Когда приближается гроза

Северус

      Дом на площади Гриммо изменился за прошедшие годы: если Блэку было откровенно плевать на уют и состояние комнат, то жена Поттера создала атмосферу комфорта, заменила устаревшую мебель на удобную, современную и элегантную, мрачные шторы — на светлые, отвратительные картины — на приятные пейзажи, отправив все фамильные портреты на стену в холл, и таким образом превратила угрюмое убежище холостяка в настоящее семейное гнездо. Северус ей благодарен: он сразу угадал, кто занимался маленьким Филиппом все те часы, что Гермиона была вынуждена проводить в Министерстве.       — Я почувствовал странное ощущение, будто укол, когда моя палочка встретилась с палочкой Фабиана, — тихо произносит Филипп, сидя в низком кресле у камина в одной из верхних спален. Они с Северусом оба одеты в белые рубашки и темные брюки — единственная одежда, нашедшаяся для них в доме у Джиневры, слегка трансфигурированная под их рост и размер.       — Ничего удивительного, — отзывается Северус, не сводя глаз с Гермионы, спящей на диване. После трех лет разлуки она кажется ему еще красивее и роднее, и его любовь к ней разгорается внутри него с большей силой. Он погрузил ее в сон после обморока и использовал несколько исцеляющих заклинаний, но след на шее от магического удушения еще не исчез. — Вы с Мраксом так или иначе связаны, и он скоро догадается об этом. Сейчас главное — осторожно рассказать Гермионе о том, кто ты такой. Основным ударом для нее станет новость, что Тонкс промахнулась с годом, и я сперва думал, что об этом стоит умолчать... Но, боюсь, придется сразу сказать правду.       Филипп обводит комнату любопытным взглядом. Теперь, когда сын находится рядом с Гермионой, Северус отчетливо видит, что некоторые черты его лица явно похожи на материнские.       — Я вырос здесь, но совсем ничего не помню, — с огорчением произносит он. — А ведь господин Поттер и его жена приняли меня как родного.       — Тебе было два года. Разумеется, никаких воспоминаний не осталось...       Гермиона тихо шевелится под пледом, медленно просыпаясь, сонно проводит ладонью по лицу и открывает глаза. Увидев Северуса, она стремительно вскакивает с кровати, скинув плед, и бросается ему навстречу. Он едва успевает встать и удержаться на ногах: она буквально врезается в него со всей силой.       — Андромеда... Андромеда отправилась к тебе с нашим сыном. — Гермиона прижимается к нему, плача одновременно от радости встречи и боли потери. Филипп смущается при виде такого воссоединения. — Ты ведь встретился с ним? Скажи мне, что с ним все хорошо, что он невредим.       Северус коротко улыбается, обнимая ее за плечи. Прикосновение к ней вызывает у него знакомые мурашки.       — С нашим сыном все замечательно. Скажи ей сам, Филипп.       Гермиона смотрит недоверчиво, переводя подозрительный взгляд с одного на другого, потом, побледнев, шепотом спрашивает:       — Филипп... наш сын? Ничего не понимаю. Я отправила в прошлое двухлетнего малыша...       Северус вздыхает и спокойно объясняет:       — Андромеда промахнулась с годом из-за ранения и погибла сразу, как оказалась в восемнадцатом веке. Я лично присутствовал в том страшном моменте прошлого и сам отнес ребенка в дом Принцев, к так называемой тетке Филиппа. Я до сих пор отчетливо помню, как у меня едва не разорвалось сердце при виде плачущего сына. Но та точка во времени фиксирована, Гермиона, мы ничего не можем изменить. Я узнал, что Филипп мой сын, когда перед медицинской конференцией он принес мне медальон своей матери. Медальон Ланселота.       Ей ожидаемо становится дурно: мертвенно-бледная, она вцепляется в него и едва не теряет сознание снова. Северус аккуратно усаживает ее на диван и жестом просит немного растерянного сына сесть рядом.       — Мама, — тихо произносит Филипп, робко пробуя говорить это необычное для него слово. — Мама, я здесь, со мной все хорошо, ты же видишь.       Гермиона, громко рыдая, обнимает его, целует, обхватывает голову ладонями и внимательно разглядывает, потом снова привлекает к себе и покрывает лицо поцелуями.       — Я вас оставлю ненадолго, — говорит Северус вполголоса, наблюдая за ними. — Схожу за успокоительной настойкой. По-моему, она понадобится вам обоим.       Выйдя в коридор, он сперва направляется в детскую, откуда доносятся приглушенные голоса. Дверь приоткрыта, так что он неторопливо входит в комнату и останавливается за порогом.       — Проходите, сэр, — Джиневра дружелюбно улыбается. Из худощавой отчаянной девушки она превратилась в уверенную в себе женщину. — Наконец-то наша с Гермионой присказка "когда Снейп появится" стала явью. Вам что-нибудь нужно?       Северус усмехается, вспоминая, что, будучи дерзкой девчонкой, Уизли чуть не стащила меч Гриффиндора из его кабинета на пару с Долгопупсом.       — Успокоительные капли у вас найдутся? И экстракт календулы или сухие цветки? Я бы смешал их для лучшего эффекта.       — Посмотрю на кухне, — с готовностью произносит Джиневра и кладет плюшевого зайца в корзину с игрушками. — Вы же помните, где кухня, верно?       — Конечно.       Северус остается с Поттером наедине; несколько мгновений они буравят друг друга сердитыми взглядами, разом возвращая к жизни все непростые взаимоотношения в Хогвартсе, потом Поттер неловко замечает:       — Я вас давно простил, сэр.       — За что?       — За ваше отвратительное отношение ко мне.       — Гм. Помнится, я не просил у вас прощения.       Поттер громко фыркает.       — Ответ абсолютно в вашем стиле. Считаете себя правым до сих пор?       Северус приподнимает брови и вглядывается в Поттера, пытаясь понять по тону, что тот подразумевает: примирение или вражду.       — О, вы наконец-то научились закрывать свой разум, Поттер.       — Посчитал ваш совет действительно важным. Слушайте, я ведь знаю все о вас и моей матери. Знаю, что вы отдали за нее жизнь, рисковали собой долгие годы, пусть и не ради меня, — забудем прошлое, сэр. Я взрослый мужчина теперь, у нас обоих есть дети, и мы способны наконец говорить на равных, как считаете?       Северус неохотно пожимает плечами. Он чувствует себя обязанным Поттеру, и это чувство ему неприятно, но он готов побороться с собой ради Гермионы и Филиппа.       — Попытаться возможно.       — У меня двое сыновей, Джинни ждет третьего малыша, очень надеюсь, что появится девочка: трое мальчишек разнесут мне весь дом. Знакомьтесь: на лошадке сидит Джеймс, а с тигром играет Альбус. Альбус Северус Поттер.       Малыш запихивает в рот ухо пушистого зверя и смотрит на отца с ожиданием.       — У него глаза Лили, — изрекает Северус негромко и подходит поближе. — Ну что, приятель, назвали тебя в честь самых странных директоров Хогвартса, да?       Альбус вытаскивает тигра изо рта и размахивает им в воздухе.       — В честь самых храбрых.       — Гм.       Поттер вдруг отчего-то посмеивается. Он в самом деле повзрослел за годы, да и работа мракоборцем всегда оставляет на человеке определенный след.       — Джинни еще не успела рассказать вам, что я крестный Филиппа?       Северус раздраженно сжимает губы. В худшем ночном кошмаре ему бы не приснилась подобная ситуация, но сейчас не подходящее время для возмущений.       — Вы издеваетесь надо мной.       Поттер качает головой.       — Вы всегда видели во мне отца, но я — не мой отец, сэр. Я совершенно другой человек. Дайте мне шанс, как я даю вам.       Северус выпрямляется, легко касается макушки Альбуса, потом выходит в коридор и спускается на первый этаж, где расположена старинная кухня. Джиневра увлеченно возится с баночками с полустертыми этикетками и озадаченно рассматривает каждую из них по очереди.       — Настойка вот здесь, в зеленой бутыли, а календулу рассыпали дети на прошлой неделе, Кикимер не уследил, вот никак не определю точно, куда я ее пересыпала. — Она огорченно смотрит на три одинаковые банки перед собой.       Северус молча нюхает содержимое и невозмутимо придвигает к себе поближе склянку, стоявшую изначально посередине.       — Я могу потом помочь вам разобраться с остальными ингредиентами.       — Не откажусь. — Джиневра поднимает на него взгляд, отводит, быстро поднимает вновь. — Гермиона вас безумно ждала, вы даже не представляете, какой ценой ей дались эти три года без вас, сэр. И особенно — первое время после возвращения. Она потеряла много крови, ребенка чудом удалось сохранить, потом непростая беременность, внезапное кесарево: ей пришлось нелегко. Но все эти годы она надеялась увидеть вас снова, думаю, черпала свои силы из этой единственной надежды.       Северус откупоривает бутылек с настойкой и осторожно взбалтывает ее. Выходит, от жены Поттера гораздо больше толку, чем от самого Поттера. Вся информация изложена коротко, по делу и с определенной целью, разумеется.       — А ее отношения с вашим братом?       — Они развелись полтора года назад.       — Благодарю вас за поддержку и за заботу о Филиппе, — негромко произносит он. — Думаю, он и сам поблагодарит вас, когда придет в себя. Он наверху, с Гермионой. Я решил дать им немного побыть друг с другом, но настойка в самом деле не помешает.       Джиневра от удивления едва не роняет еще одну банку без названия, вытащив ее из дальнего угла шкафа.       — Хотите сказать, этот молодой человек — тот самый малыш? Мерлин святой, вот так новости, а мне нельзя волноваться. И так живот тянет из-за всех сумасшедших событий, я едва сплю. — Джиневра оставляет банку в шкафу и тяжело опирается ладонью о край стола.       — Я приготовлю вам утром особенное зелье, а сейчас вдохните щепотку череды, — советует Северус. — Она позади вас, на третьей полке. И, пожалуй, отметим Рождество, пока не наступила полночь, если вы, конечно, не устали. Мы все заслужили отдых.       Когда он возвращается в спальню, Гермиона уже не плачет, только яростно вытирает раскрасневшиеся щеки платком. Филипп рассказывает ей, очевидно, об их приключениях в Италии, умалчивая, конечно, об уколе рицина.       — Так вы двое, получается, провели почти все время с нашей разлуки вместе. — Гермиона послушно берет стакан с настойкой из рук Северуса и залпом выпивает. Второй стакан он протягивает взволнованному сыну. — Знаете, это самую капельку уменьшает мою боль, но она все равно останется со мной навсегда. Я отвратительная мать, я никогда себе не прощу того, что случилось. У меня голова кружится: только что сыну было два, и вот пожалуйста — уже двадцать три. Я пропустила все на свете.       Северус подходит к окну и отодвигает голубую бархатную штору. В Лондоне идет мелкий колючий снег, далеко вдали светится рождественскими огнями собор святого Павла. Борьба не окончена, выиграно сражение, но не война. У них есть небольшая передышка, но ею нельзя самообманываться.       — Я помогу тете Джинни накрыть на стол. — Филипп, видимо, замечает выражение его лица и решает оставить родителей друг с другом. — И я хочу поздороваться с крестным. Не волнуйся, мама, я никуда не исчезну, обещаю.       Северус тихо стонет при слове "крестный" и прислоняется лбом к холодному стеклу.       На несколько минут в спальне повисает тишина, только бронзовые часы на каминной полке тикают как ни в чем не бывало да потрескивают поленья в камине.       Гермиона ставит стакан на столик, встает с дивана и останавливается возле Северуса, нерешительно положив ладонь поверх его ладони. Ее пальчики дрожат. Он сотни раз представлял себе их встречу, но совершенно забыл, что же собирался сказать ей. Невозможно отрепетировать чувства.       — Ты сердишься на меня? — шепотом спрашивает Гермиона, заглядывая ему в глаза.       — Мерлин, на что я должен сердиться?       — Я не сказала тебе о ребенке. Я так ненавидела себя за это! Совершенно измучилась. Теперь, когда ты рядом, я не понимаю, как я смогла прожить без тебя все эти бесконечные дни, месяцы, годы. Прости меня.       Северус разворачивается к ней, и Гермиона утыкается лбом ему в грудь. Она невероятно домашняя в красном свитере с белыми звездами, с небрежно приглаженной копной волос. Он не сдерживается и с наслаждением вдыхает их запах, обняв ее.       — Глупости. Филипп — лучшее, что случилось со мной в этой жизни. Помимо тебя, разумеется. Я был полным идиотом, говоря все эти жестокие слова о том, что не желаю даже слышать о детях. Но тебе все же следовало сказать мне правду: я бы никогда не позволил тебе исчезнуть.       Гермиона что-то неразборчиво бормочет, и Северус наклоняется и целует ее. Мир на мгновение перестает существовать, растворяется, осязаемым остается только прикосновение губ к губам и пробегающая по телам сладкая дрожь.       — Я люблю тебя, — шепчет Гермиона, приподнявшись на носочки, чтобы оказаться еще ближе к нему. — Я как будто оживаю, понимаешь?       — Да. "Каждую ночь я вырезал свое сердце, но утром оно вырастало заново". По-моему, абсолютно правдивая история, во всяком случае, для меня. Ты — взрослая женщина, выдержавшая столько трудностей, а я, будто подросток, стою, смотрю на тебя как зачарованный и думаю, что готов сделать все что угодно ради тебя. Все, что захочешь.       Гермиона радостно смеется, потом становится серьезной.       — Я так ждала и так боялась этой встречи, а ты прежний, Северус. Разве что чересчур романтичный — но это ненадолго. Пройдет немного времени, и ты примешься ворчать, что я неправильно режу златоглазки.       — Не исключено. — Северус хмурится, вспоминая, что хотел спросить, потом интересуется: — А мое обручальное кольцо, случайно, не у тебя? Шарм забрал его с целью запугать тебя, он не мог не показать его тебе.       Вместо ответа Гермиона вытаскивает из-под свитера цепочку, на которой блестят два кольца, снимает ее через голову и расстегивает замочек.       — Ты яростно убеждал всех вокруг, включая меня, что не собираешься его носить, и приводил тысячу нелепых причин.       — Вздор. Я человек женатый, так что женщины обязаны себе уяснить: я им не достанусь. — Северус водружает кольцо на законное место. — И ты, пожалуйста, надень свое.       Гермиона выполняет его просьбу, потом, оглянувшись на дверь, поспешно спрашивает:       — А как же Джемма? Вы оставили ее вместо себя в аптеке?       — Джемма погибла, — резко мрачнеет Северус. — Барон Селвин пытался убить Филиппа в своей лаборатории, и она заслонила его собой, используя обряд жертвы. Точно так же, как Лили когда-то спасла жизнь своему сыну. Я опоздал всего на минуту. Ты пока что не спрашивай его об этом: рана еще только-только начала покрываться корочкой. Первое время я даже опасался, что он что-нибудь сделает с собой, следил за ним постоянно.       В ореховых глазах Гермионы светится ужас.       — Боже мой, бедный наш мальчик! Сколько ему пришлось пережить, и все из-за меня.       Северус строго возражает:       — Я запрещаю тебе так говорить. Если кто и виноват во всем случившемся, то только я, исключительно я. Если бы ты не боялась рассказать мне все в ту же минуту, когда поняла, что ждешь ребенка, вся история повернулась бы совершенно иначе. Но мы ничего не станем обсуждать, мы отпразднуем Рождество вместе, как будто нет никаких Мраксов и избранных, а есть наша семья, так что сегодняшний вечер и завтрашний день принадлежат исключительно нам троим. Общество Поттеров меня нисколько не воодушевляет, конечно, но в сложившейся ситуации я готов его терпеть.       