Когда приближается гроза

Элизабет

      Только через неделю доктор Грин позволяет ей встать с постели — и то ненадолго, исключительно чтобы гулять и отдыхать. Элизабет мучается бездельем и одиночеством: учебный год только начался, а ее уже подменяют в школе. Родители некоторых девочек могут быть недовольны, ведь они надеялись, что вести уроки будет сама директриса, просили взять их именно в этот класс, а в итоге директриса проводит дни дома.       — Ничего страшного с ними за две недели не случится, миссис Мортон, — произносит доктор Грин, осмотрев ее еще раз прохладным утром. — Вам необходимо беречь себя, чтобы появились силы для новых свершений. Еще несколько дней отдохнете, поспите побольше — все вернется к прежнему состоянию. И я вас очень прошу... некоторое время, возможно месяц или два, воздерживаться от исполнения супружеского долга.       Элизабет мрачно приподнимает брови.       — Доктор, мой муж на войне. При всем желании я бы не смогла исполнять долг в одиночестве.       Доктор Грин смущенно кашляет.       — О, разумеется.       — Вы уверены, что я не смогу выносить ребенка?       — Абсолютно. Понимаете, мы уже говорили с вами о состоянии вашего организма, о том, что ему пришлось перенести в годы созревания. Боюсь, никак нельзя исправить это положение, остается надеяться исключительно на чудо. Впрочем, возможно, ваша проблема не в моей компетенции, но я не люблю давать ложных надежд.       Элизабет смотрит на него несколько секунд, потом отводит взгляд. Чудо! В ее жизни нет чудес, разве что только прибегнуть к магии, к темной магии. Но ведь это противоестественно — насильно впускать в мир ребенка, который не должен родиться. Если она во что-то и верит, так это в некий негласный порядок вещей, который невозможно изменить искусственно. Есть области, в которых ты обязан идти по головам, чтобы добиться желаемого, не опускать руки, не жалеть себя, а есть те, где действовать необходимо осторожно, чтобы не нарушить невидимый закон жизни. Возможно, кто-то или что-то знает, что она не справится с ролью матери, а может — намекает, что у нее другое предназначение. Учить. Превращать скромниц в уверенных в себе красавиц. Сделать женское образование таким же полноправным, как и мужское.       — Молиться надобно, — уверенно заявляет сестра Бекки, навещая ее в дождливый серый полдень следующего дня. Взглядом она ищет хоть один божий образ в комнате, но не находит его и вздыхает. — Молиться усердно, так и вымолите себе ребеночка. Иоакима и Анну вспомните, они надежды не теряли, а уж немолоды были. А вам всего двадцать пять, так не о чем сокрушаться. Молиться, исповедоваться, стоять службы, а там и зачнете. Господь-то вас уберегает, чтобы такому дьяволу сына не подарили, а вы его убедите, что вам надобно, что вы дьявола-то оставите, коли родите.       Элизабет закатывает глаза и придвигает к себе поближе поднос с кофейником и сладостями. Она обычно обходится сушеными фруктами, но в отсутствие Корвина и после пережитой беды радует себя сладостями — разумеется, в ограниченных количествах. Элизабет обычно держит себя строго, считая, что роскошь, которую она может себе позволить, не должна владеть ее сердцем и телом. Правильнее жить скромно и не бояться потерять удобства, потому что к благам и роскоши человек привыкает слишком скоро, а отказывается от них с трудом. Именно поэтому большую часть заработанных денег Элизабет пускает на разные нужды: на школы или бедняков. Кому-то не хватает денег на книги, кто-то холодно одет для зимы; она берет под свое крыло самых нуждающихся и без всяких предубеждений помогает им, ничего не прося взамен. На самом деле же она приобретает уважение и поддержку в разных кругах, а это много стоит.       Без Корвина жизнь вроде бы и течет своим чередом, но невероятно тоскливо. Вечерами Элизабет не находит себе места и занимается проверкой работ, а если проверять нечего, то бесцельно слоняется по дому, делая глупые замечания прислуге, или пытается усесться в кресло у камина и почитать новый роман или газету. Без толку. Без Корвина все валится из рук, все неловко, неуклюже, бесполезно. И противные мысли лезут в голову: он уехал так спешно, оставил ее одну — может быть, брезгует после выкидыша?       Свернувшись клубочком в кресле, Элизабет наконец позволяет себе признать, что по-настоящему любит его. Любовь имеет множество форм, и пусть ее чувство не такое нежное и чистое, какого привыкли ожидать от молодых женщин, но оно не менее настоящее. Пожалуй, оно даже более реально, прагматично и немного прозаично, но зато не иллюзорно. Элизабет знает, почему она выбрала Корвина. Он не навязан ей ни родителями, ни обществом, и рядом с ним она все больше чувствует себя защищенной. Разумеется, характер у него дикий и сложный, но представить себя с другим? С Фрэнком? Нет, нет, просто невозможно. Люди иногда притягиваются как магниты, будучи совсем разными, а иногда отталкиваются, имея сто сотен общих идей.       Можно ли любить убийцу?       Наверное, нельзя.       А можно ли любить женщину, которая предала жениха?       Наверное, нельзя.       Да и потом, общество легко осудит любого, но общество само полно лжи и притворства, так что пытаться заслужить одобрение бесполезно. Ее мать, мадам Лестрейндж, живет так, как ей удобно, и давно не замечает косых взглядов.       Элизабет получила недавно ее письмо с просьбой приехать в Лондон, но все еще колеблется, не зная, что ответить. Ей хочется одновременно блеснуть в свете и завести новые знакомства, но и не оставлять надолго своих подопечных. В любом случае решить этот вопрос без мужа невозможно, а Корвин слишком далеко, чтобы тревожить его всякими глупостями.       Плохие известия Элизабет получает за завтраком в начале ноября: военная почта приносит ей запачканное жирными пятнами письмо от Корвина с настораживающими нотками.       "Этих ублюдочных сук испанцев, кажется, целая тьма. Морская разведка доносит о пяти кораблях, полных этих тварей, и они надвигаются прямиком на нас. Кроме того, мракоборцы заставили меня и еще пятерых человек сдать палочки. Я едва сдержался, чтобы не выбить зубы одной чересчур наглой твари. Жди меня, пташка, с окровавленными головами, гроза разразится уже завтра".       Элизабет с сомнением качает головой. Что-то внутри нее начинает всерьез беспокоиться и бить тревогу. Корвин, бесспорно, силен как медведь, но пули и ядра убивают и медведя, а невербальная магия может и не сработать.       И что это за наглая тварь, о которой он упоминает? Не стоит ли за этим ее коллега из Ильверморни или сама директриса? Изольда достаточно хитроумна, чтобы избавиться от давнего врага подобным способом. Старая карга, черт бы ее прибрал к себе поскорее.       Надо ехать. Надо ехать к нему! И немедленно.       Однако попасть в Джорджию сейчас не такое уж и простое дело: требуется пропуск, а его выписывает только губернатор. Но ей никто не откажет.       Серым и туманным ноябрьским утром Элизабет собирает небольшой саквояж, вмещающий запасное платье и белье, просит заложить экипаж, чтобы быстрее добраться до губернаторского дома.       Его превосходительство встречает ее, как всегда, радушно и дружелюбно, но, услышав просьбу, долго покусывает губу.       — Вы хорошо подумали, миссис Мортон?       — Безусловно.       — Опасное дело вы затеяли. Слухи доносятся самые разные, не дай бог попадете в лапы испанским извергам, живой не отпустят.       Элизабет все же настаивает на своем и покидает дом губернатора с заветным пропуском в сумочке, затем заглядывает в школу и дает некоторые распоряжения на время своего отсутствия, а также отправляет сову директрисе Ильверморни. Выехав по направлению к Джорджии, она сперва останавливается у Агаты в Южной Каролине и проводит ночь в особняке, вспоминая их сладостные утехи с Корвином, произошедшие на этой самой кровати. Тогда-то она и забеременела, в ту страстную ночь. Почему здесь? Кто знает.       — Я вам очень сочувствую, дорогая. — Агата касается ее руки, когда они прощаются в холодный и ветреный полдень. Она хорошо и счастливо выглядит, недавно разродившись здоровым мальчиком. Школа, заложенная Элизабет полгода назад, уже вовсю строится. — Дети — это чудо, но вы замечательная, вы обязательно станете матерью, только нужно молиться. Бог слышит нас, он милостив. Знаете, когда я впервые оказалась на этом берегу, я пребывала в ужасном смятении, я была влюблена в другого человека, но не могла ему принадлежать. Я была заложницей идей моего брата и не осмелилась нарушить данное ему слово. Я молилась, о, сколько я молилась, Элизабет! И господь даровал мне доброго и ласкового мужа, большой дом, детишек, в которых я души не чаю, красивый сад, вас как подругу, приятное общество Южной Каролины.       — Мы с вами полные противоположности, Агата, — отвечает Элизабет, бесстрастно поводя плечом. — Я не привыкла просить, я привыкла бороться и брать. А вы и сестра Бекки часто говорите о молитвах. Нет, нет, я слишком горда, чтобы умолять бога о том праве, что положено мне с рождения. Я женщина, следовательно, мать, и я не обязана заслуживать ребенка ничем.       Агата не находится с ответом и только торопливо крестит ее. Элизабет усаживается в экипаж и накидывает на ноги теплую шаль, укрываясь от налетевшего ветра. Кучер цокает языком, и вороные с готовностью трогаются рысью по мягкому гравию.       Оглянувшись, Элизабет поднимает ладонь, молча прощаясь, и Агата вторит ее движению. Как же хорошо и счастливо живется таким женщинам, как жена губернатора. Рожай себе, воспитывай или отдай кормилице и гувернантке, в дела мужа не лезь, покуда не спросят, имей несколько подруг, уверяй себя, что они настоящие, — и все, тебе покойно и приятно твое положение. А как жить тем, кто постоянно горит изнутри?       Нет, нехорошо, пожалуй, снисходительно относиться к Агате. Она добрая и приветливая душа, ни разу не отказала ей ни в помощи, ни в крыше над головой, а то, что бесхребетная, так это не забота Элизабет. Еще неизвестно, как бы устроилась ее жизнь, не отошли брат ее сюда, в колонии, замуж. Прозябала бы небось в домишке с любимым человеком да грела руки над огнем, надеясь, что ей удастся свести концы с концами в этом месяце. Или, чего хуже, обесчещенной бы осталась. А так — и дом, и сад, и муж, сама себе хозяйка. Загляденье!       Возможно, это обычная зависть — по отношению к женщине, которой не пришлось пробивать локтями свой путь. Кто бы не хотел, чтобы его жизнь была устроена с рождения? И ее некрасивая снисходительность — лишь прикрытие правды. Не откажись мадам Лестрейндж от нее, вся история началась бы иначе.       