву. Сколько английских жизней отняла святая Жанна?       Преподобный Уайтфилд смотрит на нее сердито, блестя стеклами пенсне, и Элизабет довольно улыбается: лишний раз уколоть этих надменных англичан ядом прошлых поражений — бесценно. Себя она англичанкой не считает: в Филадельфии царит дух вавилонского столпотворения, и теперь бог бессилен развести их в стороны, ибо они все говорят на разных языках, но в то же время на одном: языке амбиций и страстей. Они все здесь — и голландцы, и немцы, и французы, и англичане — варятся в одном огромном котле, формируя уникальную нацию, о силе которой догадываются лишь немногие. Франклин и Корвин — среди них.       — Что вы собираетесь делать с наградой его величества? — интересуется леди Берд, смакуя разбавленное вино. — Возможно, пожертвуете ее беднякам?       — Если беднякам давать деньги просто из жалости, они навсегда останутся бедняками, — морщится Элизабет и, подумав, отвечает: — Я давно размышляю о строительстве школы для девочек в Южной Каролине. Миссис Агата Рэгг поднимала этот вопрос еще полгода назад, но тогда ни у меня, ни у нее не было нужных средств и времени, теперь же мы вернемся к обсуждению. Южные колонии имеют право на достойное образование, верно, господа?       Ее слова вызывают оживленное одобрение. День плавно перетекает в теплый вечер, и Элизабет возвращается домой триумфатором — словно гладиатор, занявший императорское место на трибунах, а после ужина превращается в волнительное ожидание.       Корвин появляется лишь вечером третьего дня: он весь в засохшей и явно чужой крови, на плече его зияет глубокая запекшаяся царапина, лицо покрыто дорожной пылью. Устало спрыгнув с вороного жеребца, чьи удила покрыты пеной, Корвин отвязывает большой холщовый мешок от седельной сумки и глумливо ухмыляется.       — Привез голову твоего ненаглядного краснокожего. Хочешь полюбоваться?       Элизабет бледнеет.       — Ты... Ты что, убил его? Это сумасшествие! Нам необходимо договориться с племенем, а не воевать.       — Я ждал и лелеял свою месть размалеванному уродцу, — невозмутимо отвечает Корвин, и ноздри его раздуваются от удовольствия. — И прежде чем снести ему голову, я аккуратно поиграл с его женой. Она жива и невредима, но грудки у нее отменные, так что ласкать ее было приятно, да и тело такое сильное, крепкое; жаль, не получилось полностью с ней позабавиться...       И он, запрокинув голову, разражается громким победоносным смехом.       Элизабет неожиданно приходит в ярость и ледяным тоном заявляет:       — Вы, сэр, мерзавец!       — Это не новость, пташка.       — Я вам не позволю прикасаться к себе до тех пор, пока вы не раскаетесь в своем поведении. Вы говорите мне открыто и бессовестно, что против воли другой женщины касались ее, ласкали ее и думали о том, чтобы...       И, не договорив, Элизабет поворачивается к нему спиной и поднимается вверх по ступеням крыльца на широкую террасу.       Корвин одним огромным шагом догоняет ее на самой последней и больно сжимает предплечье, мягко разворачивая к себе.       — Рассердилась, а! Так я тебе скажу, пташечка, отчего так рассердилась — ревность в тебе кипит, вот что это такое. Ну, ну, и не помыслил бы, что ревновать станешь — стало быть, вправду любишь. Глупая пташка!       Элизабет вырывается из капкана его пальцев и, заправив прядь волос за ухо, несколько раз прохаживается по поскрипывающим доскам. Корвин, прислонившись плечом к столбу, лениво наблюдает за ее нервными движениями.       — И что вы, сэр, собираетесь делать с проклятой головой индейца? — Элизабет резко останавливается и поднимает на него блестящие глаза.       — Насажу на кол и поставлю посреди поля индиго: пусть ворон отпугивает.       — Отвратительно, — с презрением произносит Элизабет, и Корвин снова хохочет над ее реакцией. — Вот что, сэр: мне необходимо навестить Агату Рэгг в Чарльстоне, чтобы обсудить с ней возможное строительство школы на деньги, подаренные мне его величеством в качестве награды за превосходную работу в сфере образования.       Корвин мгновенно превращается в опасную грозовую тучу.       — Ты не примешь эти паршивые деньги.       — Непременно приму. Я уже их приняла.       — Откажись — под любым предлогом. Мы начинаем медленную, но верную борьбу за свободу и право дышать собственным воздухом, а не тем, что нам посылают на торговых кораблях из Англии, а мы расплачиваемся за него рисом, хлопком и табаком.       Элизабет яростно пожимает плечами.       — Нравится вам, сэр, нет, но я собираюсь использовать вознаграждение на благие цели. Вам угодно раздувать уголек революции? Да Мерлина ради. Но прикасаться вашими грязными руками к себе или отнимать у меня честно заработанное я не позволю. Слышите? Не позволю.       Корвин зло кривит губы.       — И что я, по-твоему, должен сделать?       — Поклясться, что не приласкаете ни одну женщину, кроме меня — особенно против воли. Мы женаты, если вы не забыли. Я — только ваша, а вы — только мой, и если вы, сэр, намереваетесь давать свободу своему дружку за моей спиной и думать, что вам это сойдет с рук, то катитесь-ка к черту. — Элизабет скрещивает руки на груди, пылая. — Я немедленно попрошу закладывать экипаж и уезжаю в Чарльстон. Захотите меня вернуть поскорее — прискачете следом и скажете то, что должны сказать.       Корвин усмехается.       — Экая сила! Распалилась лисица, зубы острые показывает.       Делая вид, что она его не слушает, Элизабет поднимается в спальню и, отдав приказ горничной принести саквояжи для путешествий, начинает спешно укладывать вещи дрожащими руками.       Негодяй!       Она так ждала его! А он даже не поинтересовался, как прошел итоговый экзамен у ее девочек, какую отметку получила чертова Анна Оглторп или как одиноко ей было в постели без него три ночи подряд... И как он удивился ее ревности. В конце концов, она женщина, и у нее есть женская гордость...       — Миссис, вам письмо, — горничная опасливо заглядывает в комнату, зная, что рассерженную госпожу лучше обходить за десять миль. — Причудливая печать, миссис.       Элизабет нетерпеливо берет конверт с подноса и с изумлением замечает на желтоватой бумаге герб волшебной школы Ильвеморни.