Гермиона смотрит на него насмешливо.       — Я хорошо знаю этот тон. Ты ревнуешь.       — Ничего подобного, — ворчливо отзывается Северус, понимая, что она совершенно права. Ему не хочется делить сына ни с кем другим, и особенно с человеком, который доставил ему столько хлопот. — Ты слишком много думаешь.       И он снова целует ее, в этот раз увереннее и настойчивее, удерживая за стройную талию.       — Прекрати так целоваться, — бормочет Гермиона и краснеет. — Я три года жила без тебя, а ты мне бессовестно голову кружишь. Знаешь, сколько раз я вспоминала наши ночи? Тысячи, наверное.       И тогда Северус решается на вопрос, который мучил его долгое время:       — Твой брак с Уизли был ненастоящим во всех смыслах этого слова?       Гермиона сперва недоуменно приподнимает брови, потом широко и лукаво улыбается.       — Северус, неужели ты думаешь, что я бы разделила постель с другим мужчиной, когда мое сердце и тело отдано тебе? Ты плохо меня знаешь. Все, что было между мной и Роном, — поцелуй. И он уже стерт твоим прикосновением.       Одна трещинка в его сердце исцеляется, и становится немного легче дышать. Мысль, что Гермиона могла оказаться в постели другого мужчины, сводила его с ума в бессонные ночи.       — Я жалею, что не был рядом, когда родился Филипп, — вслух произносит он. — Джиневра рассказала мне в общих словах о твоей тяжелой беременности и родах. Тебе все пришлось пережить в одиночку, без меня.       — Я была толстая и некрасивая, — весело уверяет его Гермиона. — Ходила, как разъевшийся пингвин, и постоянно спала. Мне ничего не разрешали: ни работать, ни радоваться сладостям. Я часто капризничала и плакала по пустякам. Ты бы от меня быстро устал.       — Вот как ты думаешь обо мне, — он горько усмехается. — Впрочем, я это заслужил.       Гермиона ласково проводит пальцами по его щеке. Северус медленно берет ее руку, целует ладонь и запястье.       — Я многое переосмыслил за прошедшие годы. Вероятно, я не сделался совсем уж лучше, чем я был, но разлука научила меня ценить то, что раньше казалось бессмысленным или неважным. Нас подвело доверие друг к другу, но мы постараемся это исправить, даю слово.       В скромно украшенной столовой стоит рождественская ель, увешанная разноцветными шарами, под потолком плавают золотые звезды, дети, уже полуспящие, разворачивают подарки, сидя на полу. Тедди Люпина с ними нет, но он, скорее всего, не хочет выходить из комнаты после расставания с Андромедой.       — Драко, я искренне рад тебя видеть, имел удовольствие проводить время с твоими оригинальными предками. — Северус охотно пожимает протянутую руку Малфоя, окидывая цепким взглядом стоящую рядом с ним супругу. Ее бледность сразу настораживает Северуса, но вслух он ничего не говорит. — Представь нас, будь добр. Лицо кажется мне знакомым, но имя не вспомню.       — Астория Гринграсс, вернее уже Малфой, моя прекрасная жена, — произносит Драко самодовольно. — Вы ведь помните Гринграссов?       — Только Дафну, — честно признается Северус. — Девушка отличалась прекрасным для слизеринцев характером, соблюдала все мои требования и не доставляла неприятностей, словом — идеальная студентка. Уверен, такие черты должны быть неким общим достоинством семьи.       Астория застенчиво кашляет.       — Вы очень добры, сэр. Мы с Драко полюбили вашего сына и рады, что ему в конце концов удалось найти вас. Он очень на вас похож.       — Мы надеялись, что... — начинает Драко, но Астория деликатно касается его локтя. — Ты права, дорогая, сейчас неподходящий момент. Мы просто очень, очень долго ждали, почти потеряли надежду, и вот теперь снова воспряли духом, когда увидели вас обоих в доме на Гриммо.       Северус замечает кипящие нотки нетерпения в его напряженном голосе и, оглянувшись на Гермиону, разговаривающую с Филиппом и Поттерами, быстро произносит:       — Что случилось?       Драко измученно вздыхает, кожа его лица приобретает серый оттенок.       — На Астории лежит семейное проклятье, мы узнали о нем после того, как поженились и стали мечтать о наследнике. Согласно ему, в крови находится что-то, что помешает выносить здорового ребенка, а если такое и получится, то здоровье матери ухудшится вплоть до смерти. Астория готова принести эту жертву, я не готов. Возможно... вам или вашему сыну удастся разгадать загадку проклятия. Мы были у всех возможных врачей, включая маггловских светил: они бессильны. Если кто и способен помочь, так это избранный. Шарму, разумеется, на нас плевать.       — А Малфои всегда выбирают исключительно ту сторону, что помогает процветать их семье, да, я прекрасно понимаю. Обещаю, что мы с Филиппом посмотрим, чем сможем помочь. Как поживают родители? Они живы?       Драко сухо кивает. Заметно, что этот вопрос весьма болезненный для него, и Северус не настаивает на развернутом ответе. Отношения между Люциусом и Драко после войны не могли не ухудшиться; кроме того, Люциус никогда бы не одобрил выбор сына добровольно: его явно поставили перед фактом. С другой стороны, Гринграссы не бедны и чистокровны, но Малфоям нужны наследники, а для наследников необходимы крепкие женщины.       Джиневра суетливо рассаживает всех за столом, ища взглядом поддержку мужа. Северус угадывает, отчего она волнуется: они только что потеряли ребенка, но в то же время получили его обратно и теперь обескуражены и не знают наверняка, какие чувства должны испытывать.       — Филипп, — Джиневра, устало выдохнув, наконец занимает место рядом с Поттером и смущенно ерзает на стуле. — Как ты считаешь, получится ли у нас провести Рождество в хорошем настроении? Честное слово, я вообще не понимаю, как себя вести. И, по-моему, никто не понимает.       Филипп с любопытством разглядывает закуски на столе. Интерес ко всему необычному и новому помогает ему справиться с ощущением неловкости в непривычной для него обстановке.       — Полагаю, мы должны радоваться, что господь позволил нам всем собраться за столом в этот год и час, — серьезно произносит он. — Думаю, что правильнее смотреть в настоящее и будущее, чем в прошлое: его не перепишешь и не вернешь. Моя судьба сделала меня таким, какой я есть. И я благодарен ей, что она все же вернула мне родителей.       — Тогда угощаемся, друзья, угощаемся и улыбаемся, — Джиневра спешно тянется к жаркому. — Кто будет индейку, мальчики? Еще есть запеченная рыба. И попробуйте вон те корзиночки с грибами и сыром, это мамин рецепт.       Добрых полчаса они звенят вилками и ножами, жадно опустошая накрытый стол, и разговаривают о всякой рождественской чепухе, сравнивая традиции двадцать первого и восемнадцатого века. Северус старается принять участие в беседе ради Гермионы, но большую часть застолья просто молча наблюдает за ней и сыном. А после Поттер притаскивает откуда-то старый колдоаппарат и заставляет всех встать у разноцветной ели и запечатлеть необычный вечер.       — Сэр, сделайте нормальное лицо. — Поттер ставит их втроем с Гермионой и Филиппом и умелым движением наводит объектив.       — Это мое обычное лицо, Поттер.       — Улыбнитесь, Мерлина ради, и замрите... Снято! Великолепно. Идемте пить чай. Кикимер готовит потрясающие пироги, вам понравится.       Оставшийся вечер до полуночи они уединяются втроем в спальне, располагаясь у камина на мягком бежевом ковре. Гермиона занимает место посередине и счастливо обнимает их обоих, повторяя:       — Мои мальчики! Мои замечательные мальчики... Филипп, ты закончил университет?       — Остался последний год. Но я уже имею право на практику.       — А потом?       — Пока не решил окончательно, но думаю, что всерьез займусь хирургией, только эта область и привлекает меня. Я думал об акушерстве, но все же остаюсь в сомнениях. Отец говорил, что мои бабушка и дед — врачи, мы ведь увидимся с ними?       — Обязательно. — Гермиона гладит его по волосам. Северус любуется ими, сидящими близко друг к другу. Эти два родных человека — вся его жизнь. — Завтра утром позвоню им, они безумно обрадуются. Мне было так больно смотреть на ваше прощание, но теперь оно позади, а впереди — радость воссоединения.       — Не уверен, что они обрадуются мне, — скептически замечает Северус, ложась на ковер и подпирая ладонью голову. — Отвратительный тип, на десять с лишним лет старше их дочери, увлек ее, женился, вынудил ее остаться в прошлом, тем самым отрезая ее от семьи — кому это понравится?       — Северус, мы уже достаточно взрослые, чтобы не переживать об одобрении наших отношений родителями. Я склонна согласиться, что в восторг они не придут, но вряд ли открыто осудят. Мы с тобой теперь и сами родители: представь, что Филипп захочет остаться в двадцать первом веке, потому что здесь он сможет изучать медицину на высочайшем уровне. Легко бы далась тебе разлука?       — Нет. Но мне и не придется представлять, потому что Филипп отправится назад в прошлое. — Северус с тревогой садится ровно и смотрит на сына выжидающе. Страх расставания вновь сжимает его изнутри ледяной хваткой на несколько секунд. — Я прав?       Филипп неуверенно произносит:       — Я, безусловно, думал о том, что...       — Нечего здесь думать. Твое место в эпохе шпаг, пистолетов и лошадей.       Но от Северуса не укрывается то выражение, что мелькает и исчезает на лице сына. Его привлекает медицина, и он наверняка размышлял о ее невероятных возможностях в том веке, в котором он сам появился на свет. Но сейчас совсем не подходящий момент разговаривать об этом: они смогут обсудить все наедине — или потом, через несколько дней. Но втроем у них есть только десять дней, и ни часом больше.       — А как поживает моя любимая Конни? — Гермиона подается вперед и подбрасывает полено в камин, мягко меняя опасную тему. — Не утомили вы ее заботами?       Губы Филиппа трогает слабая улыбка.       — Отец задумал ее замуж отдать за Джозефа.       Гермиона возмущенно говорит:       — Вот еще! За этого мужлана? Он ведь на танцах пропадает, то с Линой, то с Матильдой. А теперь ему снова нужна моя дорогая Конни?       Северус лениво зевает, снова расслабляясь.       — Твоя дорогая Констанция спит и видит, как ее Джозеф под венец поведет. Я им обещал хороший подарок, и обещание сдержу.       Гермиона трет виски, потом встряхивает головой, отгоняя какие-то мысли.       — Пора ложиться спать, мальчики, я бы хотела проговорить с вами всю ночь, но я усну, если закрою глаза хоть на мгновение.       Северус помогает ей встать на ноги. Они решают разойтись по спальням, приготовленным Кикимером, потому что Гермионе действительно необходимо отдохнуть, а если они останутся наедине в постели, то весь сон полетит к чертям.       Приняв по очереди душ и обсудив все достоинства удобств двадцать первого века, они с Филиппом забираются под вкусно пахнущие одеяла и блаженно вытягиваются на кровати.       — Как думаешь, у Кикимера нет где-нибудь портрета четы Блэков? — Филипп сооружает себе уютный кокон, так что торчит только голова, лежащая на подушке. — Кастор ведь столько раз говорил, что наймет лучшего художника, чтобы запечатлеть свою семью на холсте. Любопытно взглянуть.       — Спроси у него завтра, ты нравишься ему явно больше, чем я.       — И я заметил ваши прохладные отношения с Гарри. Он просил называть его по имени, но мне сложно к этому привыкнуть. В этом веке люди совсем иначе разговаривают — сжато, емко, без витиеватостей, свободно.       — Сами люди при этом ничуть не изменились. Подлецов полно в любом веке, и неважно, на языке Шекспира они разговаривают или бедняков с окраины.       — Покажешь мне Паучий тупик?       — Нет.       — Ты зря его стыдишься.       — Там нечего делать, Филипп, все паутиной заросло.       — А ты сказал маме о... Джемме?       — Да.       — Хорошо.       — Все в порядке?       — Нет. Или да. Я не понимаю. Я только рад, что ты остался со мной этой ночью. Знаешь, я чувствую, что потерянная часть меня возвращается на место, ведь я рос здесь, с мамой, играл вот в эти самые игрушки, что лежат в корзине в детской. Я даже нашел свою любимую гусеницу. Но во мне снова поднимается этот вопрос: кто же я такой, зачем я существую, что мне предназначено. Голова кругом.       Северус натягивает одеяло до подбородка.       — Постарайся уснуть, сын. Твои вопросы можно решить только одним способом: жить. Жизнь иногда ставит нас в такие условия, что многие ответы становятся очевидными.       ...Утром Северус просыпается по привычке рано: бронзовые часы показывают половину седьмого. За окном Лондон все еще заносит снегом, и Филипп крепко спит, свернувшись клубочком на правом боку.       Сознание сразу наполняется разными неприятными мыслями: смертельной раной Наземникуса, отправленного в больницу святого Мунго, новой должностью Гермионы, не убитой Яксли и предстоящим противостоянием с Шармом. Чтобы выбросить их из головы, он бесшумно выбирается из кровати и проходит в соседнюю спальню, противно скрипнув дверной ручкой.       Гермиона спит, чуть приоткрыв губы, одеяло ее одним краем свешивается на пол. Северус ложится поверх него, рядом с ней, и обнимает за плечо, утыкаясь носом в растрепанную копну волос, потом приникает губами к ее шее.       Гермиона сонно разворачивается к нему и нежно целует.       — Если Филипп увидит?       — Боже мой, ему двадцать три. Он прекрасно понимает, что происходит между мужчиной и женщиной, которые не виделись три года.       — А что между ними происходит?       Не отвечая, Северус проскальзывает рукой под одеяло и, задрав короткую ночную рубашку, поглаживает внутреннюю часть ее бедра. Гермиона шумно втягивает в себя воздух.       — Перестань.       — Не могу.       — Я украду тебя днем, честное слово. Я купила квартиру в Мэйфере, о ней никто не знает, кроме родителей, Гарри и Джинни. Мы сможем побыть там вдвоем, пока Филипп останется здесь с моими родителями. Кингсли присмотрит за Министерством, он прислал мне сову вчера ночью, когда вы уже ушли: до понедельника я свободна. Тем более что от Шарма нет никаких вестей: особняк Селвинов затаился.       Северус недовольно убирает руку. Пока весь дом еще погружен в сон, они могли бы провести время с пользой, но Гермионе, скорее всего, сложно отпустить себя в окружении слишком большого числа людей, и он не настаивает, хотя некоторая часть его тела уже готова поднять бунт.       ...Мистер и миссис Грейнджер приезжают ближе к полудню. Северус, в раздраженном настроении, спускается в холл. Ему сорок один, он слишком взрослый, чтобы оправдываться за свои действия. Если родители Гермионы не примут его, он нисколько не огорчится, только сделает определенные выводы.       Гермиона похожа больше на мать: миссис Грейнджер примерно одного с ней роста, хорошо сложенная и крепкая женщина с каштановыми волосами, разве что лицо у нее круглое, а не овальное, как у дочери. Мистер Грейнджер уже слегка расплылся, как часто бывает с мужчинами за пятьдесят, занимающимися сидячей работой и любящими сытную домашнюю пищу.       