Элизабет часто ловит себя и на мысли, что гордится своим положением еще и потому, что Корвин постоянно напоминает ей об успехах. Он превозносит ее и пренебрежительно говорит о других, таким образом вынуждая верить, что она лучше прочих. Это приятное чувство, но в то же время опасное, и Элизабет предпочитает трудиться, чтобы соответствовать его словам.       У самых границ Джорджии экипаж несколько раз останавливают военные и на каждой остановке советуют Элизабет поворачивать назад.       — Вы женщина, миссис, вам ужасы видеть опасно, ненадобно, — говорит ей лейтенант после еще одной проверки. — Мы свое право на землю отстояли, но раненых и погибших десятки, кровь везде, оторванные конечности. Вы бы поберегли себя.       Элизабет встряхивает головой.       — Женщинам нелепо бояться крови, лейтенант. Проводите меня к губернатору, я желаю найти своего мужа.       Ей приходится оставить экипаж далеко от места сражения и перебраться в скромную повозку, пачкая платье в грязи и пыли. Вместе с ней на деревянных сиденьях трясутся незнакомые мужчины, посланные лейтенантом к губернатору с различными задачами.       — Что здесь произошло? — Элизабет невольно сглатывает, оглядывая изрытую ядерными залпами землю, на которой то здесь, то там лежат лоскуты одежды.       — Мы отбили первую атаку испанцев, миссис, здесь, в Галли-Холл-Крик. Видите, вон тела испанских собак лежат. Здорово их покромсали. А потом встретили их решающим ударом на Блади-Марш, сидя в засаде. Они даже не ожидали такого отпора! Думали, мол, раз численно нас превосходят, так и отберут землю глазом не моргнув. Как бы не так! Мы заставили их испугаться даже нескольких отрядов англичан. Это наша земля. И мы ее никому не отдадим.       Элизабет холодно интересуется:       — Наша земля — как замечательно это звучит. А на чьей же земле тогда живут индейцы?       — Вы, миссис, поприкусили бы язык. Губернатор таких разговоров не терпит. Да и кроме того: что за дело нам до краснокожих? Они глупы, они язычники, что с них взять? Мы принесли им цивилизацию, они должны быть вечно благодарны нам.       — Римляне тоже были язычниками, лейтенант. Однако вся Европа построена на руинах римской империи. Глупо отрицать право других народов на самоопределение. — Элизабет со строгим видом поправляет шляпу. — Возможно, однажды индейцы отобьют у нас свою землю. Что вы тогда скажете?       Лейтенант смеется, обнажая желтоватые зубы.       — Вы уж тогда растолкайте меня, миссис, если такое начнется: явно сном окажется, да самым нелепым. Краснокожие не умеют объединяться, для этого они чересчур горды и давно враждуют между собой.       Элизабет пожимает плечами. Недооцененный соперник хуже превосходящего силами или опытом. Зная, кто перед тобой, ты можешь действовать по-разному, не зная — бить вслепую.       Губернатор Оглторп принимает ее в спешке. Кабинет его завален разного рода вещами, запасным оружием и напоминает скорее кладовую, чем комнату аристократа. Пахнет пылью, порохом и духами. У губернатора слишком много дел, чтобы уделить время женщине, явившейся на еще не остывшую от сражения и крови землю и желающей вести беседы.       Но Элизабет немедленно переходит на деловой язык, понимая, что светские речи сейчас слишком неуместны. Она немного нервничает, скрывая это, но иного выхода у нее нет: найти Корвина среди девяти сотен людей и трехсот раненых не представляется возможным без чужой помощи.       — Я бы хотела узнать о состоянии моего мужа, господина Корвина Мортона. Кажется, он служит у вас добровольцем.       Губернатор смотрит на нее оторопело, потом ударяет в ладони и восклицает:       — Как! Вы миссис Мортон? Боже мой, я совсем забыл ваше лицо. Простите, простите сердечно, мы здесь в таком положении, что не до приличных приемов. Ваш муж спас нас, натурально спас. Без его хитроумия мы бы все уже лежали в могиле. Представьте, предложил сделать вид, будто наших сил в несколько раз больше, чем имеется. Еще и вычислил шпиона, гнусного перебежчика, а мы того и сдали испанцам! Притом так сдали, что...       Элизабет тяжело выдыхает.       — Где я могу найти мужа, господин губернатор?       — Верно, верно, я вас путаю, оглушен победой. Уж как нас с моря бомбили! Вам все это неинтересно, конечно же. Только, боюсь, вы опоздали, миссис Мортон. Видите ли, ваш муж получил тяжелое ранение, его контузило, взрывом раздробило ухо, правое плечо, он почти не приходит в себя, рана начала воспаляться...       — Он погиб?       Губернатор облизывает губы.       — Нет, но в любую минуту, прогнозы неутешительные...       — Так какого дьявола вы здесь болтаете о победе? Найдите человека, который отведет меня к нему, желательно немедленно.       Губернатор, очевидно, знает из жизненного опыта, что спорить с отчаявшейся и разгневанной женщиной чревато последствиями, поэтому тут же звонит в колокольчик и коротко объясняет слуге несложную задачу.       Элизабет следует за мальчиком по коридорам крепости, затем спускается на первый этаж, где располагается военный госпиталь. В нос ей ударяет тошнотворный запах гниющего мяса и человеческих экскрементов, опиума и спирта.       Корвин лежит на кровати у окна: она явно мала, чтобы комфортно вмещать его медвежью тушу, но, самое главное, выдерживает его вес. Элизабет охватывает дрожь — она сама не знает отчего, и она торопливыми шагами подходит к мужу и опускается на стул возле изголовья.       — Я здесь, слышишь? Корвин, я здесь.       Его вид ужасен: опухшее лицо с закрытыми глазами, кровоподтеки на коже, перевязанная голова с проступившими сквозь ткань желтыми пятнами, безвольно лежащие руки с порезанными пальцами. И будто бы эта его жертва полностью искупает все, что случилось до этого, — во всяком случае, искупает для Элизабет. Если раньше внутри нее и копошился червячок сомнений относительно правильности ее союза с человеком подобных моральных ценностей, какие имеет Корвин, то теперь он окончательно раздавлен. Колонии изменили его характер даже сильнее, чем характер Элизабет. Он наконец осознал свою цель в жизни, почувствовал себя на правильном месте, крепко зацепился за землю и женщину. Разумеется, это не избавило его от привычки осуждать, насмехаться и презирать, но теперь презрение и насмешка имеют конкретные лица тех, кто пытается ограничить свободу колоний и его права.       В конце концов, сам по себе Корвин — логичное продолжение той нравственной традиции, что существует в домах высшего общества: никаких привязанностей, только выгода, статус и крепкие наследники, там нет места ни любви, ни нежности, ни ласке — за редким исключением.       — Лиза, — произносит Корвин на выдохе, и она легонько сжимает его запястье. — Зачем?       — Люблю тебя.       Он смотрит на нее исподлобья, с трудом пошевелившись.       — Избавиться от меня могла, Лиза.       — Я не хочу от тебя избавляться, — возражает она нежно, впервые ощущая в себе это странное чувство. — Я буду за тобой ухаживать. Не двигайся, прошу, ты едва живой.       — Исчезнет пташка, стоит моргнуть.       — Не исчезну, даю слово.       И она, наклонившись, осторожно целует его губы.       Может ли любовь изменить человека? Нет, не может. Все это только в дешевых романах, да и то не в тех, что описывают реальность. И уж точно не ее любовь. Возможно, какая-нибудь чистая душой дева и способна превратить чудовище в благородного человека, но Элизабет только может приручить зверя, и тот будет слушаться ее, как Буцефал предоставлял свою спину лишь Александру.       — Я тебя одну оставил после выкидыша, думал, не простишь мне, — говорит Корвин на следующий день, когда благодаря заклинанию, прошептанному тайно, его основная рана начинает затягиваться, а воспаление сходит на нет. Элизабет терпеливо кормит его с ложечки и вытирает подбородок платком. — Лиза, ты не подумай, что плевать мне. Я испугался тогда. Остаться нужно было с лисой моей своенравной, а не рваться сюда поперек всех.       — Ты теперь героем сделался, — отвечает она тихо и ставит тарелку на стул. — Губернатор все твердит, что орден тебе выдаст, как на ноги встанешь.       — Больно нужен мне чертов орден. За орденами идешь — сразу на виселицу отправляйся. Я уж думал, помру, как пес вшивый, так тебя больше не увижу, разве что в аду дождусь.       Элизабет приглушенно смеется. В аду, где же еще. С другой стороны, как шутит жена губернатора миссис Томас, в раю они все равно никого не знают.       — Письмо от матери получила недавно, почта сейчас так долго идет! Она пишет, что у тебя двое внуков. Адриан и Фабиан. Адриана усыновил Кастор Блэк, признал его своим сыном, Фабиан же с Беатой находятся в особняке Мраксов. Я бы хотела увидеться с ней вновь.       Корвин хмурится. Одна из его кустистых бровей сожжена, вторая — опалена огнем.       — Сопляк Блэк вырастит себе бастарда с характером, помяни мое слово. Ни один Мракс не станет терпеть насмешки, пусть и за спиной сказанные. Рано или поздно начнет фортеля выделывать, так что всем несладко придется. А Фабиан этот у Беаты — еще неизвестно, во что превратится. Баба, одна когда ребенка растит, так в слюнтяя превратит обязательно, а слюнтяи с кровью Мраксов довольно опасны: Мориса вспомни, хоть тот и не совсем уж слабаком был, да тоже за мамочку держался, пока не подохла. Только того я на коротком поводке держал, а здесь — кто удержит? Никто. Беата, может, и не дура, девка сильная, но бабы подвержены влиянию, попадется на чей-то крючок да и погибнет.       Элизабет осторожно разматывает бинт, чтобы перевязать рану на голове. К сожалению, магией никак не получится воспользоваться: слишком многие видели Корвина с раздробленным ухом, но это не беда: он для нее красив и такой, правда слышит он теперь только правой стороной, но это не так и страшно. Внешность никогда не имела для нее особого значения.       — Мадам Лестрейндж приглашает навестить ее в Лондоне, — невзначай произносит Элизабет, пока Корвин шипит от боли. — Я бы хотела поехать к ней летом, если ты не возражаешь. Ненадолго, разумеется.       Корвин недовольно сопит, обдумывая ее слова. Потом отвечает:       — Я запрещать не стану. Может, врача какого посетишь новомодного, ежели еще хочешь ребенка. Я-то детей не терплю, но сын родится — обрадуюсь. А без детей останемся — так тоже хорошо. Мне всего довольно, когда я на своей земле да с пташкой моей рядом.       Элизабет целует его в лоб. Две недели она возится с ним больным, ухаживая, перевязывая, терпя ворчание и раздражение больного мужчины, помогая в конце концов подняться на ноги и сделать несколько шагов, а потом увозит домой — с обрубком уха, безвольно висящей левой рукой и орденом за мужество на мундире.