Он не подает Северусу руку в знак приветствия, только оглядывает и нарочито равнодушно кивает. Зато при виде Филиппа его губы растягиваются в широкую улыбку.       — Внук любимый! Здоров, цел, орел, — говорит он радостно и тут же обнимает. Миссис Грейнджер присоединяется к объятиям, поспешно смахнув выступившие слезы. — Ничего себе как вымахал! Я тебя вчера только на руках носил. Ну что, как тебе наш мир?       — Удивительный.       — Филипп почти закончил медицинский университет, он собирается стать хирургом, — вставляет Гермиона, сияя. — Мама, это определенно наследственное желание — лечить людей. Ты расскажи ему подробно про все чудеса технологий, я в этом совсем не разбираюсь.       — Успеется. Дай сначала наглядеться. — Миссис Грейнджер кладет руки на плечи внука и внимательно всматривается. — Совсем мало от тебя взял, все больше от отца. И характер, наверное, отцовский?       Северус негромко замечает:       — Я бы сказал, что упорство, чувство справедливости и желание приносить пользу у него от матери. Упрямство и цепкость, пожалуй, от меня, но сложно судить наверняка.       Миссис Грейнджер пристально смотрит на него несколько секунд, потом приветливо отвечает:       — Замечательные качества для отличного врача, как я считаю. В нашем веке Филипп сумеет реализовать все свои мечты и таланты, а мальчик он определенно талантливый.       — Филипп не останется здесь.       — Дорогой мой, между любовью и чувством собственничества есть жирная черта, — авторитетно заявляет миссис Грейнджер, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Не заставляйте его выбирать вас только потому, что вы эгоист. Простите мне мою прямоту, но боюсь, нам не удастся поговорить наедине, а я много знаю о вас от дочери. У вас в руках ее сердце, и я принимаю ее выбор, но я прошу вас серьезно отнестись к тому, что вы говорите сыну. Дети, сколько бы им ни было лет, на самом деле очень ранимы.       Северус неохотно оставляет сына в особняке и выходит вслед за Гермионой под серое небо на холодную площадь Гриммо, потом несколько раз оглядывается на дом. Снег все еще падает, но снежинки уже кружатся медленно и плавно, неторопливо падая на брусчатку.       Гермиона указывает на серебристого цвета машину и, подойдя к ней, нажимает какую-то кнопку. Машина отзывается непонятным звуком и подозрительно мигает желтым цветом.       — Садись.       — Я категорически не доверяю этим штукам и тебе не советую.       — Мерлин, я езжу на ней почти каждый день. Как видишь, со мной ничего ужасного не случилось.       — Трансгрессия надежнее.       — В квартиру невозможно трангрессировать, я использовала заклинание запрета, чтобы обезопасить себя на всякий случай. — Гермиона слегка нахмуривается. — Неужели ты боишься?       — Я не доверяю маггловским изобретениям.       — Северус, ты как ребенок, честное слово. Садись, или я сейчас развернусь и пойду обратно в дом. Ничего ужасного в моей машине нет.       Он сердито открывает дверь и с опаской садится на светлое кожаное сиденье. Весьма непрактично, но вслух этого говорить не стоит, чтобы не разбудить дракона, спящего внутри любой женщины.       Северус ненавязчиво интересуется:       — И сколько стоит такая машина?       — Не спрашивай.       — А квартира?       — Тем более.       — Следовательно, ты очень неплохо устроилась. — Северус поджимает губы. Гермиона вытягивает какой-то ремень справа от его головы и хитро защелкивает, потом повторяет то же самое со своей стороны. — Наверное, толпы респектабельных мужчин приглашают тебя на свидания?       Она что-то нажимает, и машина издает пугающе рычащие звуки.       — Стивен до сих не оставляет надежды сходить со мной на второе свидание. — Гермиона крутит руль и трогается с места. Северус впивается пальцами в сиденье. Он ненавидит чувствовать себя идиотом, но именно такое ощущение он переживает сейчас, не зная, как контролировать ситуацию. — Мы познакомились на Ямайке. Оказалось, что он работает в соседнем департаменте правительства, но, по-моему, информация о том, что я владею магией, немножко отрезвила его.       — Я думаю, его хорошенько отрезвила бы встреча со мной. Черт бы его побрал! Разумеется, где еще можно знакомиться с красивой женщиной, как не на пляже.       — Я была в открытом купальнике.       — Ты издеваешься надо мной?       — Пытаюсь радикальными мерами отвлечь тебя от ужасной поездки в машине. — Гермиона довольно хмыкает, но Северус не разделяет ее оптимистичного настроя. Дорога кажется ему хаотичной полосой препятствий, где все движутся по неведомым ему законам. — Не стоит придумывать себе лишнего, прошу. Мы всего лишь поужинали вместе. Тебя не укачивает?       — Нет. Долго еще?       Гермиона задумчиво прикусывает губу.       — Минут десять, наверное, если на Пикадилли нет пробки, но это вряд ли: сегодня выходной.       Когда они наконец останавливаются напротив полукруглого ряда четырехэтажных домов, выкрашенных белой краской, Северус немедленно расстегивает ремень безопасности и с облегчением открывает дверь, вдыхая свежий воздух. От напряжения на руках его вздулись вены, так что ему требуется несколько минут тишины, чтобы прийти в себя.       Квартира обставлена не хуже, чем будуар Айрис Блэк: в голубых, зеленых и бежевых тонах, со светлой мебелью и сероватыми полами. Внутри расположена оборудованная кухня с белыми шкафчиками, ванная с мраморной плиткой, туалет, гостиная с красивым эркером и городскими пейзажами над зеленым диваном, на втором этаже — просторная спальня с отдельной гардеробной.       — Я сюда не вписываюсь, — бормочет Северус язвительно, смотря на белые обои в мелкий голубой цветочек и розовые атласные шторы.       — Такая обстановка была здесь изначально, я ничего не стала менять, — признается Гермиона и кладет сумочку на прикроватный столик. — Впрочем, мне кажется, здесь вполне уютно. И мы наконец остались вдвоем хотя бы на несколько часов. Я очень счастлива сейчас, правда. Какая-то часть меня умерла вместе с исчезновением маленького Филиппа, но мое сердце ликует от мысли, каким мужчиной он стал.       Северус привлекает ее к себе и помогает снять пальто. Гермиона стаскивает с него черный свитер, одолженный у Драко и увеличенный в размере, нарочно долго расстегивает пуговицы на рубашке.       — Быстрее, — шепчет он хрипло. — Я существовал без тебя три года, но мне кажется, с ума сойду, если немедленно не прикоснусь к твоей коже.       Если очень хочется пить, следует утолить жажду, залпом выпив стакан воды, а не растягивать его по глоткам; так и они, бросив все попытки ласкать друг друга медленно и чувственно, переплетают тела, чтобы острый тягучий клубок накопившегося желания наконец распутался.       — Что такое? — с тревогой спрашивает Северус, заметив слезы в глазах Гермионы. — Я причинил тебе боль?       Она качает головой.       — Я просто не могу поверить, что не сплю. Знаешь, мне столько раз снился подобный сон, я даже просыпалась от того, что меня накрывало приятной волной. Я боялась, что будет больно, но все в порядке, не волнуйся.       Северус ложится рядом и изучающе проводит пальцами по маленькому шраму на ее животе.       — От операции?       Гермиона кивает.       — Мне было до ужаса страшно, а потом началось тяжелое восстановление. Некоторые очень пренебрежительно отзываются, мол, сама не родила, не мучилась, а по-моему, я еще больше намучилась после родов. Больно ходить, наклоняться, даже носить ребенка. Одно преимущество: для мужчины остаешься прежней, если ты понимаешь, о чем я.       Северус понимает. Эти несколько безумных минут были восхитительны, и он практически готов продолжать. Гермиона угадывает его мысли и, повернувшись к нему, оплетает ногой его бедро.       — Хочу тебя, — говорит она беззастенчиво и целует его, обнимает руками за шею. — Я хочу чувствовать тебя внутри, снаружи — словом, везде, быть в твоих объятиях, слышать, как ты стонешь... Я совсем не смущаюсь озвучивать свои желания, совсем одичала без тебя.       — Гм. Посмотрим, кто застонет первым. — Северус мягко проводит ладонью по ее телу, опускается вниз, дразнит пальцами ее бугорок наслаждения, с удовольствием наблюдая за реакцией. Она прикрывает глаза, шумно выдыхает, потом смотрит на него открыто, купаясь в наслаждении от его игры, облизывает губу, отчего Северусу становится тяжело дышать.       — Я сейчас... — задыхаясь, шепчет она.       — Не отводи взгляд.       Она вся трепещет под его руками, дрожит, но Северус вдруг прекращает ласки, переворачивает на спину и одним осторожным движением оказывается внутри нее, горячей и влажной.       — Еще, — требует Гермиона задыхающимся шепотом, потрясающе сжимая его изнутри, так что Северус все же не сдерживает стон, касаясь щекой ее разгоряченной щеки. — Пожалуйста, пожалуйста, мне так хорошо... Я так долго ждала тебя...       Они приходят к пику резко и одновременно, а после долгое время лежат в благословенной тишине, целуясь. Запах ее кожи дурманит сознание Северуса, вытесняя лишнее, оставляя в нем только долгожданное и выстраданное чувство пленительной близости любимого человека. Гермиона беззвучно плачет, и Северус губами собирает ее соленые слезы. Они проваливаются в теплую и кажущуюся бесконечной дремоту, которую вдруг нарушает странный вибрирующий звук.       Гермиона взволнованно приподнимается и на ощупь берет с тумбочки какой-то маленький квадратный аппарат.       — Мама звонит, — сообщает она негромко, к неудовольствию Северуса вылезает из постели и, обнаженная, подходит к окну, занавешенному кружевным тюлем. — Да? Слушаю... Что-то случилось? О, это ты, Филипп! Бабушка учит тебя пользоваться телефоном? Здорово. Мы с папой гуляем в Лондоне, вернемся с рождественским подарком. А вы там что делаете? Обсуждаете медицину? Отлично, я очень рада... До встречи!       Северус раздраженно закатывает глаза. Не успел Филипп привыкнуть к мысли, что находится в двадцать первом веке, как ему уже навязывают дурацкие маггловские аппараты.       — Гуляем в Лондоне? Серьезно? — скептически шепчет он, подойдя к ней и обняв сзади. За пеленой тюля на улице видны спешащие люди. — Ему не десять.       — Что я должна была, по-твоему, сказать? — Гермиона высвобождается из объятий и вдруг улыбается как чертенок. Огоньки страсти мелькают в ее карих глазах. — Раз уж мы выбрались из кровати... Думаешь, я три года бездействовала? Я читала много статей по одному вопросу и собираюсь приступить к практической части.       Она подталкивает его к креслу и опускается вниз. Все мысли до единой растворяются из сознания Северуса, будто он находится в каком-то параллельном, райском пространстве. Женщине необходимо запретить вытворять такие вещи, иначе ее мужчина будет следовать за ней по пятам, как послушный блеющий козлик.       — Мне надо в душ, — тяжело дыша, произносит Северус в изнеможении и едва не роняет голову на грудь от потрясающего ощущения опустошенности. Гермиона смотрит на него с любопытством, и он в своей любимой манере отвечает на ее немой вопрос: — Я очень надеюсь, что вы продолжите усердно изучать литературу по этой теме, миссис Снейп. Сто очков Гриффиндору.       Она весело смеется и, взяв его за запястье, почти бегом ведет за собой в ванную, где прохладный душ возвращает их обоих обратно к реальности, вырывая из мира притяжения тел.       Перед выходом Гермиона проверяет сумочку и, вынув бумажник, протягивает Северусу цветную маггловскую фотографию.       — Взгляни. Филиппу здесь три месяца. Ты узнаешь меня?       Северус не спеша рассматривает снимок: розовощекая пухленькая Гермиона в синем платье с заплетенными в косу волосами обнимает не менее пухлого младенца.       — Я по-прежнему жалею, что упустил эти моменты. Я не такой идиот, чтобы ожидать от женщины немедленного возвращения в прежнее состояние, как ты обо мне думаешь.       — Северус, ты сам на Ямайке четко дал мне понять, что я нравлюсь тебе такой, а другую Гермиону ты не примешь. Например, с меняющимся по десять раз за день настроением, плачущую и толстую, и особенно носящую твоего ребенка.       Северус внутренним чутьем угадывает, что раз она повторяет эти слова уже дважды, значит, они ее крепко задели. Значит, она совсем не верит, что он мог изменить свое отношение и опровергнуть свои же собственные глупые высказывания.       Он осторожно приподнимает ее подбородок.       — Прозвучит ужасно, но три года разлуки пошли мне на пользу, как и жизнь под одной крышей с сыном. Ты абсолютно права: я останусь таким же придирчивым к тому, как ты режешь златоглазки, я могу считать себя опытнее, могу сердиться — словом, вести себя скверно, я такой давно, не уверен, что из меня это можно выкорчевать или что ты хочешь это выкорчевывать, ведь принимаешь меня настоящим. Но я всем сердцем хочу, чтобы мы начали по-настоящему доверять друг другу. Я множество раз прокручивал в голове те сцены, что я устраивал, после которых ты плакала, а я был холоден и жесток. Я все еще держался за невидимым щитом, боясь открыться до самого конца. Но я пришел к выводу, что мое поведение оставило бы нас в тупике и развело в стороны. Я не верил до конца, что ты любишь меня так сильно, чтобы остаться со мной и терпеть мой характер. Я пытался оставить себе себя, хоть малую часть — того Снейпа, какого ты видела в Хогвартсе, чтобы при твоем исчезновении не истечь кровью до смерти, но... Я знаю теперь, что ты со мной навсегда. И я хочу стать мужем, с которым не борются характерами, но понимают с полуслова.       Гермиона произносит серьезно, без улыбки:       — Это сложно.       — Верно.       — Мы попробуем, я обещаю. — Она хочет забрать у него фото, но Северус прячет его в карман брюк. — Ты был прав в одном: мать из меня никудышная. Я совсем не успевала наблюдать за тем, как наш малыш растет. Я тоже многое упустила.       — Ты ни в чем не виновата.       — От этого ни капельки не легче. И еще страшнее при мысли, что Грейс жива, что Фабиан узнает о Филиппе. Ничего не закончилось, все только начинается.       — Только теперь ты не одна, — напоминает Северус успокаивающе. — Завтра я поеду в Министерство с тобой и Поттером, посмотрим, что думает Кингсли обо всей ситуации. А сейчас нам пора возвращаться на Гриммо, а то мы напоминаем подростков, которые не могут контролировать свои потребности.       — Сперва купим подарок, — настойчиво возражает Гермиона. — Предлагаю заглянуть в книжный, там обязательно что-нибудь найдется.       Северус приглушенно смеется, надевая свитер.       — Нисколько не удивлен выбору. Есть два места в городе, где тебя можно найти: книжный магазин и библиотека.       Вторая поездка на автомобиле кажется чуть менее страшной, чем первая, но когда они припарковываются у универмага Хэрродс, Северус сразу выбирается наружу. На большом плакате красуется венгерская хвосторога и надпись: "Встреться с ожившей сказкой, посети резервацию «Страна Оз»!"       — Наша новая реальность, — зловещим голосом произносит Гермиона. — Яксли открыла ящик Пандоры, магглы и маги теперь в одной лодке, но это ненадолго.       — Почему?       — Магглы уже начали вести охоту на магических существ.       