Северус

      Шагая вслед за Фабианом по длинному широкому коридору с тусклым освещением и переглядываясь, Северус с Филиппом молчат, ощущая позади себя тяжелую поступь двух охранников с автоматами. Но те идут не так близко, чтобы услышать каждое слово или заметить лишнее движение, а отставая на два или три шага, и один из них что-то громким шепотом говорит другому.       А затем Северус, взглянув на Филиппа, понимает, что его уроки прошли не зря. Сын приоткрывает сознание, и Северус легко считывает его предложение отправить маховики и палочки порталом куда угодно, но подальше от рук Шарма. Таким образом у них останется шанс сбежать и переместиться в двадцать первый век, в то самое Рождество, где Гермионе угрожает опасность.       Северус коротко кивает, неуловимым движением снимает маховик с себя, осторожно передает его Филиппу, сделав вид, что споткнулся, а тот, выждав мгновение, достает из нагрудного кармана платок, быстро кладет на него маховики, палочку Северуса и медальон Ланселота, кое-как завязывает, а после тихо шепчет, так что можно прочесть только по губам:       — Портус!       Платок вспыхивает голубым светом и исчезает. У них остается только палочка Филиппа.       Один из охранников, заметив их возню и синеватые блики, грубо тычет автоматом в спины, что-то говоря, другой обходит их спереди, но, ничего не найдя, только пожимает плечами.       Шарм, идущий немного впереди неспешным ленивым шагом и очевидно глубоко погруженный в свои мысли, неохотно оглядывается через плечо, потом наконец останавливается и делает жест в сторону темной двери в полуподвальном помещении.       — Обыскать! — произносит он жестко, когда все оказываются внутри кабинета. Охрана грубо и без церемоний ощупывает тела сквозь одежду, отбирает револьверы, палочку Филиппа и запасные пули.       — В особняке невозможно колдовать, к вашему сожалению, господа. — Шарм делает знак охране, и та послушно занимает места возле выхода. — Садитесь, садитесь, нам предстоит долгий разговор. Я смотрю, господин Снейп, вы устраняете моих целителей не в одиночку. Зачем вам этот юноша?       Северус несколько секунд молчит, думая о том, каким же образом Филиппу только что удалось использовать "Портус", если магия в доме невозможна.       — Он мой друг. Кроме того, в одиночку справляться со всеми вашими шавками несколько утомительно.       — Безусловно. А зачем вы здесь?       — Исправляю за вами исторические ошибки. Хочу сказать, кстати, что вы весьма амбициозны и патриотичны, браво.       Шарм боком садится на стул и кладет ногу на ногу. Он выглядит немногим старше Филиппа. Темноволосый, импозантный, с карими глазами и острым подбородком, он живо напоминает своего отца, Мориса, но в облике его нет угрюмости, только абсолютная уверенность и в себе, и в своей власти над ситуацией. Он производит впечатление человека немногословного, не умеющего много говорить, но умеющего влиять на мнение окружающих короткой фразой, взглядом или угрозой. Такие люди обычно беспринципны и крайне опасны.       Но Северус умеет играть с любым противником.       Фабиан спокойно достает из шкафчика стакан и пузырек с сывороткой правды: она легко узнаваема по своей вязкой консистенции, угадываемой сквозь чистое стекло.       — Пейте.       Северус послушно выпивает содержимое стакана, про себя отмечая, что температура хранения сыворотки была явно нарушена. Филипп все делает правильно: наблюдает за ним с неподдельным ужасом и одновременно бросает изучающие взгляды на Шарма.       — Давайте повторим вопрос: кто этот юноша?       — Мой друг.       — Имя?       — Филипп.       — Что вы делаете здесь?       — Мешаем вам переписывать историю, разумеется.       Шарм поджимает губы. Игра идет скучно — и совсем по другому сценарию. Северус едва сдерживается, чтобы не хмыкнуть со всем своим запасом высокомерия. Щенок! Думает, что он овладел окклюменцией, а сам не сумел даже войти на порог его разума, не то что заглянуть внутрь.       Истинным окклюментам наплевать на сыворотку правды, пусть ее будет хоть целое ведро. Говорить только то, что необходимо, — очень сложный навык, сохранять концентрацию еще сложнее. Но Северусу никто и не пытается помешать.       — Что вы намерены делать после того, как помешаете мне сделать Британию великой?       — Отправлюсь к своей жене.       Шарм постукивает пальцами по столу, отбивая какую-то мелодию и поглядывая на пейзаж за окном.       — Я способен расправиться с вашей женой самыми отвратительными способами. Сейчас она работает на меня и весьма уязвима. Любая женщина с ребенком уязвима, а особенно та, что чувствует свою вину, не справляясь с ролью матери. Вы знаете, что у нее есть сын?       Северус делает вид, что новость удивляет его, но он якобы не показывает всей полноты разочарования.       — Первый раз слышу.       — От некоего Рональда Уизли, торговца волшебной дребеденью в Косом переулке.       — Я бы не стал называть блевательные батончики дребеденью, равно как и обморочные орешки. А уж от лихорадочных леденцов я бы вообще рекомендовал всем держаться подальше.       Шарм недоумевающе моргает, на мгновение теряясь.       — Вас не волнует, что ваша жена имеет сына от другого мужчины?       — Почему это должно меня волновать? В ее времени я давно хладный труп, а она — вдова. Вдовы имеют тенденцию выходить замуж второй раз, если удача улыбнется им. Тем более если хотят родить ребенка.       — Вы издеваетесь, господин Снейп?       — Невозможно. Я же выпил сыворотку правды, я не могу лгать.       Шарм бледнеет от ярости, но справляется с собой, сжав и разжав кулак.       — Стало быть, вам плевать, что я сделаю с вашей женой?       — Мне плевать на ваши угрозы. Обычно тот, кто угрожает, не имеет возможности или желания осуществить свои угрозы немедленно, а следовательно, вы либо хотите что-то получить от меня, либо просто блефуете.       — Отдайте ваше обручальное кольцо.       — Пожалуйста.       Северус спокойно стаскивает кольцо с пальца и хладнокровно кладет на стол. Задумка Фабиана прозрачна: отправиться в будущее, сказать Гермионе, как лихо он расправился с ее мужем и, следовательно, легко расправится с ней самой, если она откажется выполнять его условия.       Ничего. Шарм нуждается в ней, это видно по его манере разговора, а значит, в ближайшее время опасность ей не грозит.       — Где ваш маховик?       — Разбился при перемещении в это чертово время. Мы должны встретиться с агентом времени и получить от него другой артефакт взамен потерянного.       Фабиан кривит губы, а Северус думает о том, что агент времени действительно может им пригодиться: наверняка тот самый, что на последнем издыхании переместился в кабинет к Диггори.       — Что вы знаете об обещанных детях?       Северус приподнимает брови.       — Ровным счетом ничего. О каких именно детях идет речь? Я работал с целой сотней отвратительных в разной степени детей, и наиболее одаренным среди них был мистер Поттер.       Шарм сужает глаза: этот невозможный диалог начинает его утомлять. Он интуитивно чувствует подвох, но слишком сильно полагается на действие сыворотки правды, недооценивая противника, и потому не способен нащупать ниточку обмана. Однако его намерение не позволить Северусу отправиться дальше вполне очевидно.       Вновь постучав пальцами по столу, Шарм обращается к Филиппу:       — Как вам меняющийся на глазах мир, господин...       — Принц. — Филипп выражает невозмутимость, потом с готовностью произносит: — О, я правда поражен, такой прогресс — особенно в медицине, — что голова кругом. Невероятно, на что способен человеческий мозг. Я бы с удовольствием узнал обо всех открытиях человечества, в восемнадцатом веке многое недоступно науке, а здесь творятся чудеса. Самодвижущиеся машины, ружья совсем иные, более удобная одежда, правда нет шпаг, но когда-то мы избавлялись и от мечей.       Фабиан смотрит на него с искренним интересом. Филипп, сам того не подозревая, играет на самых тонких нотах шармовской души: на восторженности от умений человека, амбициях и стремлении познать мир.       — Вы любите фехтовать?       — О, это часть меня, огромная и неотъемлемая.       — Разделяю ваше пристрастие. Так ваша фамилия в самом деле Принц?       — Да.       — А, вы решили показать вашему предку дивный новый мир? — Фабиан переводит взгляд на Северуса и с некоторым облегчением выдыхает, окончательно теряя призрачную нить. — Я уже решил, что вы затеяли какую-то сложную игру. А вы всего лишь желаете, чтобы он преуспел в карьере, ведь восемнадцатый век слишком тесен для такого ума? Вы крайне самонадеянны и горды.       Северус небрежно пожимает плечами.       — Я спас юношу, я и имею право направлять его так, как мне вздумается. Моя личная ветвь Принцев при этом никак не пострадает; впрочем, для вас эта информация совершенно излишня. Давайте перейдем к сути дела: что вы хотите от меня и моего спутника?       — Вашей смерти, разумеется. Вы изрядно утомили меня своим вмешательством в мои дела. Что до Филиппа, то для него у меня обязательно найдется применение. Я вижу его потенциал, я чувствую, что он... — Шарм щелкает пальцами, пытаясь подобрать подходящее слово. — Глубокий человек, он разделит мои взгляды. С вами же я попрощаюсь.       Филипп с искренним возмущением возражает:       — Я никуда не поеду с вами без господина Снейпа.       Губы Фабиана вытягиваются в тонкую линию.       — Поедете. И вот почему: вы ведь не хотите, чтобы ваш друг умер в ужасных муках на ваших глазах? Я могу легко это устроить. Знаете, какая самая популярная нынче пытка? Думаете, испанский сапог или дыба? Нет, мы стали гораздо гуманнее, господин Принц. Вас всего лишь насильно поят касторовым маслом, раскрывая ваш рот. Оно вызывает сильнейший поток испражнений, безудержную рвоту и обезвоживание, и человек умирает страшной и унизительной смертью. Выдумка Бенито, которая меня очень забавляет. Лично наблюдал за пытаемыми, засекал время до наступления смерти или потери сознания. Кто не умирает, тех, разумеется, расстреливают. Если вы согласитесь поехать со мной, я выберу более легкую смерть для противника, откажетесь — я заберу вас силой после пыток.       Филипп слегка бледнеет. Обостренное чувство справедливости, унаследованное от Гермионы, взывает к нему из глубин души, да и отголоски Тауэра еще дают о себе знать. Он не терпит любой шантаж, он для него оскорбителен и неприемлем, но положение их слишком опасное, чтобы пытаться выиграть силой: остается надежда на хитрость. А хитрость Филипп тоже не жалует и прибегает к ней в исключительных случаях.       — Ваша взяла. Я поеду с вами.       — Хороший мальчик. — Фабиан поднимается со стула и, подойдя к Филиппу, властно похлопывает его по плечу, как хозяин гладит собаку за выполнение команд. — А вам, господин Снейп, я предложу инъекцию необычного яда. Недавно изобрели рицин — говорят, оружие дилетантов. Несложно получаемый смертельный яд, от которого нет противоядия. К сожалению, от него умирают не мгновенно — в течение тридцати шести или семидесяти двух часов: я консультировался у лучших специалистов. У вас будет время подумать о жизни и о том, как бесславно и бесполезно она заканчивается. Вы проиграли в шаге от возможности вновь увидеть вашу жену.       Северус скучающе произносит:       — Вы предлагаете яд мастеру зельеварения, господин Мракс.       — У вас нет ни единого шанса против рицина. Даже окажись вы в лучшей лаборатории, вы бы проиграли ему. Закатайте левый рукав.       Филипп бледнеет еще сильнее, глядя, как толстая игла неуклюжего на вид шприца исчезает под кожей. Сейчас главное — чтобы сын не разрушил всю его игру своим волнением.       Мракс несколько тянущихся секунд с брезгливостью рассматривает черную метку.       — Воландеморт разочаровал меня как человек, родственный мне по крови, по великой крови темных чистокровных волшебников. Я присматривал за тем, что он пытался вытворять с моей бедной страной, но не вмешивался. Я ждал. Я хотел, чтобы он проиграл мистеру Поттеру.       Северус насмешливо улыбается.       — Вы еще скажите, что вашим кумиром был Альбус Дамблдор.       — Абсолютно верно.       — Тогда вы гладите кота против шерсти.       — О, вы так и не поняли величие Дамблдора, господин Снейп. Вы понимаете, почему он не боролся за жизнь, почему так легко принял смерть?       Северус раздраженно вздыхает. Даже мертвый, Дамблдор продолжает существовать в его жизни.       — Потому что любил совать нос в темную магию без соблюдения техники безопасности. Дамблдор умел радоваться весьма сомнительным и специфическим вещам с абсолютно детской непосредственностью.       Фабиан презрительно морщится.       — Нет, господин Снейп. Дамблдор знал, что люди не равны. Есть герои, есть злодеи. Есть те, кто боится действовать и поэтому приносит зло. Есть те, кто рвется в бой, не боясь за свою жизнь. Есть равнодушные, есть трусы. Дамблдор умер, чтобы мистер Поттер мог жить. Герой не может расти в чьей-то тени, рано или поздно он должен начать принимать решения самостоятельно. Если он откажется от борьбы, отречется, то он — не настоящий герой, а кукла в чужих руках. Вы — тот же Поттер, вы продолжили дело, когда убили старика. Вы делали все не ради него.       — Очень глубокая философия. Она разбивается о тот факт, что Дамблдор продолжал руководить мной и после своей смерти. К тому времени ему уже не приходилось тратить время на сон, еду и встречи с попечительским советом, поэтому он отнимал львиную долю моих свободных от работы часов своей болтовней. — Северус снисходительно смотрит на Шарма. — Слушайте, к чему вы клоните? Вы собираетесь стать вторым Дамблдором? Спешу вас разочаровать: в основе мировоззрения старика была одна чуждая вам вещь — любовь.       Фабиан отрицательно качает головой.       — Нет. Я не собираюсь быть вторым. Но я легко схватываю основную суть самых разных философий и соединяю ее в свою собственную. Идея Дамблдора ясна как день: "Человека определяют не заложенные в нем качества, а только его выбор".       — Вы в этой идее не понимаете ровным счетом ничего. На самом деле она звучит так: "Если вы родились Мраксом, у вас все еще есть шанс стать Поттером." Подумайте об этом.       Выражение лица Фабиана остается бесстрастным. Он ведет себя так, словно разгадал формулу мирового господства, соединив в одно тысячи течений. Вся эта философская чушь раздражает Северуса. Меньше болтать, больше делать, постоянно развиваться, ни на что не надеяться, не причинять боль тем, кого любишь, рассчитывать только на себя — вот и все. А сознание определяет бытие или бытие сознание — какая, к черту, разница?       — Прощайте, Филипп, и не беспокойтесь обо мне, не позволяйте Фобосу одержать над вами верх. Делайте что должно и не оглядывайтесь назад. Мы с вами отлично провели время, и я ни о чем не жалею. Я умею проигрывать.       Филипп улавливает слово-сигнал и только коротко кивает, потом пожимает ладонь Северуса, и тот ощущает, что рука сына едва ощутимо дрожит.       Шарм, однако, тоже замечает необычное имя.       — Фобосу? Вы знакомы с греческой мифологией?       — Греческая мифология выдумана и достроена магглами, половина ее — реальна. Если вы этого не знаете, следовательно, ваше образование неполно. Кроме того, ваш любимый Дамблдор год держал в Хогвартсе настоящего Цербера.       Фабиан смотрит сквозь него.       — Большой оригинал! Таких, увы, редко встретишь. Исключительного ума человек, который всегда знал, как держать ситуацию под контролем. Однако он не единственный мой пример для подражания, есть и другие, не менее значимые. Новая философия не должна создавать ничего нового, только обобщать и трансформировать старое.       Северус скептически интересуется:       — Вы говорите, у меня есть тридцать шесть часов? Я бы хотел пройти ускоренный курс философии. Умру просвещенным.       Фабиан высокомерно отзывается:       — Уважайте смерть, господин Снейп. Не стоит насмехаться над ней, тем более что ваши последние часы пройдут довольно неприятно и болезненно. Судороги, рвота, страшные боли, даже галлюцинации. Но, по моим наблюдениям, все это продлится не очень долго: вы в конце концов потеряете сознание и умрете. Касторка измучила бы вас куда сильнее.       — Испанская инквизиция с удовольствием приняла бы вас на работу, — замечает Северус равнодушно. — Следовательно, мы видимся первый и последний раз. Полагаю, меня отведут в какую-то камеру?       Фабиан делает знак, и один из охранников отворяет дверь.       — Следуйте за ним, господин Снейп. Прощайте. Вы держитесь великолепно — впрочем, это и неудивительно для человека, который столько лет работал на моего неудачливого предка.       Северуса приводят в маленькую холодную камеру и, подтолкнув внутрь, запирают за ним железную решетку. Света практически нет из-за отсутствия окна, только в общем коридоре уныло горят керосиновые лампы.       Вся надежда теперь на то, что Филипп использует его уроки для решения сложившейся ситуации. Без палочки Северус не выберется отсюда живым: разумеется, темная магия откроет несколько дверей, но полностью защищаться исключительно беспалочковой магией слишком рискованно, он не имеет права погибнуть в чертовой итальянской тюрьме. Фабиан намерен избавиться от Гермионы или когда обнаружит избранное дитя, или когда она окончательно надоест ему своей борьбой и окажется ненужной в политической игре. И этот момент нельзя упустить.       Исходя из логики Шарма о героях и их наставниках, мадам Яксли тоже обязана погибнуть, вот только сложно предположить, какой именно ей уготован конец.       ...Время течет чертовски медленно. Северус ходит сотый круг по камере, когда позади него тихо лязгает решетка. Обернувшись, он узнает в стоящем перед ним человеке одного из тех самых охранников, что привели его сюда.       — Меня зовут Маркус, — коротко и быстро отчеканивает он, отвечая на молчаливый вопрос. — Я давно ждал дня, когда смогу хоть каким-то образом отомстить Фабиану за смерть моей сестры. Я не смогу вылечить вас, господин Снейп, но смогу найти вашего друга и передать ему нужную информацию.       — Я умирать не собираюсь.       — У вас есть десять... Уже семь часов до того, как яд начнет уничтожать ваш организм.       — Вы можете вытащить меня отсюда? Только в этом случае я готов поверить, что ваше появление — не очередная уловка Шарма. — Северус нетерпеливо поджимает губы. — Насчет яда не тревожьтесь. Сейчас важнее не терять Филиппа из виду. Что Шарм сделал с вашей сестрой? И что вы из себя представляете?       Маркус, которому на вид около пятидесяти, молча закатывает рукав и обнажает татуировку целителей-убийц, изобретенную Шармом. Взгляд у него серьезный и отчаянный. Такой бывает у людей, перешагнувших незримую черту невозврата.       — Моя младшая сестра Анна — красавица, умница, добрая душа, колдомедик из святого Мунго — была влюблена в Фабиана долгое время, но так и не смогла добиться взаимности. Женщины его не интересуют, я даже, каюсь, думал, не содомит ли он часом, но его не влекут плотские утехи, он к ним относится брезгливо и высокомерно, называет их "спариванием". Анна надежды не теряла и даже вступила в ряды его целителей, чтобы доказать преданность, и я вступил вместе с ней из-за сильного страха за нее, но и это не впечатлило господина Мракса. В то время он как раз выбрал себе этот странный псевдоним: Шарм... Одна светская дама так и называла его: "мой талисман"; видимо, ему пришлось это по душе, ведь обаяние у него действительно есть — для тех, кто правды не знает. Анну казнили из-за него, из-за его приказа с помощью яда убрать с пути одного влиятельного человека, видевшего эту гадину насквозь. А я остался служить ему. Я жду, когда смогу отомстить за сестру. Вот, взгляните, я не лгу.       Маркус торопливо вынимает из кармана потертый бронзовый медальон и протягивает Северусу, щелкнув крышечкой. Тот несколько секунд рассматривает юное девичье лицо с крупными глазами и волевым подбородком. Да, такая и в ад за тобой пойдет.       — Сколько лет прошло?       — Двадцать.       — Отлично вас понимаю. К сожалению, лично убить Шарма у вас никак не получится, но даю вам свое честное слово, что ваша Анна будет отомщена. — Северус возвращает ему медальон. — Вытащите меня из этой вонючей дыры и помогите мне найти Филиппа. Есть идеи, куда его могли увезти?       Маркус раздумывает с минуту, озадаченно сдвинув фуражку на затылок. Потом произносит:       — Подозреваю, что Шарм вместе с вашим другом отправился догонять Муссолини. Он знает, что, разговаривая с вами, упустил другого временного агента, и собирается ему помешать доставить Бенито в целости на аудиенцию к королю. На кону стоит несколько жизней и будущее Италии... Я могу сейчас же дать вам оборотное зелье с волосом моего коллеги, и мы выйдем без подозрений.       — Я не уверен, что мой организм в данный момент обрадуется златоглазкам и шкуре бумсланга. Обойдемся дезиллюминационным заклинанием. Выведите меня отсюда под любым предлогом. Тем более что дом, скорее всего, уже опустел. По опыту скажу: вся свора старается бежать в ногу с хозяином, ведь так надежнее, да и подозрений меньше в случае неудачи, которую спихнут на тех, кто остался позади ждать развязки.       — Вы правы, — целитель смотрит на него с некоторым уважением и удивлением. — Особняк действительно практически пуст. Осталось лишь несколько человек прислуги и двое охранников, но я легко введу их в заблуждение, скажу, мол, вас велели перевести в замковую тюрьму. Такая суматоха, что никто не станет проверять. Решается судьба всей страны, а мы с вами англичане: на нас махнут рукой.       Маркус оказывается прав: выбраться из особняка получается довольно просто. Они беспрепятственно проходят мимо оставшихся охранников, взволнованно обсуждающих происходящий государственный переворот, и выходят на бурлящую улицу.       — Нам необходимо попасть в главный собор, — произносит Северус, оглянувшись по сторонам. Наступающий рассвет золотом окрашивает крыши зданий. — Там моя палочка, без нее ехать за Филиппом бесполезно.       Целитель разворачивается влево.       — Дуомо там, — коротко объясняет он.       — Как Шарм вербует своих целителей? — Северус быстро шагает рядом с ним, уворачиваясь от многочисленных прохожих и отмечая про себя, что мода этого времени крайне уродливая и мрачная.       — О, обещает власть и процветание, возможность быть полезным "санитаром времени". Он красноречиво убеждает, что в истории, как и в жизни, слишком много несправедливости, но ее легко исправить. Кому из нас не хочется стать героем, помогать исправлять мир к лучшему, даже порой и ценой собственной жизни? Это ли не главная и великая цель по сравнению с прочими мелкими желаниями, что выглядят как рябь на воде по сравнению с участием в значимых переменах? Да, так Шарм и завоевывает сердца, а его сеть целителей разрастается. Практически при каждом европейском дворе есть его шпионы. И целителей он выбирает не случайно: знание веществ, ядов, умение как вылечить, так и умертвить, хладнокровие, способность действовать быстро и слаженно — все это в нашей компетенции. Шарм опасный, изворотливый и невероятно умный человек, который умеет продумывать несколько вариантов развития событий наперед. У него цепкий ум, он умеет делать правильные выводы. Кроме того, его наставница, мадам Яксли, дает ему ценные советы.       Северус молча обдумывает эти слова, и Маркус продолжает:       — Я и еще несколько целителей, пострадавших от Шарма, думали вернуться в прошлое, в момент его появления на свет, и убить младенца, но потом отринули эту идею: Фабиан изменил слишком многое, неуловимо. Та история, которую вы знаете, сложена благодаря нему.       — Например?       — Дело недавнее: передача Лигой Наций территории Танганьики нашему с вами британскому королевству. Всего лишь три разговора с разными представителями, немного скрытых угроз в отношении Германии, и пожалуйста — можно зарабатывать на хлопке, кофе и производстве сизаля.       — Производстве чего?       — Специального волокна, получаемого из листьев агавы. Из него делают веревки, шпагат, иногда мебель. — Маркус перебегает трамвайные пути, и Северус следует за ним. Небо резко заволакивает тучами, начинает сыпать мелкий противный дождь, но уже через несколько минут солнце вновь одерживает верх, проглядывая сквозь серые разрывы в облаках. — И это уже фиксированная точка во времени. Понимаете, о чем я говорю?       — Разумеется.       Они проходят ко входу в Дуомо, предназначенному для служителей, и проскальзывают в узкую черную дверь с металлическими заклепками. Внутри темно, холодно и сыро, остро пахнет ладаном и воском.       — Алтарь, — сухо говорит Северус, окинув взглядом огромное помещение. — Я подойду к алтарю, а вы ждите у колонны. Попробуете пойти за мной — расценю как шпионство. Простите, но я никому не доверяю.       Поиски спрятанных вещей занимают примерно десять минут или немного больше, но в конце концов Северус с облегчением выдыхает, найдя их под ногами статуи средневекового епископа, и надевает на шею под рубашку медальон и маховики. Взяв палочку, он чувствует едва уловимое тепло от встречи и поглаживает ее пальцами. Теперь преимущество вновь на его стороне.       Маркус терпеливо ждет, присев на деревянную скамью в боковом нефе, и рассматривает убранство огромного собора. Изнутри он выглядит совершенно иначе, поглощая человека в своей бездонной пасти из серого мрамора. Лучи солнца осторожно проникают внутрь сквозь витражи и разноцветными бликами лежат на полу и скользят по статуям и надгробиям святых.       — Первый поезд отправляется через сорок минут. — Маркус поднимается со скамьи, смущенно крестится, проходя мимо алтаря. — Мы успеем на него, если поторопимся. В Риме нас никто не заметит и не станет искать.       Улицы становятся еще оживленнее, чем в бессонную ночь, навстречу им попадается много сторонников Муссолини, одетых в черные рубашки и фески.       — Сколько у Шарма целителей, верных ему?       — Не могу сказать точно. Около пяти в каждой столице, тридцать или сорок в Лондоне, еще человек двадцать разбросаны по Великобритании. Все они довольно опытные люди, умеющие сражаться, убивать и врачевать, а еще — искажать сознание. Более того, Шарм тесно связан с вампирами, а тех в последнее время немало при дворах Европы. Я бы сказал, что их сообщество невероятно быстро растет.       — Как вы связываетесь друг с другом? С помощью татуировки?       — Да. Если мы немедленно нужны Шарму, татуировка неприятно, болезненно жжется: следовательно, необходимо явиться к нему без промедления.       Северус понимающе кивает. Возможно, именно Фабиан и подсказал каким-то образом своему родственнику удобный способ связи со своими единомышленниками. И это еще одна фиксированная точка во времени.       Они покупают билеты в кассе, выстояв небольшую очередь, и занимают места в купе. Паровоз издает громкий пронзительный гудок, и железнодорожный вокзал Милана остается позади. Купе забито битком: военные, рабочие, женщины с детьми — все стремятся попасть в Рим по разным причинам, так что многие просто располагаются на полу, вытянув ноги.       Сидящие напротив мужчины, жестикулируя, наверное, обсуждают сложившуюся ситуацию и о чем-то яростно спорят. Заметив взгляд Северуса, один из них что-то говорит повышенным тоном, но Маркус тут же заступается, возражая на беглом итальянском, и мужчины возвращаются к своему спору.       Поезд медленно набирает скорость. За мутным и засиженным мухами окном тянутся живописные итальянские пейзажи. Домики, дороги, вьющиеся в полях, бродящие коровы и лошади, люди, убирающие последний урожай, облетающие виноградники, причудливой формы деревья — наверное, хорошо просто неспешно ехать верхом и наслаждаться этой красотой.       Северус прикрывает глаза: он отвык от ночей без сна, но все же выдержит и двое суток бодрствования. Остался последний рывок, без права на ошибку, и он увидит Гермиону. Дремота — нежная, убаюкивающая — окутывает его пуховой шалью, обещает приятные видения, но это неглубокий, тревожный сон, который легко скинуть в любое мгновение. В хаосе сменяющихся лиц и революций все яснее проступает осознание, что нет ничего важнее любви. Если что-то и помогает человеку выстоять и пережить потрясения, голод, победить смерть, то это любовь. Все остальное все равно сметет ход истории.       К полудню они прибывают в столицу и узнают новости, едва ступив на платформу: толпа выкрикивает имя Муссолини, подкидывая вверх шляпы и фески.       — Проехать очень сложно, идемте пешком, — бормочет Маркус, отчаявшись найти машину, чтобы побыстрее добраться до резиденции короля Виктора Эммануила. — Здесь не так недалеко, да и незаметнее получится. Изначальный план Шарма не сработал: он хотел задержать Бенито до отправления в Рим, но тут на его пути подвернулись вы, значит, он приступит к запасному плану: убьет Бенито на официальной церемонии вступления в должность, которая состоится через полтора часа. И вот там появится и ваш Филипп, и ваш временной агент. Вы меня слушаете?       — Безусловно. — Северус поправляет свою феску, сползшую набок, и размышляет о том, что им с Филиппом нужно уйти незамеченными. Фабиан не должен знать, что им удалось улизнуть, ведь тогда он не подготовится к их появлению в двадцать первом веке. Но как это провернуть? Хороший вопрос. — Вы сможете убедительно объяснить Шарму, куда делось мое тело из миланского особняка?       Маркус слегка удивляется резкой смене темы.       — Да, при необходимости. Скажу, что вас перевели в тюрьму в замке Сфорца, там часто держат заключенных — подозрений это не вызовет и охрана подтвердит, — а потом похоронили на кладбище за городом: трупы свозят в общую могилу... Как вы себя чувствуете?       — Превосходно.       — Вам станет плохо уже совсем скоро. — Маркус сверяется с часами на левом запястье. — Я вам заранее сочувствую. Страшная, ужасная смерть, не такая унизительная, как если бы вас насильно поили касторкой, но по степени страдания практически равнозначная. Ужасные времена!       Северус пожимает плечами.       — Слушайте, есть какая-нибудь возможность вытащить Филиппа из рук Фабиана таким образом, чтобы тот не догадался о его исчезновении? Отослать его на задание, например.       Маркус с сомнением качает головой.       — Шарм сейчас будет всеми силами красоваться перед вашим другом, чтобы заслужить одобрение и убедить его в правильности своих действий, в своей уникальности, в гениальном выборе жизненного пути. Он не отпустит его ни на шаг, пока не поймет, что тот стал очередным его сторонником, или не убьет его. Есть только один способ выбраться: я подменю его и сражусь со своими же целителями, попробую спасти вашего агента. Оборотное зелье у меня имеется, как вы помните.       Северус внимательно смотрит на него. Они петляют по улицам, обходя самые людные места.       — Вы погибнете.       — Скорее всего. Но ведь вам это на руку, правильно? И вы, и ваш друг умрете для Шарма. — На скулах Маркуса ходят желваки. Ему страшно, но он пересиливает себя. — Если вы дадите мне слово, что Анна, я и еще сотни других невинных будут отомщены, я с радостью отдам свою жизнь. Тьма должна быть повержена — любой ценой. А я уже человек отчаявшийся, я давно не хочу и не могу жить, моя жизнь насквозь отравлена. Победа, господин Снейп, никогда не осуществляется руками одного человека.       Они наконец останавливаются у великолепной резиденции Виктора Эммануила, выстроенной из белого мрамора и будто парящей над землей, и переводят дух, несколько запыхавшись от быстрой ходьбы.       — Вы очень храбрый человек, Маркус. — Северус достает платок и вытирает со лба и подбородка пот. В Риме невыносимо жарко даже в октябре. — Каким образом вы сможете подменить Филиппа? В какой момент?       Целитель переступает с ноги на ногу. Решение, которое, очевидно, давно зрело в его голове, теперь видится ему прозрачно и отчетливо. Нет другого пути, кроме самопожертвования, потому что сердце и душа уже давно перестали жить.       — Перед инаугурацией я использую дезиллюминационное заклинание. Бенито зайдет в зал первым вместе с его величеством, внутри зала уже, скорее всего, будет прятаться ваш агент. Шарм с двумя целителями и остальная публика, включая Филиппа, последуют за ним. Вот здесь-то я и позаимствую его волосок, немедленно выпью зелье, а вы тем временем наложите дезиллюминационное заклинание на вашего друга и исчезнете из вида.       Северус морщится: слишком многое в этом выдуманном наспех плане может пойти не так, но он находится в слабой позиции, не имея ни времени, ни информации о расположении комнат, ни тем более о количестве присутствующих. Придется положиться исключительно на удачу.       — Помните: агент Министерства обязан вернуться в прошлое, пусть и раненым. Иначе я сам в прошлом не получу необходимой информации, — вслух произносит Северус, вынимая палочку из кармана. — Справитесь?       — Справлюсь, господин Снейп. Умру, но справлюсь.       И фортуна действительно благоволит к Северусу в этот час, возможно считая его надежду на успешный исход слишком дерзкой, возможно приняв кровавую жертву Маркуса. Язычество Рима яркими цветными пятнами проступает сквозь стены католических храмов и витает в воздухе. Боги в этом городе покровительствуют смелым.       Выбравшись из резиденции без каких-либо препятствий, Северус ведет Филиппа за собой, держа за запястье, и только через несколько десятков улиц снимает с обоих заклинание невидимости. То, что он видит перед собой живого и невредимого, весьма озадаченного сына, кажется ему огромным счастьем.       — Отец, — Филипп лихорадочно обнимает его с такой силой, что Северус закашливается и хлопает его по спине, прося отпустить. — Я чуть с ума не сошел, постоянно думая о том, что Шарм отравил тебя и оставил в холодной камере. Боялся, что ты уже погиб, и отчаянно пытался придумать противоядие, но я совсем незнаком с ядом, а значит, бессилен. Тридцать шесть часов ведь еще не прошли, верно? У нас еще есть шанс спасти тебя.       Северус хитро улыбается и треплет сына по волосам. Филипп смотрит на него одновременно встревоженно и с надеждой.       — Со мной ничего не случится, даю слово. Ни сейчас, ни через тридцать шесть часов, ни через неделю. У ядов есть своя иерархия, а Нагайна никогда не терпела соперников.       Филипп ошарашенно открывает и закрывает рот, потом шепотом спрашивает:       — У тебя иммунитет к любым ядам? Почему же ты никогда не говорил мне об этом?       — Не пришлось к слову. Олливандер запечатал яд заклинанием, а не извлек его из тела, тем самым сыграв со мной двусмысленную шутку: темномагическое заклинание, заговоренное на крови, привязало меня к определенной эпохе, но обеспечило полную защиту от вторжения других веществ. За исключением, разумеется, болезней, передающихся с кровью. То есть меня могут обратить в вампира или оборотня, но отравить — нет. Впрочем, обсуждать мою уникальность некогда. Ты скажи мне лучше, каким образом тебе удалось использовать Портус в доме, где колдовать невозможно.       Филипп хмурится. Видимо, он и сам размышлял над этим вопросом, но не нашел убедительного ответа.       — Я просто знал, что мне необходимо отправить наши артефакты в безопасное место. Мне даже показалось, что палочка действовала неохотно, но я был непреклонен и буквально заставил ее выполнить заклинание.       Северус хмыкает, ощущая и гордость, и настороженность.       — Следовательно, это проявление способностей избранного. И это только начало, сын, кто его знает, что на самом деле скрывает твой магический потенциал. Идем, найдем где переночевать, прийти в себя, и отправимся наконец вызволять женщину из беды.

Гермиона

      Уже к началу октября Министерство изменяется до неузнаваемости: даже те, кто пережил времена его захвата Воландемортом, соглашаются с Гермионой. Теперь само здание выглядит настолько презентабельно и шикарно, насколько раньше казалось запущенным, пыльным и пустым. Волшебники пытаются привыкнуть к участию в их работе магглов и объяснить им механизмы взаимодействия внутри магического мира, по сотне раз в день разъясняют, почему нельзя делать то или иное, превращать предметы в то, что захочется, и как работают пять исключений из закона Гэмпа об элементарных трансфигурациях.       Все это вызывает огромное количество проблем и серьезных недопониманий. Гермиона попадает в такой вихрь событий, что уже не помнит, когда последний раз нормально спала, и накануне церемонии по вступлению в должность премьер-министра Джинни просто отключает ее будильник и запрещает Кикимеру поднимать ее с постели.       — Ты с ума сошла. — Гермиона входит в кухню широко зевая, понимая, что утреннее совещание по вопросам безопасности прошло без нее. Ничего, Кингсли выкрутится. — Я все равно должна появиться на работе.       Джинни затягивает рыжий хвост на голове потуже и машет на нее лопаточкой: они с Кикимером жарят блинчики для детей.       — Ничего ты не должна, ты и так работаешь там больше остальных. Кроме того, сегодня последний день перед церемонией, забыла? Нам всем нужно проговорить план действий еще несколько раз.       Гермиона кивает и сонно садится за стол, взбив растрепанные волосы пальцами.       После долгих обсуждений предстоящей церемонии они пришли к выводу, что Филиппа, к сожалению, придется взять на торжество, но хитро изменить его внешность с помощью оборотного зелья: Грейс вряд ли когда-нибудь увидит сына Анджелины и Джорджа, а он подходит больше всего.       — Джинни, я все равно поеду в резервацию, ненадолго. — Гермиона трет виски, пытаясь окончательно проснуться. — Ты не составишь мне компанию?       — Нет. Астория не справится с этой оравой кричащих и капризничающих детей, а у Альбуса еще и зубы режутся, ему нужна мама, иначе весь дом на уши поднимет, ты знаешь.       Гермиона наливает до краев мятный чай, заботливо приготовленный ошалевшим от количества чистокровных волшебников в доме Кикимером и думает, что плохо помнит то время, когда у Филиппа начали прорезываться зубы. Пока она сражается с Грейс, Филипп растет без нее, и нет ничего ужаснее, чем пропущенное детство собственного ребенка.       — Я знаю о чем ты думаешь, — Джинни легонько сжимает ее плечо и ставит перед ней горячую тарелку овсянки с фруктами. — Выкинь эти мысли.       Гермиона качает головой.       — Не получается.       — Ты делаешь все для будущего своего ребенка и его безопасности. — Джинни садится напротив нее и смахивает рыжую прядь со щеки. — А ругаешь себя так, словно эгоистично строишь карьеру и улетаешь на Ямайку каждый месяц с новым мужчиной. Кстати, как там поживает Стивен?       Гермиона погружает ложку в горячую овсянку и добавляет немного меда. Из-за постоянных дел она толком не успевает поесть и теперь еще худее, чем была до путешествия в прошлое, так что Джинни всячески старается это исправить.       — Стивен пытается принять новую реальность, где существует магия. Он сегодня тоже поедет со мной в резервацию, если успеет закончить отчеты. Но я не уверена, что правда о моей работе и моих способностях его вдохновляет. По-моему, он в ужасе.       Джинни весело смеется.       — И вечно нормальные мужчины уплывают из твоих сетей. Остаются сплошные сложные характеры.       — Виктора я сама оставила на дружеском уровне, — возражает Гермиона. — Да, ты права, у Северуса характер непростой, но знаешь, я и сама не подарок. Разве я хорошая жена? Нет.       Джинни тяжело вздыхает. Ей ничуть не легче: на ее плечах — целый дом людей. Гарри слоняется по комнатам, то препираясь с Драко, то играя с детьми, или выбирается наружу в мантии-невидимке, чтобы собрать хоть какую-то информацию в Министерстве. Малфои пока что чувствуют себя неуютно и смущенно от агрессивного гостеприимства Джинни и общества Андромеды, настроенной к ним весьма скептически.       — Ты последнее время только и делаешь, что себя ругаешь.       — Наверное. У меня сил нет ни на что другое.       — Будь осторожна в резервации, — Джинни придвигает ей поближе тарелку с сыром и ветчиной. — Реакция магглов непредсказуема. Боюсь, это начало очень серьезных проблем и, возможно, смертельных ситуаций. Я никогда не чувствовала себя такой уязвимой и какой-то обнаженной, что ли, как сейчас.       Позавтракав и попрощавшись с Джинни и Филиппом, Гермиона садится в машину и, достав из бардачка тональный крем, уже умелыми движениями замазывает темные круги под глазами, потом красит губы коралловой помадой, расчесывает волосы так, чтобы они лежали копной на левую сторону, и заводит двигатель. Тот тихонечко рычит в ответ, приветствуя ее. Радио негромко играет романтическую мелодию "Libertango", и Гермиона, улыбаясь, выезжает с площади Гриммо, представляя себе встречу с Северусом под такое страстное музыкальное сопровождение. Нет, ему категорически не понравится, особенно танго. Северус вообще не жалует музыку, даже на балах она быстро утомляла его и начинала раздражать.       Резервация, как ее все теперь называют, находится на окраине Лондона и занимает несколько гектаров. Это зеленое пространство британское правительство выделило в спешке, чтобы как можно быстрее показать магглам все разнообразие магического мира. В огороженных вольерах находятся акромантулы, гигантские слизни, драконы, гиппогрифы, грифоны, — и многие другие существа, билеты разлетаются мгновенно, у входа образовываются гигантские очереди. Уже несколько магглов интересовались приобретением жмыров и нюхлеров, а некоторые предложили оплатить охоту среди некоторых представителей правительства с участием различных существ. Держать под контролем такие случаи со временем станет сложно. Появится черный рынок наподобие "Морского конька", и существа станут гибнуть в больших количествах ради прихоти людей. Некоторые виды исчезнут навсегда.       Гермиона хорошо понимает и то, насколько унизительно нахождение в резервации разумных существ: кентавров, лепреконов, домашних эльфов, русалок, гоблинов, оборотней и вейл.       — Мисс Грейнджер!       Гермиона дергает ручку машины, проверяя, что она действительно закрыта, и поворачивается к гоблину, возникшему будто из ниоткуда. Очевидно, ее давно ждали.       — Добрый день, господин Рагнук.       — Скажите мне, мисс Грейнджер, как долго вы собираетесь потакать издевательствам над магическими существами? — гоблин смотрит на нее возмущенно. — Неужели вам не претит идея вампирши Яксли выставить нас всех в худшем свете? И перед кем? Магглами!       — Господин Рагнук, послушайте меня, — Гермиона понижает голос. Впереди, в нескольких десятках метров она уже видит мускулистую фигуру Фабиана Мракса. — Я полностью разделяю ваше негодование. Но пока я не вступила в должность официально, я ничего не могу предпринять: не имею полномочий. Кроме того, я бы хотела раз и навсегда узнать, на чьей стороне лежит ваша лояльность.       — Гоблины на стороне мисс Грейнджер, разумеется, — Рагнук зло фыркает. — Неужели вы всерьез думаете, что нам нравится политика мадам Яксли? Слепому очевидно, что она собирается установить единоличную власть вампиров и уничтожить расовое разнообразие, получить контроль над существами. Общество не может существовать полноценно, если члены его равны друг другу. Кто-то должен им управлять. И вы — лучшая кандидатура на эту роль. Лучше, чем Кингсли.       — Мерлин, чем он вам не угодил?       — Долго запрягает, так сказать. Вы принимаете решения гораздо быстрее и эффективнее. Вы не боитесь, мисс Грейнджер.       Гермиона надевает улыбку, подходя все ближе к Фабиану и окружающим его спутникам.       — Если на завтрашней церемонии мне вдруг понадобится помощь, я могу на вас рассчитывать при возникновении опасности?       — Безусловно. До встречи, мисс Грейнджер, — и гоблин, почтительно склонив голову, исчезает.       Фабиан покровительственно знакомит ее с несколькими высокопоставленными чиновниками, желающими прогуляться по резервации, и Гермиона, поправив на плече золотую цепочку сумочки, широким жестом предлагает им следовать за собой. Стивена не видно: скорее всего, его задержали в департаменте.       — Я так понимаю, средневековые бестиарии вполне реальны, а не выдуманы создателями манускриптов, — замечает лорд Дейви, возглавляющий либерально-демократическую партию. — Вы только взгляните на красавца-дракона. Чудо природы, не иначе.       — И весьма опасное, я бы добавил, — произносит его сторонник Клегг. — Вот вам ответ на все загадочные убийства и исчезновения людей на природе. Эти существа неразумны, их невозможно контролировать...       — Существ контролирует специальный отдел Министерства, сэр, — нервно вмешивается Гермиона. — Поверьте, мы столько веков соблюдали все необходимые нормы, что прекрасно справляемся с ситуацией.       — Справлялись, мисс Грейнджер, — подмечает Фабиан насмешливо. Она сердито сверкает на него глазами: зачем он усугубляет положение? — Теперь, боюсь, вам придется согласовывать меры безопасности со вторым правительством. Магглы имеют право знать о разнообразии мира и принимать участие в его жизни.       Гермиона уже собирается возразить, но горло вдруг сдавливает невидимая рука и не отпускает до тех пор, пока она не начинает кашлять. Чиновники смотрят на нее с удивлением, и только Фабиан сохраняет непроницаемое выражение лица.       — Вы не смеете использовать магию против меня, — яростно произносит Гермиона, когда Шарм легко разрешает Клеггу купить за баснословные деньги драконье яйцо, и тот отходит в сторону, чтобы оформить сделку. — Я предупреждаю первый и последний раз, господин Шарм.       Фабиан досадливо морщится.       — И что вы сделаете? Вы не выстоите и минуты против меня, мисс Грейнджер. За прошедшие века я научился очень многому. Я использовал время себе во благо. Поднимите против меня палочку — я сломаю ее. И жизнь вашего сына заодно, ваших друзей. Слушайте: моя цель — испортить планы Грейс по соединению двух миров. Я хочу красиво вывести ее из игры, так что не мешайтесь под ногами, делайте, что вам велят.       — Я буду делать то, что считаю нужным. Хотите покорности? Мой вам совет: заведите марионетку.       — Но вам доверяют.       — Именно.       Фабиан приподнимает брови, разглядывая ее так, словно впервые видит в ней реальную соперницу, представляющую угрозу. Конечно, на том уровне власти, который он имеет, премьер-министром должен быть тот, кто всецело подчиняется его безумным идеям.       — Я вас не боюсь, — произносит Гермиона напористо. — Мой сын в безопасности. Никто не сможет проникнуть в дом на площади Гриммо. А меня вы можете убить — за свою жизнь я не держусь. Вот только моя смерть дорого вам обойдется.       Фабиан выпрямляется, вздыхает и недовольно сжимает красноватые губы. В течение трех недель он то старается выстроить с ней доверительные отношения, показать, что он радеет за счастье британцев, то сыпет угрозами, а затем снова пытается расположить ее к себе. Скользкий, умный, страшный человек: непонятно, когда он лжет, а когда говорит правду. Он будто мимикрирует под обстоятельства, но при этом продолжает идти по одной ему понятной линии, потихоньку обретая власть над необходимыми ему людьми.       — Мисс Грейнджер, вы зря так категорично настроены. Я не желаю быть вашим врагом, но союзником. Оглянитесь вокруг: за тысячи лет люди так и не научились понимать жизнь, не научились осознавать, что для них благо, а что — зло. Британия может стать первой страной благоденствия. Разве вы не хотите того же? Мир добра, без преступлений, нечисти и разврата. Вы сейчас — яркий огонек, зажигающий сердца. Под моим уверенным руководством мы могли бы вместе преобразить страну. Единственное, чего нам не хватает, это избранного. С его помощью магия влияния усилится в разы, и люди поверят в вас с еще большим рвением. Подумайте об этом. Мы с вами уже проделали огромную работу, мы — практически в правящих кругах. Мои реформы уже внедряются повсеместно и скоро начнут давать плоды, ваши же улучшают жизнь магического сообщества. Вместе мы сможем править Британией как король и королева из сказок, применяя справедливость и привнося спокойствие в жизнь граждан.       Гермиона возвращается домой совершенно усталой и некоторое время сидит в машине, закрыв глаза и обдумывая слова Фабиана, а потом вспоминает странное выражение лица Грейс при ее просьбе привести Филиппа на церемонию. Неужели вампирша что-то подозревает? Возможно. Поиски избранного дитя так и не увенчались успехом, а под "условия задачи" подходит ничтожное количество малышей.       Да, Грейс явно начала подозревать. Иначе зачем ей вдруг понадобился Филипп, о котором она раньше никогда не расспрашивала?       Отстегнув ремень, Гермиона похлопывает машину по рулю, прощаясь до завтра, и выходит на пустую площадь.       Гарри расхаживает взад и вперед по гостиной, выслушав все ее тревожные мысли и опасения. Остальные сидят молча на диване и креслах, а Джинни кормит Альбуса подогретым молоком.       — Гермиона, ты сейчас скажешь, что я сошел с ума и воскликнешь, что никогда так не сделаешь, но есть одна последняя мера, очень крайняя мера защитить Филиппа,— Гарри разворачивается к ней и наконец останавливается. — Убрать его из зоны досягаемости. Отправить его в прошлое, к Снейпу. Он его отец, он обязательно справится. Тем более, что мальчик уже не новорожденный.       Гермиона хмурится.       — Ты с ума сошел, согласна.       — Подумай сама: мы не знаем до конца, на что способна Яксли или Мракс. Гриммо выдерживал осады Пожирателей смерти, но может пасть под натиском другой, вампирской магии. И тогда мы все окажемся под ударом.       Холодея внутри, Гермиона поднимает глаза на Джинни, но та занята Альбусом и корчит ему смешную рожицу. Да, если Грейс прорвется на Гриммо, пострадают дети. Она не имеет права рисковать чужими жизнями.       — У нас нет маховика, Гарри, — глухо произносит она, сглатывая. Все внутри нее начинает дрожать от одной мысли о прощании с Филиппом.       — Маховик есть у меня, — негромко произносит Драко, нарушая повисшую тишину. — И я точно знаю, что он способен перенести человека на большое временное расстояние. Его модифицировали долгое время для Темного Лорда, но тот так и не успел применить его. Это один из сохранившихся маховиков Министерства, и если Поттер одолжит мне мантию-невидимку, я проникну в Мэнор и заберу артефакт из кабинета отца.       Гермиона ощущает резко возрастающую панику. Идея, которая еще минуту назад казалась ей сумасшедшей, начинает выглядеть реальной.       — И кто отправит моего малыша к Северусу? Очевидно, что это должна быть только я сама, верно?       — Нет. — Гарри проводит ладонью по волосам. — Гермиона, ты не можешь сейчас исчезнуть и прекрасно это понимаешь. Все держится исключительно на тебе, и наши жизни — в том числе.       Андромеда медленно поднимается с кресла и пересаживается ближе к Гермионе.       — Я отправлюсь с мальчиком в прошлое. Мне уже давно нечего терять, а Тедди наконец обрел здесь дом и семью. Я для него — плохая, дряхлая и гнилая опора, мне не достает душевных сил вырастить его мужчиной. Я устала жить с постоянной тоскливой болью в груди, по ночам мне снятся кошмары, где снова и снова я теряю Дору и Теда. Пожалуйста, позвольте мне помочь.       Гермиона вскакивает с дивана как ужаленная и истерически взмахивает руками.       — Гарри, но это ведь... Это ведь не окончательный план, правда? Грейс ничего не знает о моем сыне, опасность пока что не угрожает нам...       Он подходит к ней и крепко обнимает. Гермиона утыкается в его плечо, пытаясь сдержать подступающие слезы, и тихонечко всхлипывает, вся дрожа. Гарри пахнет детским молоком и мужским одеколоном. Когда-то она так же плакала на его плече, увидев Рона, целующего Лаванду. В прошлой жизни, да.       Гарри успокаивающе поглаживает ее по спине.       — Разумеется, это не окончательный план. Мы только придумали крайний выход из ситуации, которая вряд ли сложится. Но мы должны быть готовы к любому повороту. А теперь, друзья, пройдемся еще раз по завтрашней церемонии. Все помнят свои обязанности? Давайте их проговорим: начинай, Драко.       В эту ночь практически никто из них не спит. Гермиона с Джинни сидят на ковре у камина в детской, рядом в кроватках спят дети. Поленья потрескивают уютно, но этот уют не проникает во встревоженные сердца.       — Ты бы смогла отправить своего ребенка в прошлое, не зная наверняка, что с ним все будет хорошо? — Гермиона обхватывает колени руками и раскачивается из стороны в сторону.       — Ты сомневаешься в Снейпе?       — Северус, конечно, сперва придет в ярость, а потом в ужас, но малыша не бросит, напротив, я уверена, что он станет для него лучшим отцом, чем я — матерью. И Конни поможет ему с хлопотами, милая Конни, я по ней сильно скучаю. Меня очень беспокоит маховик. Малфои ни разу его не испытывали: кто знает наверняка, что он сработает как нужно нам, а не отправит Андромеду в другой год? Потерять сына во времени — худшее, что может случиться.       Джинни устало зевает, прикрывая рот ладонью.       — И что ты предлагаешь?       — Я могу отправиться в прошлое и предупредить Северуса о прибытии сыне.       — Плохая идея. Что, если ты застрянешь там? Или агенты Шарма вычислят тебя? За Аппер-Фледжи могут присматривать. Слишком рискованно. У Шарма ведь тоже имеется маховик, верно? Иначе он не смог бы прыгать по векам так легко и непринужденно. Нет, Гермиона, Снейп должен обнаружить дитя на пороге дома и только по медальону понять, что это его сын. В противном случае ты привлекаешь к малышу слишком много внимания.       Гермиона расцепляет пальцы и падает навзничь на спину. Синий потолок с золотыми звездами выглядит неуместно праздничным.       — Я нарушила все правила, Джинни, и теперь расплачиваюсь. Я сбежала от себя и бросила Рона, я разрешила себе полюбить человека вопреки условиям контракта, а потом скрывала от него свою беременность, боясь сказать правду. А ведь когда-то я была примерной ученицей первого курса, и меня бросало в пот от одной мысли о том, что я могу что-нибудь сделать неправильно.       — Идеалы детства часто разбиваются о взрослую жизнь. Ты ошибаешься, потому что жизнь — не инструкция в учебнике.       — Но ведь твои не разбились. Ты до сих пор боготворишь Гарри и счастлива рядом с ним. Ты всегда знала, где твое место.       — Я бросила квиддич. И потом, я так и не могу порой смириться с тем, что общественное благо для Гарри стоит выше семьи. Но я понимаю, что это его болевая точка, что он всегда чувствует ношу своей "избранности". Выходя за него замуж, я понимала, что выбираю риск остаться вдовой с детьми. Но ты и сама знаешь, что любовь, настоящая любовь, легко не дается.       Гермиона закладывает руку за голову.       — Согласна. Северус конечно полностью противоположен Гарри: его интересуют только его близкие люди, ради остальных он и пальцем не пошевелит без особых на то причин. Разве что ради Блэка. Представь только, Блэк — его друг. Какой кошмар!       Джинни тихонько хмыкает, ложась рядом с ней.       — А ты не думаешь навести справки о Принцах? Ведь мы до сих пор ничего не знаем об их роде. Возможно, у Эйлин были братья или сестры. Неважно, что Снейп не желал иметь с ними дело, это его личный выбор. Но они — родная кровь Филиппу.       Гермиона поворачивает голову, глядя на подругу.       — Гениально! Я попробую найти информацию в архиве. В конце концов, завтра я стану полноправным премьер-министром, и никто не помешает мне брать те документы, какие я пожелаю, верно?       Они обе приглушенно смеются, чтобы не разбудить детей. Этот смех не исцеляет, только отодвигает наступление трудностей, но сохраняет тепло в душе. Как они смеялись, улетев на драконе из Гринготтса!       Церемония назначения нового премьер-министра проходит в Атриуме. Для того, чтобы вместить как можно больше гостей, его увеличивают специальным заклинанием невидимого расширения, отодвигая лифты далеко в стороны, украшают цветами, лентами и гербом Гриффиндора.       Гермиона, в красном шелковом платье в пол с рукавами-фонариками и распущенными, красиво уложенными Андромедой волосами, нервно расхаживает по еще полупустому залу. Гарри, сунув руки в карманы, рассматривает журчащий фонтан со статуей кентавра. Где-то возле него ходит Драко под мантией-невидимкой, а возле небольшой сцены, на которой Гермиона уже через час произнесет речь и принесет свою клятву магическому сообществу, стоит Джинни в изумрудном платье, держа за руку притихшего Филиппа с обликом сына Джорджа и Анджелины.       Спустя пятнадцать минут зал начинает заполняться сотрудниками, которые помогут провести церемонию, а немногим позже — гостями как из магического, так и маггловского мира. Швейцар громко докладывает о прибытии гостей: премьер-министр Великобритании, его худощавый секретарь, Фабиан Мракс в черном элегантном смокинге и Грейс в золотом платье, не сводящая глаз с Филиппа, Кингсли в фиолетовом костюме и серебряной феске, представители от вампиров, оборотней и гоблинов, а также члены палаты лордов и сотрудники Министерства. Гермиона приглашала Невилла с женой и профессора Макгонагалл, но оба отказались, сославшись на занятость, но очевидно, что Хогвартс хочет остаться в стороне от политических дрязг.       Гермиона нервно поднимается по трем ступеням, незаметно вытирая о платье вспотевшие ладони, на миниатюрную сцену и останавливается у огромной раскрытой книги с золотым корешком, обитой коричневым бархатом. Книга невозмутимо висит в воздухе, а справа от нее возникает золотая чернильница с черным пером.       — Я, Кингсли Шеклболт, передаю должность премьер-министра мисс Гермионе Грейнджер, — громко заявляет Кингсли, выступив из толпы, и надпись в книге с его именем вспыхивает и тускнеет.       Гермиона мысленно считает до трех, успокаивая дыхание, потом обводит присутствующих взглядом, улавливает короткий ободряющий кивок Джинни и произносит:       — Я принимаю должность премьер-министра и клянусь служить магической Британии.       Перо подпрыгивает в чернильнице, вписывает ее имя на желтоватой странице и приближается к ее руке. Гермиона уверенно берет его и широко расписывается рядом со своей фамилией.       — Да здравствует новый премьер-министр! — восклицает мистер Уизли по давней традиции, и гости охотно присоединяются к его поздравлению.       Музыканты играют короткую торжественную мелодию, и приглашенные официанты принимаются разносить напитки и закуски. Гермиона, придерживая платье, спускается в зал, и сцена позади нее бесследно растворяется в воздухе. Обменявшись рукопожатиями с высокопоставленными гостями и выслушав теплые слова, Гермиона наконец останавливается напротив Грейс. Та, слегка щурясь, манит к себе Джинни тонким длинным пальцем, требуя подойти поближе. Краем глаза Гермиона замечает Гарри, незаметно приближающегося к ним.       Артур и Молли, делающие вид, что дегустируют корзиночки с салатом, тоже поглядывают в их сторону.       Грейс насмешливо смотрит на Филиппа.       — Какой отвратительно рыжий ребенок. Я представляла его иначе, больше похожим на вас, Гермиона, как обычно бывают похожи мальчики, — сквозь зубы говорит она. — Я могу пожать его ручку в залог нашей дружбы?       — Нет.       — Не бойтесь, мисс Грейнджер, я не намерена причинять ему зло...       — Я запрещаю вам трогать моего ребенка.       Грейс делает неожиданный выпад вперед и, грубо оттолкнув Гермиону в сторону заклинанием, касается лба Филиппа ладонью. Атриум окутывает призрачная золотая дымка, и Филипп становится самим собой — темноволосым двухлетним малышом, сердито смотрящим на Грейс.       В зале повисает зловещая тишина. Магглы опасливо перешептываются, гоблин Рагнук, морщась, что-то говорит своему спутнику и качает головой, а Фабиан, наконец перестав скучать, изучает ребенка с явным любопытством.       Сердце Гермионы гулко и тяжело бьется. Она не понимает, каким образом Грейс смогла снять чары оборотного зелья. Это под силу только гибели воров — или же она и малыш каким-то образом связаны? Невозможно.       — Мой избранный, мадам Яксли? — живо спрашивает Фабиан, сделав шаг вперед, но Гермиона, поспешно вынув палочку из бисерной сумочки, заслоняет собой Филиппа. Слева от нее появляется Гарри, справа — Кингсли и Джинни. — А, весь бывший Орден Феникса вновь пытается сражаться с превосходящими его силами. Отдайте мне ребенка, и никто из вас не пострадает.       — Тронете мисс Грейнджер и мальчика, горло перережу, — мрачно заявляет гоблин, исподлобья глядя на Фабиана. — Мои ребята быстро придут на помощь, не сомневайтесь. Нам порядком надоела ваша брехня про равенство. Думаете, запихнули нашего парня в резервацию без нашего согласия, и это сойдет вам с рук? Мы не прощаем унижение.       — Мои оборотни тоже на стороне Грейнджер.       Грейс круто разворачивается: никто бы не подумал, что она умеет так ловко двигаться будучи на вид такой старой. В Фенрира летит зеленый луч смерти, но внезапно разбивается о невидимый щит.       — Не тронь моего друга, Грейс. — Беата снимает капюшон с плаща, обнажая седую голову. — И не переоценивай свое могущество. Не забудь, кто излечил тебя, умирающую, в особняке Мраксов двести с лишним лет назад. Я.       Фабиан постукивает носком лакированного ботинка по паркету и досадливо взывает:       — Матушка! Зачем вы явились?       — Тебя это не касается, сын. Я давно потеряла надежду вернуть тебя к свету. Я и сама хотела быть тьмой, хотела власти и роскоши, я хотела сделать тебя великим — помнишь? Но Грейс забрала тебя, Грейс сделала меня одинокой, убила во мне любовь. Я блистала при дворах, умирая изнутри, я мечтала быть тебе полезной, я даже — как там их всех звали? — травила людей, чтобы освободить тебе путь, я стала одним из твоих целителей. Меня ненавидели и боялись, но я так и не заслужила твою любовь. А ведь ты был моим единственным...       Грейс запрокидывает голову и громко смеется, и от этого смеха по коже Гермионы бегут мурашки. Позади нее слышится тихий и благословенный хлопок трансгрессии: значит, Драко, взяв на руки Филиппа, перемещается обратно на Гриммо.       — О, нет. У тебя, милая Беата, родилась двойня, причем необычная. Девочка сперва умерла, но я смогла вернуть ее к жизни, я выходила ее и отправила в далекое поместье, где она беззаботно и счастливо росла до возраста примерно шести лет — а затем я отправила ее в будущее. Моя потрясающая красавица Флора, она и не догадывается о моем существовании, не знает и о твоем.       Фабиан недоуменно приподнимает брови.       — Какого дьявола вы все годы молчали?       — Тебя я растила для власти, мальчик, — Грейс снисходительно склоняет голову набок. — А Флору я растила как родную дочь. Как только кровь избранного сработает так, как задумано, многое изменится для меня, для Флоры, для тебя.       Лицо Беаты искажается гримасой ненависти и боли. Скинув плащ, она выпрямляется, насколько это позволяет ей одряхлевшая сгорбленная фигура, и низким голосом произносит:       — Где моя дочь?       — Я и сама не знаю, — Грейс хитро блестит глазами. — И ты никогда не узнаешь. Ты больше не нужна мне — теперь, когда я нашла ребенка. Ты выполнила свою функцию, так исчезни из виду.       Но Беата остается стоять невредимой, и только Фенрир замертво падает у ее ног, хватаясь за грудь слабеющей рукой. Беата взмахивает палочкой, окутывает своего верного друга и себя белым туманом и исчезает.       — Орден Феникса... — произносит Гермиона, бесстрашно выступая вперед. Сначала голос дрожит, но она находит в себе силы сжать кулаки. — Орден Феникса, господа, не имеет отношения лишь к делу профессора Дамблдора. Орден Феникса олицетворяет добро, свет, взаимопомощь и дружбу. Вам говорили, что новое сообщество желает всеобщего равенства. Но вас обманули. Из вас желают сделать покорных слуг, которые выполняют свои "функции", как только что изволила выразиться мадам Яксли. И то, что вы видите сегодня, только начало. Господин Блэр, вы, конечно же, знакомы с антиутопиями? Мы скоро окажемся в одной из них. Я советую всем сторонникам нового сообщества задуматься над моими словами и над тем, что происходит сейчас в этом зале.       Грейс широко и торжествующе улыбается.       — Браво, мисс Грейнджер! Именно такого поведения я от вас и ожидала. Однако, я возвела вас в должность, я могу и свергнуть вас, если мне надоест ваше бесстрашие. Прошу вас, отдайте мне мальчика добровольно — или я заберу его силой. Но тогда пострадают ваши близкие и их дети. Дом на площади Гриммо не настолько неуязвим, насколько вам кажется. Я рано или поздно найду способ оказаться внутри. И когда окажусь, то не оставлю от него камня на камне.       — Вы никогда не получите моего Филиппа.       Грейс пожимает плечами и трансгрессирует, оставляя гостей в растерянности. Блэр что-то шепчет своему секретарю, и оба направляются к выходу. Члены палаты Лордов поправляют галстуки, выглядя так, будто их выставили дураками. Гоблины и оборотни, косо поглядев друг на друга, по очереди исчезают из зала. Фабиан, задумчиво и несколько разочарованно переступив с ноги на ногу, трансгрессирует следом за Яксли, явно погруженный в свои мысли.       Церемония назначения нового премьер-министра негласно объявляется законченной.       ...Жизнь начинает напоминать страшный сон, где страх за благополучие близких преследует постоянно, даже во сне. Несмотря на убеждения Гарри, что с Филиппом ничего не случится, Гермиона подсознательно ощущает, что Грейс не блефовала, а говорила правду: она и Фабиан способны обойти все защитные заклинания и даже магию Фиделиуса благодаря долголетнему опыту и знаниям темной магии. Идея отправить Филиппа в прошлое, к Северусу, кажется Гермионе все более разумной, но она оттягивает ее как может, не в силах смириться с расставанием.       