Северус придерживает дверь, пропуская ее внутрь. В универмаге полно людей, пришедших сюда с самыми разными целями.       — Я столько раз гадала, пойдешь ли ты со мной в магазин игрушек. Мы с Роном провели здесь несколько часов, а я все время представляла, что со мной рядом ты, хоть и не верила, что это реально.       — Я бы пошел.       — Правда? — Гермиона берет его под руку. — Я купила ему здесь его обожаемую гусеницу, он с ней не расставался до вчерашнего дня.       Северус хмыкает.       — Вероника Блэк подарила ему серебряный медальон с гусеницей, никаких подробностей не знаю: от меня все скрывают. Но девочка явно целенаправленно идет к своей цели.       Гермиона с любопытством приподнимает брови.       — Вероника? Ей, должно быть, четырнадцать?       — Ей временно четырнадцать. Дело не в ней, дело в Филиппе: он считает себя недостойным счастья из-за смерти Джеммы. Боюсь, это рано или поздно станет реальной проблемой.       В книжном отделе они, конечно, жарким шепотом спорят о том, что больше понравится Филиппу: учебник для учащихся на первом курсе медицинского университета или художественная биография самых известных ученых, но в итоге покупают обе книги и просят завернуть их в красивую упаковку.       Празднование Рождества на Гриммо продолжается до позднего вечера, и родители Гермионы уезжают домой только ближе к полуночи, чем крайне раздражают Северуса. Мистер Грейнджер неловко пытается завязать с ним разговор, но он всем видом показывает, что абсолютно не заинтересован в появлении каких-либо отношений. Северус держится Малфоев и поглядывает на младшего сына Поттеров. Он чувствует то забытое ощущение тоски и одиночества, какое люди ощущают в толпе. Там, в доме в Аппер-Фледжи, они с сыном принадлежали друг другу, теперь же Филипп принадлежит другим.       — Ты останешься со мной и сегодня? — Филипп садится на кровать и широко зевает. Вид у него крайне довольный; пожалуй, таким он был до смерти Джеммы. — Я думал, вам с мамой хочется побыть вместе.       Северус строго смотрит на него.       — Не задавай неприличных вопросов. Какая книга понравилась тебе больше?       — Обе. — Филипп усталым жестом приглаживает волосы. — Бабушка с дедушкой тебя не приняли, насколько я понял. Они даже не хотели о тебе говорить.       — Логично. Главное, чтобы они приняли тебя, и насколько я видел, они тебя любят. Это все, что я хочу знать о них. Я никогда не питал иллюзии относительно их отношения ко мне, так что не бери в голову, тебя это не касается. Что интересного сегодня произошло? Ты научился звонить по этому дьявольскому аппарату, я полагаю?       — Он называется телефон. И устроен довольно просто. Надо только запомнить, какие картинки отвечают за нужные функции, вот и все. И еще я узнал много о медицине этого века, и знаешь, отец, это настоящие чудеса. Я представил себе, что смог бы спасти гораздо больше пациентов.       Северус бесшумно вздыхает.       — С одной стороны, ты безусловно прав. С другой — кто знает, что важнее в твоем случае: качество или количество.       Филипп ложится в постель и задумчиво смотрит в потолок. На тумбочке возле него лежат подаренные книги.       — Я удивительно приятно ощущаю себя в этом времени. Да, я люблю фехтование, и камзолы, и наш дом в Аппер-Фледжи, но здесь я чувствую, что смогу выполнить свое предназначение, а какое — не могу разглядеть, будто я брожу в густом тумане с вытянутыми вперед руками.       — Я рад, что тебе хорошо. Но чтобы помогать другим, необходимо сперва помочь себе и расправиться с Фабианом раз и навсегда. Спокойной ночи, сын.       Филипп засыпает быстро, но Северусу не спится несмотря на утомительный день. Поворочавшись, он в конце концов тихо выходит в коридор и поворачивает ручку двери соседней комнаты.       Гермиона сидит на ковре у камина, обнимая подушку, и неотрывно наблюдает за горящими поленьями, потрескивающими в тишине.       Северус опускается возле нее и касается плечом плеча.       — Я все думаю, любимый, над твоими сегодняшними словами. — Гермиона трется о него щекой как котенок. — И прихожу к выводу, что я ничем не лучше тебя. Ты был иногда жесток, а я считала, что ты используешь мои слабости против меня, и тоже боялась раскрываться до конца. Но ведь мы любим друг друга, и не думаю, что эта любовь ненастоящая. Нам в самом деле пора слышать, что говорит другой. Вот ты пришел ко мне, значит, не спишь, значит, на то есть причина.       — Возможно.       Гермиона смотрит на него серьезно.       — Северус, ты обещал говорить правду. Самое время начать.       — Хорошо. — Он приобнимает ее и вытягивает босые ноги к огню. — У меня осталось восемь дней, это во-первых. Если мы не успеем отправить Мракса на тот свет в течение недели, вам придется сражаться без меня, а я не хочу такое допускать. Впрочем, этот вопрос отложим на завтра: я сперва намерен выслушать положение дел и сориентироваться в ситуации.       — А во-вторых?       Он несколько минут молчит, собираясь с мыслями и буквально заставляя себя облекать чувства в слова.       — Я понимаю, разумом, что Филиппу правильнее остаться здесь хотя бы потому, что его не коснется история Каллодена. В противном случае его непременно заберут: король непреклонен в некоторых принципиальных для него вопросах, так что никакие связи не помогут. А здесь его таланту открыты все дороги, да и у него самого глаза горят и голова от восторга кружится. Но мне от этого больно. Я никого не люблю кроме тебя и сына, и сына за прошедшие годы я впустил внутрь себя, я видел в нем смысл моей жизни, как и в тебе, разумеется. Я горжусь им, я знаю, что он гораздо лучше меня. Но я не представляю, что мне придется расстаться с ним. Я до сих пор помню его заплаканное маленькое лицо, когда я лично нес его чужой женщине. Мне было так плохо, что я принял больше успокоительного, чем требуется. Думал, у меня сердце взорвется от горечи.       Гермиона заботливо гладит его по руке.       — Я все еще не до конца осознала, что не увижу моего мальчика с его любимой гусеницей. Я себе не разрешаю вспоминать его лицо — начинаю плакать. Самая главная задача родителей — сделать их детей счастливыми. А мы обрекли сына на одиночество и тоску. Про пытки в Тауэре я даже не зарекаюсь, ничего ужаснее придумать невозможно. Но Филипп тебя безумно любит. Он столько раз говорил о тебе сегодня к недовольству моего папы, что тот в конце концов оттаял, но, как я понимаю, слишком поздно.       — У меня нет времени на отношения с твоим отцом, Гермиона. Чем раньше мы расправимся с Мраксом, тем быстрее вернемся обратно.       На ее лице вдруг проступает отчаяние.       — Северус, ты же понимаешь, что я не смогу вернуться с тобой? Неделя — даже если мы покончим с Фабианом, я не имею права оставить все дела в таком состоянии хаоса и беспредела. Да, Гарри и Кингсли безусловно справятся, но отношения на мосту между магглами и магами зависят целиком и полностью от меня, мое исчезновение вызовет резонанс. Боже мой, почему все обязательно должно быть так сложно?       Северус ободряюще сжимает ее ладонь.       — Я предусмотрительно забрал у погибшей Андромеды маховик, так что у нас их целых два, невиданная нынче роскошь. Ты вернешься ко мне тогда, когда сможешь.       Ее глаза блестят от восхищения.       — Ты самый дальновидный и умный человек, которого я знаю.       — Но ты ведь вернешься ко мне?       — Боже мой, я люблю тебя, Северус, все, чего я хочу — быть рядом с тобой и знать, что с нашим мальчиком все в порядке. — Гермиона тянется к нему за поцелуем, но Северус с хитрой улыбкой опрокидывает ее на спину и тянет вверх тонкую шелковую рубашку. Раздевать женщину в двадцать первом веке определенно быстрее и удобнее. — С ума сошел, нас услышат...       Северус не глядя находит возле себя палочку и одним заклинанием запирает дверь, другим — использует оглушающие чары.       — Теперь тебя никто не услышит, — хмыкает он, намереваясь целовать и ласкать ее так долго, как ему вздумается.       ...Министерство изменилось в худшую сторону: раньше обстановка была сдержанной, даже старомодной, но настраивала на рабочий лад, теперь же магглы привнесли в нее излишнюю роскошь и нотку известной английской чванливости. В кафе появились кожаные кресла и вазочки с искусственными цветами, лестничные перила выкрасили в золотой цвет, внутри лифтов появились огромные зеркала для самолюбования. Даже кабинет премьер-министра утратил свой консервативный стиль благодаря смене владельца: он пахнет женским парфюмом и кремом для рук, а на стенах появились рисунки разных магических существ.       Кингсли несколько постарел и выцвел, но в целом выглядит неплохо для министра, недавно смещенного с должности и помогающего остальным держать ситуацию под контролем.       — Я долго ждал этого момента, — он по очереди пожимает ладони Северуса и Филиппа, который наотрез отказался оставаться на Гриммо. — Похоже, семья — это то, чего тебе действительно не хватало. Выглядишь лучше прежнего. Парень твой отлично сражается, сразу видно, чья школа.       Северус усмехается: Кингсли всегда умеет расположить к себе.       — Благодарю и предлагаю сразу перейти к делу. Есть известия?       — К сожалению, ребята Гарри выяснили, что Яксли все еще жива. Она очень плоха, на грани смерти, и Шарм не делает ничего, чтобы ее состояние улучшилось, хотя, полагаю, некоторые варианты у него есть. Сам он не выходит из своей комнаты, внутри нее находится лаборатория.       — А как себя чувствует Наземникус? — интересуется Гермиона нерешительно. — Проклинает нас всех?       Кингсли добродушно отзывается:       — Именно. Вопит, что нога его не ступит больше ни в Министерство, ни в дом на Гриммо ни за какие деньги. Разумеется, если предложить ему хорошую сумму, он тут же забудет обо всех клятвах, но с него хватит, и так натерпелся. Да и дважды на один крючок не попадаются. Нам необходим проработанный план.       Северус отрицательно качает головой.       — Предлагаю обсудить захват особняка Селвинов. И сделать это быстро, пока у Шарма не созрела какая-нибудь гениальная идея. Действуем на опережение. Все, что нам необходимо знать, это примерное количество противника. Если перевес сил не особенно огромный, стоит рискнуть.       — Согласен со Снейпом, — подхватывает Поттер, и Кингсли с Гермионой удивленно переглядываются. — Слушайте, наши сложные планы никогда не работают нормально, предугадать ничего не получится: информации о Мраксе слишком мало, чтобы просчитывать его ходы наперед. Зато мы отлично понимаем, что в его руках и маггловское правительство, а значит, жизни многих людей. В особняке же находятся все наиболее важные для Мракса сторонники. Захватим особняк, получим контроль над ним самим.       Кингсли с готовностью возражает:       — Их силы скорее всего перевешивают, Гарри, и довольно значительно.       — Полагаю, ты и Снейп стоят как минимум двух десятков вампиров? Да и я неплохо учился у лучшего мракоборца.       — Ты нам льстишь, Гарри. — Кингсли криво улыбается. — Я не спорю: мы опытны, но в этот раз имеем дело с очень хитрым соперником. Бездумно сложить головы мы всегда успеем.       Северус нетерпеливо поджимает губы. Бесконечное рассмотрение ситуации со всех сторон ни к чему не приведет, они только потратят драгоценное время. Шарм действительно непредсказуем, проще действовать его же методами.       — И что ты предлагаешь?       — Я не отрицаю захват, идея мне скорее нравится, но нам нужен, по меньшей мере, информатор. И он имеется: думаете, после битвы за Хогвартс и дружбы с Альбусом Гораций Слизнорт мог добровольно перейти на сторону нового сообщества? Разумеется, нет. Гораций! Ваш выход.       Одетый в зеленый пиджак и черные брюки Слизнорт неспешно появляется в дверном проеме: все это время он находился в приемной, и, вероятно, слушал их разговор. Он стал словно приземистее, на затылке появилась лысина, но шаг его по-прежнему остается твердым.       — Я так и знала, что вы на нашей стороне, — произносит Гермиона радостно, делая шаг ему навстречу. — Ведь профессор Дамблдор не мог в вас ошибиться, вы помогли Гарри с крестражами, а теперь рискуете собой ради магического мира. Я очень огорчилась, думая, что вы в самом деле перешли на сторону Шарма.       Слизнорт смущенно кашляет.       — Мисс Грейнджер...       Северус коротко произносит:       — Миссис Снейп.       — А! Вижу, Северус, вы зря время не теряли, девушка очень талантливая, я бы в ваши годы тоже непременно приложил все усилия, чтобы заполучить эту светлую голову, — Слизнорт добродушно посмеивается. — Не настолько интуитивна, разумеется, как мистер Поттер...       — Мистер Поттер варил вам зелья сугубо по моим подсказкам в старом учебнике, — раздраженно отвечает Северус, и Поттер смеется. — Ничего смешного, между прочим: выдавать чужие знания за свои и еще принимать за это похвалу — высшая наглость. А потом вы говорите, что не похожи на своего отца.       Поттер фыркает.       — Началось. Давайте я напомню вам, как вы провалили важное задание Дамблдора научить меня окклюменции?       — Провалил, не спорю. Во-первых, вы сопротивлялись как могли, во-вторых, мы с вами все делали неправильно, но об этом некогда рассуждать. Какая обстановка в особняке?       Слизнорт почесывает затылок.       — Сложно сказать. Шарм не выходит из своей лаборатории, Яксли лежит в своей спальне и истекает кровью. Думаю, ей осталось недолго: пуля, скорее всего, сделана из материала, убивающего вампира, но поскольку вы попали не в сердце, Гермиона, и учитывая силу Яксли, ее смерть не стремительна. Однако особняк хорошо охраняется: внутри находятся около тридцати вампиров, несколько целителей из Мунго с этими ужасными татуировками и прочие друзья Шарма, включая нашу прекрасную Долорес Амбридж.       Поттер невольно потирает ладонь.       — Следовательно, прорваться внутрь — задача в самом деле непростая. Однако мы можем сперва выдвинуть Шарму свои условия, вы их передадите, а сами прикинем план нападения. Мы все готовы сражаться, причем в любой момент, и даже с такой расстановкой сил имеем шанс победить, если разыграем карту внезапности.       Гермиона с сомнением замечает:       — Я бы все же попробовала найти Беату до того, как мы решимся на захват Фабиана. Возможно, она что-то знает, что пригодится нам в борьбе. Гарри, ты можешь попросить кого-то из мракоборцев попытаться выйти на нее? Кто у вас специалист по поиску? Револьвер поможет, я уверена. Он явно хранит память прикосновения.       Поттер утвердительно кивает, но не успевает ничего ответить, потому что дверь кабинета распахивается, и на пороге возникает Артур Уизли вместе с сыновьями: Биллом, Чарли, Джорджем и Рональдом. Последний сперва таращится на Северуса как на призрака, затем презрительно морщится и отводит взгляд.       — Мы не останемся в стороне, — Артур приветственно кивает Северусу. — Прошу прощения за такое внезапное появление: я только узнал из письма дочери, что у вас здесь происходит. Перси все еще на стороне Мракса, а я не оставляю надежды вытащить его оттуда. Молли места себе не находит уже очень давно. И кстати, Гермиона, там в Атриуме несколько гоблинов пытаются получить разрешение на личную встречу с тобой.       