Сначала она потеряла Северуса. Теперь — сына. Они ведь могут больше никогда не увидеться, потому что других маховиков нет — кроме того, что имеется у Фабиана, но он недосягаем для нее. Да и слова о девочке, что выжила у Беаты, тоже беспокоят Гермиону. Где появится эта загадочная Флора? Она пытается несколько раз связаться с Беатой, но та не отвечает ей, а сова приносит все письма обратно.       ...Самым первым приказом на новой должности Гермиона возвращает к работе отдел мракоборцев несмотря на все опасения Кингсли и возражения мистера Уизли о том, что "нельзя дразнить рассерженного зверя".       — Я премьер-министр, Артур, и я решаю, какие сотрудники и отделы мне необходимы для эффективного управления страной, — холодно произносит Гермиона, торопливо подписывая приказ. — А, и мы, разумеется, немедленно откроем набор на обучение мракоборцев. Кингсли, кто у нас готов провести экспресс-курс? Найди его и приведи ко мне.       Магглов, работающих в Министерстве, Гермиона не трогает: они все равно находятся на бесполезных должностях, так что заняты только переписыванием и оформлением документов. Больше всего ее волнует положение разумных магических существ, ради которых она боролась так много и упорно. Законы, созданные ей с Кингсли, и так постоянно нарушаются, но это не самое страшное: само существование эльфов, гоблинов, оборотней и прочих находится под угрозой. За неделю в резервации уже осуществлено три попытки убить дракона и кентавра, нюхлер похищен, оборотень от страха бежал. Магглы восприняли правду о магическом мире именно так, как и хотела Грейс: они увидели в нем угрозу. А угроза всегда подразумевает уничтожение ее источника.       Все ее многочисленные попытки поговорить с маггловским премьер-министром о целесообразности возвращения к применению Статута проваливаются. Маггловское правительство видит магический мир не как равноценного союзника, но исключительно как средство достижения своих целей: политических и военных. Двоих сотрудников Министерства уже пытались завербовать в британскую разведку для войны в Ираке, но им удалось скрыться. Эта неудача не остановит британский военный департамент, и маги отправятся воевать за чужие интересы под дулом пистолета.       И это снова то, чего добивается Грейс: своеобразная месть за то, что однажды ее отвергло и предало магическое общество. А подобная политика только облегчает дорогу Фабиана к абсолютной власти.       ...Первая попытка Шарма и Грейс прорваться в дом Поттеров на Гриммо происходит в конце ноября. Во всех комнатах вдруг начинает неприятно мерцать и гаснуть свет, стены сотрясаются, картины и статуэтки падают со стен и каминных полок, разбиваясь и трескаясь, на паркете появляются глубокие трещины и расползаются в стороны. Но охранная магия все же выдерживает натиск, и Грейс отступает.       — Ненадолго, — Гарри смахивает с черных волос пыль. Кикимер тут же принимается за уборку, бормоча проклятия в адрес "мерзких грязных кровопийц". — Гермиона, нам все же придется прибегнуть к запасному плану и отправить Филиппа назад в прошлое, к Снейпу. Другого выхода у нас больше нет. Я не думаю, что ты хочешь рискнуть жизнями всех обитателей этого дома. Грейс настроена серьезно: после нее останутся только трупы. Я давно мозолю ей глаза, Фабиану я не интересен, скорее, мешаю, как надоевший символ прошлой победы. А тебя и Филиппа они возьмут в заложники — и поверь, ты сделаешь все, что она захочет, лишь бы малыш остался невредим, но я боюсь, что невредимым он не останется. И еще: Грейс обязательно должна узнать, что Филиппа нет на Гриммо.       Во рту становится сухо. Гермиона разжимает губы:       — Я понимаю, о чем ты говоришь, правда. Я могу перебраться к родителям.       — Я не разрешаю тебе никуда перебираться, — Джинни ставит руки на пояс, становясь похожа на Молли. — У нас есть время до того, как чертова вампирша сделает второй ход. Во-первых, укрепим дом...       — Джинни, он и так укреплен всеми возможными способами...       — Предлагаешь выставить Гермиону на улицу?       Гарри сердито надувает щеки.       — С чего ты взяла, что я собираюсь так с ней поступить? Я просто продумываю все варианты. Или ты забыла, что у нас на руках двое маленьких детей?       — Почти трое.       — То есть?       — Я жду ребенка, — Джинни внезапно опускает руки и плачет. — А ты так спокойно предлагаешь женщине расстаться с ее малышом. Это жестоко, Гарри, и эту жестокость воспитывает в тебе твой отдел мракоборцев.       — Мерлин святой, женщины меня с ума сведут, — Гарри делает к ней шаг, но Джинни яростно отступает назад. — Хорошо, хорошо, я был неправ, я говорил слишком резко. И конечно же, я никуда не отпущу Гермиону. Но ты ведь согласна, что наш план — единственный, при котором Филипп не попадет в лапы Грейс?       Джинни коротко кивает, вытирая слезы ладонью, и Гарри быстро привлекает ее к себе, утешительно гладит по волосам и целует в щеку. За их спинами Гермиона видит грустное лицо Астории и отводящего взгляд Драко. А ведь они решились перейти на их сторону исключительно ради ее малыша — вернее, ради той надежды, что он им подарит. Теперь и она ускользает из их пальцев как вода.       — Не смотри на меня так вопросительно и недоверчиво, Гермиона, — мягко произносит Астория, улыбнувшись. — Мы привязались к мальчику, кроме того, он сын Снейпа, а мы с Драко глубоко уважаем этого храброго человека. Мы не выдадим вас, даем слово.       — И кто же тогда сыграет роль предателя? — интересуется Андромеда, подтягивая нить из клубка голубой шерсти. Она вяжет очередной теплый шарф для Тедди. — Выбор у нас небольшой, а нам нужен человек, не живущий на Гриммо.       Гермиона переглядывается с Гарри и решительно произносит:       — Наземникус отлично подойдет для этой роли, он, по-моему, для нее рожден.       ...Церковь Святой Этельдреды нарядно украшена для предстоящей рождественской службы. У входа стоит мраморная статуя святой, со сложенными в молитве руками. Гермиона некоторое время смотрит на ее благородный овал лица, преисполненного любви к господу и веры в то, что только он дарует ей истинное счастье и покой.       В прохладной тишине церкви слышен каждый шаг, эхом пролетающий по помещению и исчезающий в готических складках потолка.       Раньше Гермиона любила Рождество больше всех остальных праздников, но теперь оно приносит ей только болезненное одиночество и прощания. Вспомнив грустных маму и папу, прощавшихся вчера со внуком, она с трудом сдерживает слезы, вдыхая пахнущий ладаном и елеем церковный воздух.       Филипп, держащийся за ее пальто, с удивлением осматривается: со времен своего крещения он не был в церкви, он практически не был нигде кроме дома на Гриммо, и теперь одновременно мрачная и торжественная атмосфера очень интересна ему. Он вытягивает ручку с любопытством и указывает на статую Этельдреды.       — Да, милый, красивая девушка, — Гермиона опускается рядом с ним и целует в щеку. — А теперь послушай меня внимательно, Филипп. Мы с тобой ненадолго расстанемся — обещаю, что ненадолго. Ты увидишь папу, понимаешь? Я ведь рассказывала о папе так много всего.       — Па-па, — послушно повторяет Филипп, не глядя на нее, потому что статуя гораздо интереснее. — А тетя Джинни тоже увидит папу?       — Нет, милый, тетя Джинни, к сожалению, не умеет путешествовать во времени. Но я приду к вам обоим как только смогу, — слезы душат ее, мешают говорить, сдавливают сердце. Гермиона не может насмотреться на сына и несколько раз горячо целует его. — Ты ведь любишь меня?       — Люблю, — Филиппу очевидно передается ее тревога, так что он крепко обнимает ее за шею. — Мама, я не хочу, не уходи.       Гермиона прижимает его к себе и всей грудью вдыхает родной и любимый запах. Стоящая невдалеке Андромеда в платье и плаще, стилизованными под восемнадцатый век, с готовностью сжимает в руке палочку. Гарри нервным подпрыгивающим шагом расхаживает по церкви, мельком разглядывая крошечные капеллы и алтарь, а за толстыми колоннами нефа прячутся Кингсли и несколько верных ему мракоборцев. Колокола гулко бьют пять вечера.       — Мы скоро увидимся, обещаю, — произносит Гермиона и, взяв Филиппа за руку, подходит к сосредоточенной Андромеде. Они много разговаривали с ней всю прошлую неделю: о потерях, и надежде, и друзьях. Андромеда просила и ее, и Гарри растить Тедди как родного, если ей не удастся вернуться. Ей самой невероятно тяжело далось прощание с внуком. — Передай папе, что я его сильно-сильно люблю, хорошо?..       И тогда почти под ноги им падает, вывалившись из ниоткуда, Наземникус, булькая кровью.       — Выпытала... ведьма... — хрипит он и безжизненно падает на холодные каменные плиты. Изо рта его течет алая струя смерти.       Гарри мгновенно понимает, что Наземникус имел в виду, и коротко приказывает тоном, не терпящим возражений:       — Уходите, миссис Тонкс, быстрее! Хватайте Филиппа и уходите!       У Гермионы от страха за сына подкашиваются ноги, так что она едва удерживает равновесие, чтобы не упасть.Тяжелые двустворчатые двери церкви распахиваются, и на пороге появляется Грейс, идущая властным шагом рядом с Фабианом, а позади них виднеются головы не менее двух десятков вампиров. Гермиона мгновенно применяет щитовые чары, и Андромеда только успевает подхватить Филиппа, крутнуть маховик, вслух считая обороты, как серебряный кинжал, легко вспоров защитную магию, вонзается ей в грудь немного выше сердца. Застонав, Андромеда продолжает крутить маховик дрожащими пальцами, Филипп громко и жалобно плачет, тянется к Гермионе, — и они исчезают в голубом вихре временной воронки.       — Куда вы отправили ребенка? — Грейс останавливается в нескольких шагах от Гермионы, сверкая от ярости своими темными глазами. Ее шрам выглядит как напоминание о чужой жестокости, которую она и избрала своим же жизненным кредо. — Говорите живо, мисс Грейнджер.       Гермиона обретает власть над своим телом, возвращая равновесие и забывая о страхе. Филипп — в безопасности, и это самое главное. Все остальное неважно.       — Убейте меня — я не скажу.       — Так я узнаю сама, как узнала истинный час перемещения от мерзкого предателя Фиделиуса, — Грейс зло кривится и угрожающе поднимает палочку. — Легилименс!       Но Гермиона не сдается легко: она приобрела навык окклюменции у лучшего учителя, так что скрыть свой разум от вторжения для нее не составляет труда. Поняв, что обычная магия бессильна, Грейс решается на последний шаг: пытку и убийство. Теперь, когда ребенок найден, его мать только помешает ей воспользоваться его способностями. И Гермиона отчетливо видит, как это решение зреет в глазах вампира, проступает в подрагивании палочки.       Грейс неуловимо поводит плечом: Гермиона отрывается от потертых плит, взмывает в воздух и чувствует, как горло с силой сжимает стальная ладонь: так ее пытала Мадлен на вересковой пустоши.       Гарри пытается ей помочь, но дорогу ему преграждает Фабиан: их палочки скрещиваются будто шпаги, из обеих вырываются красные и оранжевые лучи заклинаний, Кингсли с мракоборцами отчаянно сражаются с превосходяшими их силой вампирами, и чьи-то тела уже оскверняют грехом убийства священную землю церкви.       Хватая ртом воздух, Гермиона прекрасно понимает, что им не выбраться живыми из этой западни: они никогда не побеждали силой, только удачей, смекалкой и смелостью, граничащей с безумством. Она пытается сказать Гарри, чтобы он оставил ее, трансгрессировал домой, что сейчас не время для героических смертей, но голос не слушается ее, застревая в груди.       Задыхаясь и из последних сил сопротивляясь проникновению Грейс в свой слабеющий разум, сквозь пелену затуманенного зрения Гермиона замечает на пороге две мужские фигуры. Они стремительно, плечом к плечу, проходят сквозь приоткрытые двери и отбрасывают в стороны повернувшихся к ним вампиров.       — Северус, — на выдохе шепчет Гермиона, и палочка выскальзывает из ее немеющих пальцев.       В молодом человеке она с изумлением узнает студента Филиппа: тот сразу же присоединяется к Гарри, сражаясь вместе с ним против побледневшего от гнева Фабиана.       Грейс немедленно окружает их обеих невидимым куполом, пытаясь помешать приблизиться к ним, но страшное выражение лица Северуса не оставляет сомнений: он сметет ее любой ценой, сметет, как лавина, и уничтожит. Заклинания, вырывающиеся из его палочки, оставляют на невидимом куполе разноцветные ожоги и разрушают его.       И тогда Гермиона чувствует ту самую кипящую ярость, о которой говорила Беата, ярость, затопляющую ее горячей волной: она вдруг ощущает настоящее желание убить существо, которое принесло людям столько страданий, разлучило ее с мужем и сыном. Испытывал ли Гарри то же самое, скрещивая палочку с Воландемортом утром второго мая?       Пистолет лежит наготове в левом кармане пальто: Гермиона достает его почти интуитивным движением и стреляет не целясь.       Грейс издает такой громкий крик, что эхо оглушает, отражаясь от стен, и, сгорбившись и завывая, исчезает, оставляя после себя несколько капель кипящей крови.       Уже теряя сознание и проваливаясь в темноту, Гермиона падает прямо на руки Северуса.