Гермиона вздыхает.       — Придется спуститься. Рон, сходишь со мной?       Северус провожает их недовольным взглядом, потом поворачивается к Слизнорту.       — Как вы считаете, Гораций, особняк сдастся или будет стоять насмерть?       — Уверен, что легко сдастся при получении определенных гарантий. Но они должны звучать весомо. Шарм не отступит, но он совсем не волнуется, словно заранее знает, что случится. Меня беспокоят заложники из числа магглов. У них жена премьер-министра якобы в гостях, но за ней пристально наблюдают. Если она пострадает, нашему миру подпишут приговор. Венгерская хвосторога уже мертва, слышали?       Кингсли хмурится и молчит.       — Маггловская пресса вовсю кричит о невероятных созданиях и о том, насколько они опасны. В Лондоне огромное количество иностранных журналистов. Ситуация выходит из-под контроля, нам необходимо возвращаться к правилам Статута, — напористо говорит Артур.       — Существование драконов вообще находится под угрозой, мои румынские коллеги в панике. — Мрачно заявляет Чарли. — И поверьте, драконы — только начало. Придется работать на два фронта: с магглами и с Шармом, но начинать надо прямо сейчас. Гоблины крайне встревожены, оборотни уже поднимают головы, а если их всех разозлить, начнется нешуточное противостояние. Мы упустили время и уже проигрываем.       — Оптимистично, — замечает Северус. — Нам нужна Гермиона. Она наверняка знает о заклинании массового забвения, которое случайно вычитала в древнем фолианте при подготовке к экзамену по истории магии.       Вернувшаяся уже без Уизли Гермиона заявляет, что о таком заклинании не слышала, но уверена, что подобное найдется, и Северус усмехается, вспоминая ее сосредоточенное лицо на уроках. Встреча никак не заканчивается: предложений слишком много, но все они выглядят сырыми и непроработанными, однако решение непременно нужно принять. Филипп большую часть времени молчит, разглядывая присутствующих, и Северусу кажется, что в голове его зреет некая отвратительная идея, но решает не расспрашивать его при всех. Он негромко произносит, уловив короткое мгновение тишины в бесконечных препираниях Кингсли и Артура:       — Предлагаю разделиться: мы с Поттером и Кингсли займемся Мраксом, остальные — магглами и существами. Выставьте охрану у Вестминстерского дворца, у резервации, а еще лучше — закройте ее для посетителей под любым благовидным предлогом и ждите. Будьте готовы сражаться со сторонниками Шарма, чтобы защитить магглов. Раз мы откладываем непосредственно захват, тогда наша основная задача — выманить Фабиана из особняка и поймать его в магическую ловушку: я думаю, мракоборцы представляют, как она работает. Все остальное безусловно важно, но вторично. Черт его знает, как Фабиан влияет на чужие умы.       — Вы настолько мне доверяете? — в голосе Поттера звучит насмешливое удивление.       — Присмотрю за вами одним глазом. Десять вам или тридцать, суть для меня не меняется. — Северус бросает взгляд на Слизнорта. — Гораций, вы как верный сторонник отнесете Фабиану каплю крови моего сына и предложите встретиться в церкви святой Этельдреды завтра в полдень. Знаю, рискованно, но нам надо непременно выкурить лису из норы. Кроме того, я полагаю, что он уже сам угадал всю правду о Филиппе: палочки редко лгут, если Филипп чувствовал необычное покалывание, его не мог не ощутить Фабиан. А вы, Артур, займитесь обеспечением безопасности магглов и одновременно контролируйте их действия, нам нельзя допустить обострения положения.       Гермиона отводит Северуса в сторону и тихо произносит:       — Мне придется съездить в Гринготтс с Биллом. Тебя я взять не могу: как ты помнишь, гоблины не любят незнакомцев. Поскольку Косой переулок теперь видим для магглов, у всех появились проблемы, но особенно у гоблинов: волшебное золото привлекает многих. Я вернусь через два или три часа, не беспокойся.       Северус, разумеется, крайне не одобряет идею отправляться в Гринготтс без него, но, во всяком случае, она будет не одна. Биллу он доверяет, как и Артуру, считая их наиболее серьезными членами семьи Уизли. С Чарли он практически не знаком, но люди, работающие с драконами, скорее всего ответственны и осторожны.       Посреди опустевшего кабинета с громким хлопком возникает Кикимер и истошно вопит, подбегая к Гарри и дергая его за рукав:       — Хозяйке плохо, хозяйка упала и кровь идет! Беда, беда, мастер!       ...Поттер широкими шагами расхаживает по гостиной, делая неровные круги, пока Филипп осматривает Джиневру, лежащую без сознания в спальне. Астория и Драко берут на себя развлечение детей, Тедди Люпин с угрюмым выражением лица сидит в кресле с ногами, читая книгу. Кикимер, что-то беззвучно причитая, сгорбившись сидит у края дивана.       — Все будет в порядке, Поттер, — произносит Северус необычно мягко для самого себя, параллельно думая о том, что Гермиона вернется из Косого переулка еще не скоро. — Поверьте, Филипп сделает все, что в его силах, а если я понадоблюсь, то тут же приду на помощь.       — Вы не понимаете. Это все из-за меня! — Тот взъерошивает волосы и в отчаянии останавливается посреди гостиной. — Я вечно думаю о том, что страдают и погибают люди, я хочу всех спасти, а то, что Джинни переживает за меня, забываю.       — Считаете, что если люди умирают, они делают это из-за вашего недосмотра?       — Вроде того. Вспомните, сколько человек погибло из-за меня за все годы борьбы с Воландемортом.       — Вам надо оставить потери в прошлом, Поттер. Я не призываю вас бросить работу, но вам пора понять, что члены Ордена Феникса и прочие погибшие умирали не за вас. Они умирали за свои идеалы, и вы для них тоже были одним из идеалов. У нас же с вами мотивы борьбы были несколько иными. Точечными. Вы видели в этом личную трагедию, потому что она и была вашей личной трагедией. В той борьбе всегда были вы сам против Реддла, для остальных же это был свет против тьмы.       Поттер садится рядом с ним и низко опускает голову.       Северус еще мягче произносит:       — Какой бы понимающей ни была ваша жена, она в первую очередь женщина и мать, Поттер. Она готова терпеть ваше геройство, потому что понимает природу вашей потребности спасать всех вокруг. Но может наступить время, когда спасать придется ее саму. Будьте осторожны.       Поттер закрывает лицо ладонями.       — Вы правы, — глухо отвечает он. — Спасибо.       — Угрозы потери ребенка нет. — Филипп заглядывает в гостиную спустя несколько минут напряженной тишины, и Поттер сразу вскакивает на ноги. — Но тете нужен отдых и покой, желательно хотя бы завтрашний день провести в постели. И не поднимать на руки детей, иначе кровотечение снова откроется. Пусть побережет организм.       — Она пришла в себя?       — Да. И сразу же сказала, что две прошлые беременности проходили иначе. Вероятно, вы ждете девочку, но наверняка сказать сложно.       — Мы хотим назвать ее Лили, — негромко произносит Поттер и поспешно направляется к дверям.       Северус слабо улыбается, задумчиво глядя перед собой.

Филипп

      Филипп просыпается от звуков скрежета когтей по стеклу и сонно приподнимается на постели. Отца нет, только чуть смятая простыня и откинутое одеяло напоминают, что они ложились спать одновременно.       Он босиком проходит к окну по пушистому ковру и поднимает раму вверх, впуская дрожащую птицу и отвязывая от лапки письмо. Он знает, от кого письмо, хотя оно даже не подписано.       У гениальных людей зачастую красивый ровный почерк, и Фабиан не стал исключением.       "Моему брату" — гласит надпись в самом начале послания, свернутого в крошечный свиток.       "Ваша кровь идентична моей. Вы и я — неразрывно связаны. Приходите в особняк завтра в полночь. Я обещаю, что не причиню вам вреда, но самое главное: я не причиню вреда вашим близким. Я счастлив, что наконец увижу вас".       Филипп прячет письмо под подушку и некоторое время неподвижно лежит поверх одеяла, глядя на тусклый свет фонаря, пробивающийся сквозь неплотную штору. Отец, конечно, сейчас вместе с матерью — он слегка краснеет при этой мысли — и их не стоит тревожить. Лучше, если отец вообще пока не узнает об этом письме, потому что хочется принять самостоятельное решение.       Филипп машинально закладывает руки за голову, как делает, когда размышляет лежа в постели. Двадцать первый век — его век по праву рождения, неважно, что он появился в теле матери два с лишним столетия назад. Научный и технический прогресс притягивают его к себе огромным магнитом, и в глубине души он понимает, что возвращение в восемнадцатый век дастся ему с трудом. Завтра бабушка и дед обещали показать ему современную больницу, и он ждет наступления утра с тайным предвкушением.       Если бы только отец мог остаться в этом веке! Впрочем, если бы и смог, он предпочел бы вернуться назад, в уютный дом в Аппер-Фледжи, к Констанции и жмырам, к своей аптеке и посетителям. Двадцать первый век выплюнул его, прожевав, и теперь, несмотря на все уважение и восхищение, оказываемое ему прочими волшебниками, отца не интересуют никакие возможности преуспеть в этом времени. А мать, скорее всего, последует за ним.       Впереди снова бледным, но разгорающимся огоньком на маяке сомнений его ожидает сложный выбор. Шагать вперед одному, но знать, что путь выбран верно, или оставить мечты, удовлетвориться малым, открыть скромную практику в их бывшем с Джеммой доме и видеться с родными каждый день. В детстве он ни о чем другом не смог бы и мечтать. Его родители живы, счастливы и здоровы.       Но внутри него шевелится червяк честолюбия и, возможно, немного тщеславия, червяк, питающийся его любопытством к своим собственным способностям. И этот червяк не даст ему спокойно спать — да и кто устоит перед подобным искушением? Наверное, тот, кто уже ничего не жаждет. Но Филипп понимает, что жажда только нарастает внутри него, и если он не утолит ее, то будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.       И в первую очередь он считает необходимым встретиться с Фабианом, чтобы найти ответы на мучающие его вопросы, недоступные никому другому.       Спустившись в кухню за водой, Филипп застает там дядю Гарри, сидящего у нагретой кухонной печи со стаканом подогретой ромашковой настойки. На блюдце перед ним лежит недоеденный тыквенный кекс. Увидев Филиппа, он выпрямляет спину и приветливо спрашивает:       — Не спится?       — Я получил письмо от Фабиана.       Гарри сразу отставляет стакан в сторону.       — Что он хочет?       — Встретиться со мной лично в особняке.       — А ты что думаешь на этот счет?       — Я не знаю. — Филипп садится напротив него на жесткий высокий табурет и опирается локтями о стол. — Отец, разумеется, запретит мне даже заикаться о встрече, но это не его сражение, а мое.       — Верно. Снейп еще не знает о письме?       Филипп качает головой.       — Он у мамы.       — Понимаю.       — Фабиану нужен только я, никто другой. Если я приду к нему сам, никто не пострадает.       — Ты не знаешь наверняка. Люди вроде Фабиана абсолютно беспринципны, их решения меняются в зависимости от ситуации, а обещания обманчивы. — Гарри поднимается и ставит стакан в раковину. — Но я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Когда-то я оставил всех друзей и ушел навстречу человеку, который убил моих родителей и долгие годы пытался убить меня, который истязал дорогих мне людей. И я знал, что иду умирать, но также знал, что моя смерть остановит его — или хотя бы поможет остановить. Никто не мог бы сказать точно, что случится, если Воландеморт убьет меня, даже сам Дамблдор. Мы с тобой оба связаны с Мраксами, этого не отнять. И я абсолютно согласен с тем, что этот поединок — твой и ничей другой.       Филипп задумчиво потирает виски.       — Значит, вы не испугались и пошли навстречу судьбе.       — Думаю, мне было до чертиков страшно, просто времени на осознание страха не нашлось, я, скорее, испытал некое облегчение и даже опустошенность, поняв, что должен умереть, я дошел до черты. Кроме того, одно я твердо знал: с противостоянием нужно покончить навсегда.       — Я чувствую то же самое. Словно все внутри меня ждет этой встречи, чтобы оставить ее наконец позади, и я смог пойти дальше... Если я... Если удача улыбнется мне, узел с Фабианом разрубится, и я все же решусь остаться в двадцать первом веке, вы поможете мне освоиться? Я имею в виду, в магическом мире.       Лицо Гарри светлеет. С неподдельной искренностью он восклицает:       — Конечно! Ты ведь мой крестник, Филипп, и мой дом всегда открыт для тебя, я весь в твоем распоряжении, если возникнут трудности или просто захочется поговорить, да и комната для тебя обязательно найдется при необходимости. Меня все знают, да и твоего отца тоже, а связи в наше время очень важны. Только помни: если в вашем с Мраксом противостоянии возникнет момент — ты или он, жизнь или смерть, — выбирай жизнь, не отступись от нее. Самопожертвование в твоем случае ничего не изменит.       Филипп коротко кивает, понимая, что именно такой разговор ему был необходим, чтобы собраться с духом.       — Я, конечно, поражен тем, как складывается ситуация. Я думал, мы окажемся в водовороте войны, а наш противник не предпринимает никаких видимых активных действий.       — Разделяю твою озадаченность. — Гарри зевает, не утруждаясь прикрыть рот ладонью. — Такое ощущение, что мы стоим на одной из нитей паутины и скоро неизбежно окажемся в центре, где нас ждет паук. Новое сообщество практически все проворачивает руками магглов, нашептывая им идеи. Очень умно. Действительно, каждый находится на положенном ему месте, никакой тирании, только справедливость — как они и обещали, они стали своими, пока мы пытались разглядеть их истинные мотивы. А мы все — неудобная и опасная оппозиция. Избавятся от нас — вступят в дивный новый мир благоденствия.       Филипп чертит на столешнице невидимые фигуры. Его начинает одолевать сон.       — Я так понимаю, что сперва Фабиан не поддерживал отмену Статута, но теперь его не сильно беспокоит судьба магических существ, скорее, их исчезновение только усилит его положение.       — До чего сложный тип этот Мракс. С его родственником все было предельно понятно. Агрессивный психопат с одной-единственной целью: убить меня. А что там в голове у Шарма... Реддла никогда не любили, и он вырос без любви, он жил озлобленным и пытался всю жизнь отомстить за свое несчастливое детство. Но Шарма вырастили женщины, одна из них любила его, другая любила в нем будущее величие. Он не был одинок, он не был один против всего мира. И вообще, какой нормальный злодей назовет себя Шармом? Вот что меня настораживает.       — Он ведет себя так, словно не боится проиграть, не допускает даже мысли?       — Именно. Ему нечего терять, вот что страшно. Он у себя один. — Дядя Гарри задумчиво постукивает пальцами по щеке. — Ладно, уже почти два, а мистер и миссис Грейнджер забирают тебя в девять. Пора спать, крестник.       Отношения бабушки и дедушки к отцу втыкают в сердце Филиппа маленькую занозу. Отца он боготворит, прекрасно видя все его недостатки, как отчетливо видит и свои, а некоторые из них у них и вовсе общие. Но если бабушка еще старается смягчиться и принять выбор дочери, то дед настроен воинственно и не собирается скрывать свои чувства.       — Отправим тебя на курсы вождения, если останешься с нами, — миролюбиво произносит дед после просьбы Филиппа не называть отца "этот тип", а звать его по имени. — Тебе понравится, обещаю. Все девчонки твои будут.       — Без машины нынче сложно, — поддерживает бабушка, оборачиваясь на задний ряд сидений. — Ты пристегнулся? Молодец. Во сколько нам нужно вернуться?       — К одиннадцати. — Филипп смотрит в окно, на мелькающие разноцветные вывески, на прохожих: женщин в странных нарядах, мужчин, детей, другие машины, светофоры — он выучил это слово, пока они ехали в Министерство. Жизнь выглядит суетливой, полной движения, мчащейся в неизвестность, неизбежно захватывает в свой водоворот, побуждая мчаться вместе со всеми.       Бабушка с гордостью представляет его главному врачу как своего троюродного внука, только начинающего путь в медицине, и просит провести небольшую экскурсию по больнице. Они с сэром Грегори Бейлом давние друзья, так что тот охотно соглашается выполнить просьбу, хватко пожав Филиппу руку и заявив, что человек, вступающий на медицинское поприще, обладает недюжинной храбростью и самоотдачей.       "Бридж Хоспитал" поражает Филиппа до глубины души. Оборудование, неизвестное, но потрясающее своими возможностями, напрочь вытесняет из его головы все мысли о Шарме, а количество отделений и названия врачебных профессий удивляют его своей узкой специализацией.       Долгие минуты Филипп стоит у стекла, завороженно наблюдая за ведущейся операцией на открытом сердце, затем они проходят в гинекологическое крыло, где Филиппу демонстрируют новый аппарат ультразвукового исследования — он несколько раз твердит благоговейным шепотом это словосочетание — и показывают на экране уже сформировавшийся плод, а после переходят в терапевтический корпус, и сэр Бейл на ходу рассказывает о способах лечения и восстановления после операций и травм.       — У нас есть программа оплаты обучения, если потом вы решите стажироваться у нас, — говорит сэр Бейл на прощание, довольный произведенным на Филиппа впечатлением. — Мы с Джин стараемся помогать друг другу, да и Ричарда я знаю сто лет, так что с удовольствием приму вас под крыло. Будете учиться в Лондонском университете королевы Марии, там дают отличное фундаментальное образование, на старших курсах начнете подрабатывать у нас, а после устроитесь дипломированным специалистом. Подозреваю, вы уже занимаетесь медициной, но в наше время эта сфера такая громадная, что потратите добрых лет пять, чтобы вникнуть в суть, и еще два, чтобы начать полноценно трудиться. Упорство, друг мой, самое главное в нашем нелегком и ответственном деле.       — У нас еще есть сорок минут до одиннадцати, — замечает бабушка, когда они садятся обратно в машину на специальной площадке с разметкой перед больницей. — Давайте заедем в кондитерскую, выпьем чай втроем. У вас на Гриммо слишком много гостей, а я бы хотела посидеть в непринужденной атмосфере. Если и припозднимся, ничего страшного не случится.       — Лучше вернуться вовремя, — возражает Филипп, думая о реакции отца. — Иначе нас хватятся, а обстановка очень непростая.       — Знаю. — Бабушка устраивается поудобнее на сидении. — Я просто устала бояться.       Они располагаются в небольшом уютном кафе недалеко от Гайд-парка и заказывают чайник черного чая с чабрецом, сконы, баттенберг, булочки Челси и йоркширский пудинг. Филипп пробовал только пудинг, но настроен познакомиться с современными сладостями не питая к ним особенной страсти.       — Никак не могу привыкнуть, что женщины так откровенно одеты, — негромко произносит он, когда официантка, записав заказ, уходит за стойку.       — Откровенно? Милый мой, да она наглухо спрятана под платьем и плотными колготками, — дед насмешливо фыркает. — Тебя ждет море удивительных открытий. Например, пляжи Брайтона в солнечную летнюю погоду.       — В том времени, где я вырос, увидеть женскую щиколотку — уже огромный успех и даже немного скандально. Платья такие огромные, что и туфельку порой не увидишь.       — Сочувствую.       — Нравы у нас, разумеется, испортились. Женщины и мужчины свободно живут вместе без брака, и их никто не осуждает. Наоборот, подобное поведение одобряют и даже советуют узнать друг друга поближе до вступления в официальные отношения. — Бабушка вздыхает. — Безобразие, разумеется, но женская эмансипация привнесла свои правила.       — Но жить вне брака — грех. — Филипп смотрит на нее недоуменно. — Разве никто не заботится о своей духовной жизни?       — Капитализм давно сожрал всю духовность, друг мой. Теперь сердцами правят другие идолы. — Дед бросает взгляд на утреннюю газету. — Вон, опять про свой Ирак трещат. Дураков из нас делают!       Бабушка чинно нарезает принесенные угощения и предлагает им погрузиться в чаепитие. Филипп находит булочки вполне вкусными, сконы — немного суховатыми, а пудинга и баттенберга съедает по две порции.       — Как тебе "Бридж Хоспитал"? — ненавязчиво интересуется бабушка, поблескивая глазами.       — Боюсь, я пока даже не готов ответить что-то вразумительное. — Филипп вытирает пальцы салфеткой. — Я в таком невообразимом восторге, что боюсь захлебнуться. Знаешь, такое острое, щемящее чувство радости и одновременно грусти. Я все больше понимаю, где мое место, а это подразумевает разлуку с родителями, расставание навсегда.       — Рано или поздно дети улетают из гнезда, — бабушка треплет его по руке. — Твоя мама упорхнула в другой век, оставив нас только гадать, что с ней. Ох как мы волновались! Но привязывать к себе детей — неправильно. Ричард со мной не согласен, но я считаю, что родительская любовь — бескорыстна и естественна. Дети появляются не для того, чтобы обслуживать нас всю жизнь и сидеть подле нас. Гораздо приятнее видеть их счастливыми, нашедшими себя, состоявшимися личностями. Конечно, приятно, если они навещают хотя бы пару раз в месяц и звонят иногда, но, если им хочется покорять горизонты, эгоистично вызывать в них чувство вины, лишь бы они остались рядом. Мы грустим, да, но в то же время счастливы. А теперь у нас есть ты, мой милый мальчик, а у тебя есть мы.       — Я всегда знал, что роман с этим рыжим недотепой долго не продержится, — ворчливо замечает дед. — Мужчина в магазине игрушек!.. Джин права, не бывает худа без добра. Решишь остаться — у Гермионы квартира в Мейфере есть. А первое время у нас поживешь, если захочешь.       Филипп не находится с ответом. Чтобы принять окончательное решение, он должен поставить точку в борьбе с Шармом и выяснить о себе всю правду. А потом — выдохнуть.       ...Фабиан, разумеется, отвечает молчанием на предложение встретиться в церкви, так что в особняке на Гриммо повисает напряженное ожидание. Кингсли, прибывший к полудню, предлагает переходить к планированию захвата, попутно рассказав, что все магические существа удалены из резервации и находятся в безопасном месте, однако магазин волшебных палочек в Косом переулке подвергся нападению неизвестных магглов.       — Мы едва успели потушить начавшийся пожар. — Кингсли вытирает лысину. — Несколько палочек не удалось спасти, к сожалению. Виновников поймали, но сомневаюсь, что их накажут. А на час позже Артур задержал троих при попытке уйти от мадам Малкин с мантиями, не оплатив их. Настоящий сумасшедший дом.       — К счастью, у них не было оружия, — добавляет мистер Уизли. — Но сквернословили они очень громко. Я половину ругательств не знал.       — Я получил сову от Питерса. — Гарри озабоченно хмурится. — Он ранен при попытке не допустить вампира к премьер-министру, так что находится в Мунго. Наши ряды редеют.       Филипп переводит взгляд на отца: тот стоит возле матери, касаясь рукой ее руки, и плотно сжимает губы. Да, безусловно, в его темных глазах читается одно желание: устранить Фабиана, и он почему-то считает, что эта задача лежит на его плечах.       Мама же выглядит до сих пор немного потерянной: хоть они и разговаривают много, но в ее голосе часто слышатся неуверенные нотки. Она помнит его двухлетним малышом, а ко взрослому не понимает, как подступиться, и оттого у них иногда возникают неловкие паузы. Филипп же, напротив, старается понять ее, ее характер, ему хочется ощутить материнскую нежность, которой он был лишен в детстве, но в итоге он приходит к выводу, что им просто нужно время и все постепенно образуется. Невозможно за три дня восполнить упущенное за годы.       — Наступаем завтра на рассвете составом из двадцати человек, остальные продолжат приглядывать за магглами, — заявляет Кингсли, обводя присутствующих сосредоточенным взглядом.— Драко, ты с нами?       Малфой поднимает голову, выбираясь из своих мыслей. Филипп знает, о чем он думает каждый день: о возможности спасти свою жену. Да, именно поэтому дядя Гарри прав: выбрать жизнь, не смерть, он способен спасать, а значит, не имеет права оставлять других без надежды. Случай леди Астории сложный, невероятно сложный, замешанный как на древнем магическом ритуале, так и на каких-то особенностях самого организма. Они с отцом уже обсуждали рецепты сложных зелий, которые помогут выявить проблемы, но по понятным причинам не приступали к их приготовлению.       — Да, — глухо отзывается Драко. — Я наконец знаю, за что сражаюсь. Даже если мне придется сражаться с моим собственным отцом.       — А на Беату твой Роули не вышел? — Мама нервно переступает с ноги на ногу, глядя на Гарри. — Совсем никаких следов?       Тот в ответ только разводит руками.       — Плохо, — мрачно отмечает отец. — Ее внезапное появление спутает нам карты. Впрочем, выхода нет. Поттер, вы берете с собой мантию-невидимку и остаетесь под ней, пока я не дам другую команду, вам все ясно? Отлично. А мы попробуем найти хотя бы десяток пистолетов и пули к ним. Магглы грабят Косой переулок, мы ограбим их в ответ: разумеется, бесшумно и незаметно.       Мама смотрит на него недоверчиво.       — Мерлин, зачем тебе пистолеты?       Вместо ответа отец вынимает из кармана брюк крошечную пробирку.       — Кровь сирены, дамы и господа, имеет самые разнообразные свойства. Сильный концентрат убивает дракона за две минуты, средний — блокирует магические свойства и способности, слабый — обездвиживает. Теоретически.       Кингсли усмехается.       — У меня два вопроса. Первый: где ты раздобыл кровь сирены, если они и в магическом мире давно считаются исчезнувшими, а второй: почему теоретически? И каким образом мы проверим теорию?       — Гермиона сейчас тебе расскажет, что стоит полагаться на то, что написано в древних фолиантах, а я прочел их достаточно, прежде чем починить маховик. Вряд ли статьи в них написаны для красного словца. В годы их написания откровенная ложь уничтожила бы репутацию автора.       Мама сердито скрещивает руки на груди.       — Ты насмехался над моей верой в учебники и справочники, а теперь предлагаешь им доверять. Потрясающе!       Отец осторожно отвечает:       — Я пересмотрел свое отношение к наиболее надежным источникам...       — Надежным! Следовательно, мои источники не входят в этот список. Да, продолжай, продолжай, я внимательно слушаю. — Она обиженно насупливается. — Хочешь сказать, этой пробирки хватит на всех врагов?       — Этой пробирки хватит на целый Лондон. — Отец довольно хмыкает. — Остается решить: мы хотим убить противников или обезвредить их. Решение за главой отдела мракоборцев и министром.       — Обезвредим и отправим в Визенгамот, — кивает мама, взглянув на Гарри. — Судей осталось мало, но дело не такое сложное, разберутся. Убивать без суда и следствия противоречит любым моральным нормам, Северус. И я не представляю, где найти оружие. Кроме того, кто из присутствующих в этой комнате умеет стрелять кроме тебя и Филиппа? За три года я утратила навык, да и пистолеты здесь совершенно другие.       Мистер Уизли смущенно покашливает в сжатый кулак.       — Я помню один большой магазин на углу Оксфорд-стрит. Отправимся немедленно, возьмем, что потребуется, а потом просто вернем владельцу.       — Звучит как идеальное преступление, Артур, — Кингсли одобрительно похлопывает его по плечу. — Предлагаю попробовать провернуть этот весьма сложный трюк. А оставшийся день и вечер используем для длительной тренировки в Министерстве, в зале, где занимаются мракоборцы. Ребята все опытные, навыки схватывают на лету, если что, подстрахуют друг друга магически.       ...Филипп бы с удовольствием дал занятие по фехтованию, но стрелять из нового оружия ему тоже безумно нравится: револьвер совсем преобразился, стал легким и бьющим невероятно четко. Блэк бы только позавидовал им: никакого пороху, никакой возни с чисткой, все предельно просто и удобно.       — Меткость — твое второе имя, — замечает отец, рассматривая следы от попаданий на щите. — У Поттера тоже неплохо получается, к удивлению. А вот Кингсли слегка штормит. Но в целом мракоборцы справляются, и я думаю, что им в принципе полезно получить навык обращения с маггловским оружием.       — Я попала в яблочко всего трижды, — жалуется мама, подходя к ним и убирая за ухо прядь волос. — Стоило, конечно, продолжать тренировки, но времени на них совершенно не было, да и кто мог вообразить, что ты выдумаешь такой ход.       Отец смотрит на нее сурово и холодно произносит:       — Ты не участвуешь в захвате, Гермиона, и это не обсуждается. Слышишь меня?       — Северус...       — Я не смогу сосредоточиться, думая одновременно о вас обоих.       — Филипп, хоть ты скажи ему, — умоляющим тоном произносит мама. — Хотите, чтобы я с ума сошла на Гриммо, не зная, что с вами происходит?       — Отец прав. Не стоит подвергать себя опасности, — тихо отвечает Филипп, и мама топает ногой от отчаяния. — Фабиан любого из нас превратит в мишень и объект для шантажа. Ты же не хочешь, чтобы мы выполняли любые его приказы, лишь бы он не убил тебя?       — Вылитый отец, просто вылитый, — мама раздраженно закатывает глаза. — Сил нет с вами обоими бороться!       И она, круто развернувшись, уходит в противоположный угол зала, где Гарри о чем-то разговаривает с седым худощавым мракоборцем, отдаленно напоминающим Леннокса.       Вечером они втроем располагаются в спальне еще ворчащей матери, чтобы провести немного времени вместе перед завтрашним днем. Филипп, вздрогнув, замечает, что часы на каминной полке уже показывают десять, и у него остается лишь два часа на последние раздумья.       Отец устало ложится на ковер и подкладывает под голову подушку, глядя на камин отсутствующим взглядом. Он одновременно с ними, в комнате, — и в своих мыслях. Мама садится подле него и убирает прядь волос с его лба.       — Северус, пожалуйста, я боюсь, — жалобно произносит она. — Скажи мне, что ты не собираешься вытворять никаких невообразимых подвигов.       — Я ничего не обещаю. Постараюсь обойтись без геройской смерти.       — Я не для того ждала тебя так долго и мучительно, чтобы потерять, — говорит мама шепотом. Филипп с некоторой дрожью наблюдает за ними, впитывая красочную картину, запоминая, чтобы потом ярко видеть перед собой: отец и мать вместе, и они любят друг друга. — Я не разрешаю тебе умирать.       — С тебя станется — не разрешать подобные вещи. — Отец откровенно любуется чертами ее лица. — Ты за мной в ад спустишься, если понадобится, и наведешь там свои порядки. Не беспокойся, Гермиона, я не затем проделал такой путь, чтобы оставить тебя в одиночестве, но ты сама понимаешь: мы не умеем предсказывать судьбу. Однако у нас есть Филипп. Сын, ты рассказал матери, как тебе удалось создать портал в доме, где магия невозможна?       Филипп качает головой.       — Не успел.       Мама заинтригованно поворачивается к нему, и Филипп, вдруг повинуясь внутреннему желанию, растягивается на ковре и кладет голову на ее колени, будто ему пять или шесть лет.       — Я просто решил, что мне непременно нужно создать портал, и он создался, хотя я и ощутил некое сопротивление магии. — Кончики маминых пальцев гладят его волосы, касаются уха. — Неужели так проявляется моя избранность?       — Скорее всего. Магический потенциал обязательно стоить раскрывать, — решительно заявляет мама. — Я бы обратилась к профессору Макгонагалл или поговорила с портретом Дамблдора, они подскажут, с какой стороны подступиться. Способности и талант — только одна сторона монеты, вторая — упорство и постоянная практика.       Отец болезненно морщится.       — Только не Дамблдор.       — А мне было бы интересно с ним поговорить. По-моему, он великий волшебник, — произносит Филипп. Мама наклоняется и целует его в лоб. — Я понимаю, почему ты настолько категоричен к нему, но его опыт и ум меня привлекают и заслуживают уважения. И потом, мама права в том, что он может подтолкнуть меня к самопознанию. Если моя магия отлична от других, правильнее разобраться, как она действует, чем ждать и опасаться случайных всплесков.       — Допустим.       Филипп улыбается уголками губ. Отец всегда говорит "допустим", когда осознает целесообразность услышанных слов, но они идут вразрез с его представлениями.       — Я сейчас скажу то, что тебе не понравится. — В голосе мамы звучит некоторый вызов. — Я навела некоторые справки. Особняк Принцев сохранился, и в нем живет один человек по имени Уолтер Принц, ему сейчас около семидесяти лет. Если Филипп захочет...       — Категорически нет, — отрезает отец, глядя на нее пристально, и его темные глаза отдают ледяным блеском. — Даже допускать такую возможность запрещаю.       Филипп садится и смотрит на него серьезно.       — Ты не можешь запретить мне увидеться с родственниками, отец. Какими бы ни были твои отношения с ними, я хотел бы знать свои корни, а потом уже делать выводы. Если в этом времени существуют Принцы, я хочу с ними встретиться.       — Без моего участия. Где находится особняк в современном Лондоне?       — Недалеко от Примроуз-хилл.       — Гм. Следовательно, Принцы долгое время располагали хорошими средствами и неплохим положением в обществе. Район, конечно, не Белгравия, но совсем близко к Риджентс-парку.       — С каких пор ты начал разбираться в районах?       — С тех самых, когда Кастор Блэк записал меня в свои друзья и решил, что я очень люблю светские сплетни. Он полагает, что для работы придворным лекарем я должен быть осведомлен во всякой ерунде.       Мама довольно смеется.       — Милый добрый Кастор! Я скучаю по нему, как и по Айрис. Кикимер не захотел показывать нам с Филиппом его семейный портрет, он его слишком бережет в своей норе, боится, что его выкинут, как прочие вещи. Гарри пытался навести там порядок, но встретил настоящий отпор.       — Как видишь, ничего страшного в наличии домашнего эльфа нет. Можем завести себе в помощь Констанции, — небрежно замечает отец, и мама тут же вспыхивает. — Прежде чем ты отправишь меня в Азкабан, рискну заметить, что Кикимер работает на Поттера добровольно. Полно эльфов ищут работу, иначе умрут с голоду. Облагодетельствуешь существо, обеим сторонам пользу принесешь.       Мама с сомнением поводит плечом:       — Констанция на нас крепко обидится.       — Констанция только обрадуется, особенно на последних сроках беременности. Или ты думаешь, они с Джозефом решат жить как брат и сестра до скончания веков?       Мама машет на него рукой, и Филипп не сдерживает улыбки. Сейчас, находясь рядом с родителями, он внезапно ощущает себя маленьким ребенком, в мире которого папа и мама решат все сложности, а ему останется только радостно скакать возле них, получать на Рождество игрушечных лошадок и крепко верить в чудеса. Жаль, что он никогда не испытывал это восхитительное чувство раньше.       Часы внезапно бьют без четверти двенадцать, и Филипп резко и больно выпадает обратно в реальность.       Если он хочет, чтобы родители не пострадали в хитроумных интригах Фабиана, он должен сам прийти к нему, как дядя Гарри когда-то пришел к убийце самых родных ему людей.       Филипп выпрямляется и, сославшись на усталость, уходит в спальню, оставив родителей наедине. В конце концов, они не виделись три года: им хочется побыть вместе без лишних глаз, да и отец очень сдержан в его присутствии, не позволяя себе даже поцеловать маму, в то время как она все пытается к нему ненароком прикоснуться.       Зайдя в спальню, Филипп сперва подходит к зеркалу в серебристой раме, долго смотрит на свое отражение, потом, встряхнув головой, берет со спинки кресла теплый синий свитер, подаренный бабушкой, проверяет наличие палочки в кармане и, спустившись в холл, аккуратно толкает входную дверь.       В Лондоне идет колючий снег.

Элизабет

      Гилберт встречает ее на пристани, отдав приказ заканчивать погрузку тюков и ящиков с табаком, рисом и индиго. Матросы снуют туда и обратно, проверяя судно перед отплытием. Летний морской бриз играет с поднятым британским флагом.       — Головой за нее отвечаешь, — мрачно заявляет Корвин, шумно сплевывая на доски. Ухо его зажило, но осталось безобразным. — И чтобы через два месяца я встретил ее на этой же пристани. Уяснил?       — Не беспокойтесь, господин Мортон, — брат смеется, обнажая ровные зубы. — Доставлю сестру в обе стороны в целости и сохранности и в Лондоне пригляжу за ней. Спите спокойно.       — Спокойно! Да разве без жены можно уснуть? — Корвин недовольно сдвигает брови. — Разрешил ей покинуть меня, теперь жалею, да уж слово данное назад не возьмешь. Лиза, ты осторожна будь, на острове этом проклятом одни гады ползучие, воры да прихвостни королевские. Глаза разуй да держись подальше от девчонки Боунс.       Элизабет ласково целует его и, оперевшись о поданную ладонь брата, поднимается по сходням на корабль. Она — не единственная пассажирка: на верхней палубе их встречает леди Берд, отправляющаяся по делам в Глазго, ее дочь, сын полковника Ли и еще несколько знакомых аристократов и плантаторов из Вирджинии, Джорджии и Пенсильвании.       С погодой им не везет: стоит "Персефоне" выйти в открытый океан, как поднимается шквалистый ветер, судно швыряет по волнам, и обрушившийся ливень чуть не смывает дозорного матроса за борт. Пассажиры располагаются в уютной кают-компании и пытаются занять себя игрой в карты, но в конце концов обходятся разговорами, пытаясь усидеть на месте и не решаясь расходиться от нахлынувшего страха, присущего сухопутным обитателям.       — Курс судна выровнен, — бросает Гилберт полчаса спустя, заходя внутрь в полностью промокшей форме и с прилипшими ко лбу волосами. Он совершенно невозмутим, как и положено капитану. — Буря понемногу стихает, дамы и господа, опасности нет.       — У вас, говорят, дочь весной родилась, господин капитан? — одна из дам игриво улыбается.       — Прелестный ребенок, моя крошечная Джемма, — Гилберт улыбается так неожиданно лучезарно для мужчины, что в Элизабет невольно поднимается обжигающая волна ревности и к Мэри, и к крошке, которую она даже не видела. — Быть отцом девочки — ни с чем не сравнимая радость.       — Как поживает молодая леди Розье?       — О, моей чудесной Мэри не сидится на месте. Малышка пока требует много внимания, так что она руководит обустройством больницы из дома. Его величество принял участие в строительстве, выделил лишние средства, так что внутри с удобством разместятся до двадцати или тридцати больных. Недалеко обнаружили целебные воды, так что некоторые больничные комнаты на первом этаже сдадут постояльцам после того, как построят домик над источником.       Его чудесной Мэри!       Элизабет обиженно поправляет голубую перчатку. Раньше брат был нежен и к ней, а теперь постоянно говорит, какая у него замечательная жена. Подумаешь, красавица. Ей просто повезло выбраться из хлева в высший свет, не прилагая никаких усилий. Сложно ли завлечь мужчину девушке, что хорошо сложена и личиком вышла? Проще простого. И нет ничего необычного в том, что Гилберт на ней женился, а не бросил, удовлетворив страсть: он и гувернантке предлагал брак, потому что ему необходима любовь и ласка, он за любую соломинку ухватится, лишь бы их получить. Уж его сердце растопить несложно.       Сын полковника Ли, Джордж, учтиво спрашивает:       — Не думаете ли вы в таком случае оставить службу? Дома — прелестная жена с младенцем, а вы мокнете под ударами стихии. Ваше положение в обществе и так высоко, чтобы заботиться о доходе, вы можете позволить себе полное безделье.       Гилберт пытается привести волосы в приличное состояние, сгребая их ладонью на одну сторону.       — Мужчина, по моему мнению, как можно дольше должен оставаться деятельным. Ничто не разрушает браки так быстро, как бесконечная праздность и скука. Положим, я бы подал рапорт: но что дальше? Зевать от уныния в светских гостиных? Таскаться по балам, говорить учтивости — увольте, несколько раз в год я подобное вынесу, но каждую неделю — нет. Мужчина обязан сохранять свою мужественность, иначе и женщина перестанет его уважать.       Леди Берд поднимает свои близорукие глаза на Элизабет.       — Миссис Мортон, я уверена, теперь особенно гордится своим мужем. Герой войны! А ведь сперва мы все отнеслись к нему немного настороженно. Человек незнакомый, на язык острый, довольно прямолинейный, но теперь я и не представлю праздников без него.       — О, я в самом деле горжусь им, хотя сам Корвин не тщеславен, похвалы и одобрения он не ищет, они его скорее раздражают. Он выполнил то, что считал своим долгом, голову едва не сложил — слава богу, я успела опередить смерть. — Элизабет чинно складывает руки на груди, вспоминая те страшные дни, когда она вытаскивала Корвина из цепких когтей могилы. — Теперь его жизни вновь ничего не угрожает, мои девочки на каникулах, а я держу путь в Лондон, желаю познакомиться с невесткой.       Сын полковника Ли обращается к Гилберту:       — Не втянут ли вас в войну, капитан? Дела наши идут скверно, все больше торговых судов требуют превратить в военные, набрать новую команду. Или вас не посмеют тронуть?       — Мой опыт обращения с грузом мало кто превзойдет, — отзывается брат. — На том пока что и держимся. Впрочем, я от сражений не откажусь: если понадобится воевать, повоюем. Век нынче кровожадный, но когда он был другим?       ...Элизабет практически не бывала в Лондоне перед тем, как сбежала в Вирджинию из Ливерпуля. После скромной, выстроенной в идеалах прагматизма Филадельфии столица показывает себя в излишнем блеске дворцов, экипажей, лакеев, разодетых аристократов и важных буржуа.       Огромный дом Лестрейнджей с десятками комнат и залов вызывает в ней двойственное чувство: ей приятно находиться в нем в качестве гостя, осознавая богатство и влияние своей матери, в то же время она сама здесь — как инородный элемент среди роскоши.       Мать встречает ее жизнерадостной улыбкой, обнимает, немедленно велит подать чай и сладости, справляется о здоровье Гилберта и знакомит ее с женщиной по имени Маргарита Скитер.       Элизабет невольно поеживается под пронзительным взглядом светло-зеленых глаз, но все же вызывающе приподнимает голову, не желая показаться сконфуженной. Она наконец в доме своей матери, и никто не посмеет сказать ей дурное слово или попытаться намекнуть на ее незаконное появление на свет.       — Маргарита работает в "Обскурусе". Очень деятельная и сообразительная дама. — Мать наклоняет голову то влево, то вправо, рассматривая Элизабет. — Ну, будто бы и не подурнела в браке с этим чудовищем. Правду мне говори: бьет?       — Нет.       — Что имя поменяли, так то я одобряю, следы хорошенько стоит замести. За голову твоего муженька до сих пор мешок золота дадут. — Мать усаживает ее за высокий столик, инкрустированный разными породами дерева. — Голодна?       — Я бы пообедала. Сладкого не хочется, — признается Элизабет, и мать тут же звонит в колокольчик, вызывая прислугу. — А вот чай я выпью, пожалуй. Как вы себя чувствуете?       — Замечательно, замечательно, дорогая, с его величеством у нас абсолютная гармония. — Мать придирчиво оглядывает ее наряд и прическу. — Я тобой займусь. У вас до сих пор носят такие перчатки из бархата? Полная безвкусица. Я закажу дюжину новых.       — Как вы находите Мэри? — Элизабет с предвкушением усмехается, взявшись за тонкую фарфоровую ручку чашечки. — Гилберт беспрестанно о ней твердит. Где он только ее нашел?       Но мать, к ее ужасу, занимает сторону брата.       — Мэри — удивительная душа. Простовата, но простота ей к лицу, и простотой этой она к себе располагает. Изящно сложена, хоть и деревенских кровей, магией не владеет, однако в семье есть волшебники. Прелестна, добра, до денег не жадная: уж как согласилась за оболтуса нашего выйти, не понимаю. Держит его в кулачке мягко, но крепко. А уж дочку какую подарила ему! Я, видно, старею, что умиляюсь, я в самом деле стареющая стерва с кровью убитых соперниц на руках. Грешки замаливать не стараюсь, но от добрых дел не отказываюсь.       Элизабет интересуется положением Беаты, но мать наверняка не знает, что с ней, только вскользь говорит о том, что в доме Мраксов в Йорке поселилась Грейс Яксли.       Элизабет невольно вздрагивает, вызывая в памяти жуткий шрам на коже вампира. Если Грейс заинтересовалась Беатой, это плохой знак. Но захочет ли бывшая ученица встретиться с ней теперь, когда ее другом стала такая покровительница? Не то чтобы Элизабет ищет этой встречи, но ей хочется привезти Корвину приятные новости.       Мать берет печенье двумя пальчиками.       — Между прочим, Сибиллу Боунс удочерила пожилая леди Блэк, родственникам-то она не понадобилась, отреклись от девочки. С младшей дочерью Блэков они подруги навек, хоть характерами и отличаются, но о них мы поговорить еще успеем. Сибилла еще юна, чтобы угрожать тебе хоть чем-то. О, я совершенно забыла, что Мэри...       Элизабет сердито кидает салфетку на стол. Опять эта Мэри, черт бы ее побрал.       — Мама... Хватит! Я перед вами сижу, а вы все о... Я ребенка потеряла!       Лицо матери вытягивается. Она сперва молчит, потом негромко заявляет:       — Так бывает, дитя мое. У меня и самой случалось по молодости, а после все же первенец родился, потом Гилберт, потом ты. Как это случилось и почему?       — Доктор Грин говорит, что я не смогу выносить, потому что мой организм слаб, — с накопившейся злостью выговаривает Элизабет, глядя на мать обвиняюще. — Ледяная постель и скудная еда меня не убили, но уничтожили во мне женщину. Вот как вы "спасли" меня, мадам.       Мать изгибает тонкую бровь.       — И что ты прикажешь мне делать? Упасть перед тобой на колени и молить о прощении? Сделанного не воротишь, Элизабет. Успокойся и доверься мне: я знаю мальчишку, который найдет способ тебе помочь. Ты же хорошенько подумай головой, нужен ли тебе ребенок от Мракса. Эта свинья ни перед чем не остановится: поймет, что ты занята младенцем, да и хватит того о стену или шею свернет.       — Он не такой монстр, как вы думаете.       — Что, пригодились мои уроки? Нравится тебе с ним в постели нежиться?       Элизабет краснеет. Лакей вносит поднос с обедом: жаркое из свинины с голландским зеленым соусом и запеченный картофель.       — Очень.       — А! Стало быть, в меня пошла. Женщина в постели обязана быть такой, какой желает мужчина. Или стыдливой скромницей, вдруг бесстыдно отдающейся мужу, или шлюхой, творящей развратные штучки. Они любят играть. Им нравится любить своих скромниц усердно, чтобы те кричали, и нравится отдаваться во власть шлюшек. Если жена умеет все, то муж никуда не денется, потому как дам, обладающих знанием приятных утех, огорчительно мало. Гетеры на вес золота. Угощайся, Элизабет, а после поедем в одну интересную деревеньку Йоркшира. Я довольна, что ты приехала: нам о многом стоит поговорить, в том числе о твоем отце.       В Аппер-Фледжи моросит мелкий дождь несмотря на июньское тепло: Элизабет и забыла, что погода на острове так неприветлива к его жителям. Пенсильвания разбаловала ее приятным климатом, где времена года соответствуют своему названию и лето не притворяется осенью.       Мать толкает дверь небольшого домика, на которой прибита табличка: "Аптека господина С. Снейпа. С восьми до девяти ежедневно, в прочие часы — стучать", и колокольчик дружелюбно звякает, приглашая войти.       Элизабет смутно помнит аптекаря и теперь, оказавшись в небольшом помещении с тремя большими окнами по левую сторону и рядами с баночками и склянками по правую, рассматривает его с вялым любопытством. Черты его лица не привлекательны и даже не особенно гармоничны, но он неплохо сложен, ростом выше среднего, с черными как смоль волосами и слегка загорелой кожей, насколько позволяет загореть шотландское солнце. Его облик выдает человека сдержанного и рассудительного, не склонного к поспешным действиям и необдуманным словам, но доверия он ей не внушает. Что-то в нем настораживает Элизабет: ей чудится, что он умеет распознавать ложь с одного слова или тона голоса, а она терпеть не может быть блохой под чьей-то лупой.       — Мадам Лестрейндж, чем могу помочь? — аптекарь насмешливо щурится. — Вы не одна, с мисс...       — Миссис Мортон.       — Гм. Сменили имя? Правильно. Так сложнее запутать ищеек, идущих по вашему следу.       — По моему следу?       Снейп кривится.       — Не изображайте святую невинность, миссис. Вы и ваш муженек Корвин Мракс хладнокровно избавились от Фрэнка Боунса, и я вам этого не забуду. Боунс был замечательным мракоборцем, а вы задурили ему голову и безжалостно бросили. Что вы хотите от меня?       Мать поправляет распушившееся перо на шляпе и деловым тоном произносит:       — Нам нужен студент Принц, вопрос крайне деликатный. И прошу вас, господин аптекарь, сбавьте тон.       Снейп небрежно приоткрывает дверь, ведущую на кухню, и громко выкрикивает:       — Филипп! Тут дамы по твою душу. Поди сюда.       Молодой человек, спасший Эмили, которого Элизабет встречала с тех пор лишь раз или два, заглядывает в комнату, держа под мышкой толстую книгу. Он странным образом похож на аптекаря: те же смоляные волосы, крупноватый нос, четкие линии бледного лица, но глаза красивой, миндалевидной формы, и изгиб губ мягче, отчего его можно назвать даже привлекательным.       — Мадам Лестрейндж! Добрый день, — учтиво произносит он, чуть склонив голову в знак почтения. — Как я могу вам помочь?       — Моя дочь, миссис Мортон, нуждается в совете врача — и так, чтобы о ее положении никто не знал: я надеюсь, вы понимаете, о чем я. Слухи разносятся мгновенно.       Филипп резко возражает:       — Я не беру на душу грех избавления от ребенка, вопрос принципиальный, мадам. Обратитесь к любому лондонскому врачу — вам обязательно помогут за те деньги, что вы предложите.       Мать шутливо шлепает его по плечу веером.       — Глупый мальчишка! Ситуация в нашем случае обратная.       Снейп с откровенной издевкой хмыкает, и от его усмешки Элизабет становится неприятно. Боже, почему жизнь так насмехается над ней?       Филипп потирает подбородок ладонью.       — Понимаю. Для того чтобы вынести решение, мне необходимо вас осмотреть. Проходите, миссис, за мной в соседний домик — здесь недалеко. Я принимаю пациентов в кабинете — правда, пока что неофициально, но вы вряд ли заинтересованы в том, чтобы выдать меня медицинскому сообществу. Я сейчас же приглашу Констанцию, она поможет вам раздеться, а после привести себя в порядок.       Элизабет отводит взгляд, тоскливо уставившись в коричневый потолок, пока студент бесстрастно изучает ее тело, прикасаясь к нему прохладными пальцами. В это мгновение она почти что ненавидит себя за испытываемое унижение, хотя понимает, что врач не видит в ней женщину, только пациента, но как же отвратительно это чувство беспомощности! Все, все в жизни ей приходится выгрызать.       — Судя по тому, что вы рассказали о детстве, проблема действительно кроется в первую очередь в вашем организме, — наконец выносит вердикт Филипп и оставляет ее одну за ширмой со скучным цветочным узором. — Констанция! Пожалуйста, помогите миссис Мортон одеться.       Элизабет безропотно отдается в расторопные руки молоденькой служанки, и через несколько минут уже садится на стул у письменного стола, где студент что-то сосредоточенно пишет на листке бумаги. Все, чего ей хочется — поскорее исчезнуть отсюда.       — Но к этой проблеме добавилась еще и наследственная: вы упомянули, что у мадам Лестрейндж были выкидыши, верно? Однако ее организм явно крепче вашего: на третий или четвертый раз плод прикрепился прочно, в вашем же случае ему мешают сразу несколько факторов, все я упоминать не стану. Но огорчаться рано. Я выпишу вам рецепт зелья: оно укрепит вас и благотворно повлияет на кровь, а когда вы пропьете его примерно полгода, то начнете пить другое. И самое главное, миссис Мортон: не вините ни себя, ни господа, иногда все решает человеческая природа. Вы ведь не задаетесь вопросом, почему у вас русый цвет волос, а у вашей матери — черный, точно так же не всем женщинам легко дается вынашивание ребенка. Вы не одиноки в подобной неприятности. Возьмите рецепты: пока вы гостите у мадам Лестрейндж, я пришлю вам зелье сам, а когда вновь окажетесь в Пенсильвании, закажете его у местного зельевара.       Элизабет возвращается вместе с матерью в особняк Лестрейнджей без сил и сразу же отправляется спать, упорно отказавшись и от вечерней беседы обо всем на свете, и от вкусного ужина. В отведенной ей зеленой спальне сладковато пахнут тюльпаны и нарциссы, за окном слышится шум летнего ливня. Элизабет ложится в мягкую, согретую грелкой постель и наконец позволяет себе расплакаться: и от долгожданной встречи с матерью, и от неприятного осмотра, вспыхнувшей жалости к себе, но, вспомнив убедительные слова Филиппа, что ее беда не такая уж и редкая, испытывает некоторое облегчение. Всегда проще бороться с трудностями, если знаешь, что они происходят не только с тобой. Элизабет вытирает слезы рукавом муслиновой сорочки и проваливается в сон без сновидений.       Особняк Розье, стоящий среди лесов и полей, удивляет своей элегантной скромностью. Гилберт, занимающий очень высокое положение в свете, живет чересчур просто даже по меркам Элизабет, и ее собственный дом в далекой Филадельфии не уступает размерами старинному каменному особняку.       Впрочем, обставлен он достаточно шикарно: все с той же изысканной застенчивостью на стенах гостиной висят полотна известных художников, мраморный камин украшают каменные розы, мебель из дорогих пород дерева соответствует современной моде на изогнутые линии ножек и подлокотников.       Мэри, в своем бледно-розовом платье, немедленно вызывает в ней жгучее отторжение: одного взгляда на ее очаровательное личико, обрамленное золотистыми волосами, на фигуру, ничуть не пострадавшую после родов, достаточно, чтобы ревность ядовитой гадюкой свернулась в сердце Элизабет.       — Добро пожаловать, — с теплотой произносит Мэри, и Элизабет, слабо кивнув, пренебрежительно обменивается поцелуем, как негласно принято у близких родственниц в высшем обществе. — Хорошо ли прошло путешествие? Гилберт говорил, море немного волновалось, но обошлось без опасностей.       — Все верно, леди Розье. Брат дома?       — Укладывает детей спать на дневной сон. Он обожает с ними возиться, когда находится дома. Мы порой не видимся по три или четыре месяца: любой заскучает.       Элизабет удерживается от замечания, что моряки скучать не любят, предпочитают иметь хорошеньких знакомых в разных торговых портах, жаждущих их принять в любое время суток за пару звонких монет. Однако Гилберт, вероятно, в самом деле хранит верность женушке: любопытно, конечно, как надолго его хватит.       Мэри словно чувствует ее холодность и смущенно предлагает откушать чаю. Речь у нее неровная: то звучит как светская, то в ней скачут деревенские словечки, выдавая ее истинное происхождение. Мать явно относится к ней с уважением: справляется о здоровье и делах, осведомляется, не требуется ли чего-нибудь.       — Я совсем забыла: его величество передал тебе поручение проследить за внутренним обустройством больницы, чтобы лишнего не прибрали себе. — Мать вынимает из корсажа письмо с королевским гербом и кладет на стол перед Мэри. — Элизабет, прекрати сидеть с кислым лицом, дорогая.       — Матушка!       — Характер у нее дурной, в меня пошла, ты не обидься только, душа моя, — мать ласково смотрит на Мэри. — Веди себя так, будто и не замечаешь, что она нос свой морщит. Воображает слишком и жалеет себя. Ребенка потеряла, вот и не терпит женщин с новорожденными.       Мэри сочувственно произносит:       — О, мне жаль...       — Оставьте свою жалость при себе, — резко отвечает Элизабет. — Вы меня не знаете, так что не стоит лезть ко мне в душу.       Мэри не находится с ответом, и мать напористо замечает:       — Мы были у нашего общего знакомого Филиппа. Как ловко он помог вам в родах! Мальчишка — прирожденный врач. Уверена, благодаря его снадобью все наладится: организмы наши женские чудят порой, но все возможно исправить.       Элизабет поднимается и отходит к окну. За изумрудным лугом темной стеной поднимается лес, далеко за ним течет, изгибаясь как змея, река. Как вольно и свежо здесь весной и летом, так тоскливо и скучно должно быть дождливой осенью и бесснежной серой зимой — одной, без мужа, в окружении детей и слуг. Гилберт делился своими опасениями о поведении Роберта: мальчик временно живет в семье Иды Малфой, а через год или немногим больше начнет помогать на "Персефоне". Гилберт, правда, не особенно хочет его брать, пока не кончится война с испанцами, опасаясь нападений, но Мэри тяжело одной справляться с озлобленным ребенком.       Элизабет успокаивает дыхание и чуть поворачивает голову, искоса наблюдая за невесткой: та, расстроенная неудачной встречей, внимательно слушает мать и вполголоса ей отвечает.       Бедняжка. Попасть в такую непростую семью!       Своей неприличной откровенностью мать намеренно лишила Элизабет возможности держать себя отстраненно и холодно, пытаться своей женской неудовлетворенностью противопоставить себя тем, для кого родить и дюжину детей — несложная задачка, и требовать к себе особого отношения. Действительно: что она вдруг уцепилась за желание родить? Просто потому, что у нее случился выкидыш, она вдруг вбила в голову, что обязана подарить Корвину дитя. Зачем ей непременно дитя? У нее две школы в подчинении, факультет в Ильверморни — она своего рода тоже мать, и ничего постыдного в том, что она не успела произвести на свет детей, нет. Она лишь пытается оправдываться и обороняться, но никто и не осуждает ее.       — Я прошу вас меня простить, Мэри. — Элизабет делает два коротких шага и возвращается за стол. — Я предпочитаю скрытность, не люблю откровенничать с незнакомцами, так уж меня воспитала жизнь. Вы для меня все еще чужая, и я вам не доверяю, но вижу, что вы очень милы и добры, вероятно, сострадательны. Дайте мне время привыкнуть к вам, расскажите о детях, о больнице, я обещаю приложить все усилия, чтобы расположить себя к вам.       Гилберт, показавшийся в гостиной, торопливо подходит к ним и занимает место рядом с матерью, нежно поцеловав Мэри в щеку и скользнув ладонью по ее талии.       — Надеюсь, вы скоро станете подругами, мои прекрасные леди, — довольно блестя глазами, произносит он и от души накладывает себе в вазочку вишневый джем. — Дорогая, дети спят как ангелочки, правда, пришлось прочитать Ирэн на одну историю больше, чем обычно. Ей очень хотелось присоединиться к взрослым.       — Могу представить. — Мэри передает ему салфетку. — Ну что, пришло время для пирога? Полли! Полли!.. Где опять пропадает эта девочка?       И Мэри, дотянувшись до колокольчика, с беспокойством звонит.       Полли обнаруживается в кладовой за неспешной уборкой, но горячий яблочный пирог в конце концов приносят в гостиную из кухни и нарезают на несколько частей.       — Знаете, вы наводите меня на забавную мысль о потребности строительства школы и в нашем тихом уголке, — добродушно произносит Мэри, обращаясь к Элизабет. — У вас такой богатый опыт, а у нас тута помимо больных есть много деток, охочих до учебы. Мы находимся почти на краю двух графств, школа помогла бы многим. Понимаю, вы не очень меня жалуете, но если бы вы дали мне крохотный шанс, я бы с удовольствием впитала все, что вы смогли бы рассказать.       Гилберт слегка хмурится, посматривая на каждую из них по очереди, чтобы понять, что именно в их взаимоотношениях он пропустил.       — Охотно расскажу. — Элизабет ощущает внезапный стыд за свое недавнее поведение. Еще не так давно у нее не было ни брата, ни матери, а сейчас она так глупо и остро ревнует их ко всем на свете, мечтает, чтобы их внимание принадлежало только ей одной. — Вопрос крайне объемный: вы не против, если я начну сегодня, но продолжу завтра?       Мэри мгновенно улавливает намек и бесхитростно улыбается.       — О, безусловно! Я приму вас в любое время, Элизабет. Тем более что Гилберт уезжает по делам в Лондон ранним утром: мы с вами чудно скоротаем время вдвоем. Я покажу вам сад: пионы леди Айрис как раз распустились и дюже очаровательны.       Элизабет отправляет в рот последний кусочек пирога, размышляя, что с Мэри правильнее иметь хорошие отношения, пусть даже она и раздражает ее своей безупречностью. Открытие школы здесь, в Великобритании, только добавит ей уважения в глазах общества, а Элизабет достаточно тщеславна, чтобы его принять. Образование всегда имеет обоюдную выгоду.