Когда приближается гроза

Элизабет

      С первого же дня приема зелья, принесенного студентом Принцем, Элизабет ощущает едва уловимое улучшение самочувствия. Тело ее будто расслабляется, замедляется, наполняется желанием жить, а не только действовать. Если Филипп все же даст ей шанс на материнство, вся ее жизнь разом изменится, и в ней появится та форма любви, о которой она тайно мечтала.       — Я бы хотела увидеть дом отца. — Элизабет небрежно промакивает губы салфеткой за завтраком. — Если ты не против, конечно. У него ведь не осталось наследников?       Мать задумчиво качает головой. В утреннем довольно откровенном платье она очень хороша, и ее фигура, хоть уже и не молодая, привлекает изгибом линий и розоватостью бархатистой кожи. Они с Маргаритой почти ежедневно принимают молочные ванны с розовыми лепестками и втирают в тела какие-то масла по рекомендации лекарей.       — Нет. Его дочери умерли в младенчестве, сын немного не дожил до десяти лет: подхватил драконью оспу. Мне безумно хотелось верить, что это бог покарал его за предательство любви ко мне, но я давно разочаровалась в религии. Я прогневала бога, и он забыл о моем существовании. Все, что происходит со мной — дело моих собственных рук. Дом Уильяма стоит пустой, слуг давно распустили, но ключ от ворот легко найдется за несколько звонких монет. Если ты закончила завтракать, отправимся сейчас же, только я надену что-нибудь на выход.       Через пятнадцать минут подают роскошный экипаж, запряженный четверкой вороных: лошадей другой масти мать не держит и любит пугать детей бедняков, зловеще выглядывая из-за красной бархатной занавески окна.       — Лорд Певерелл... — Элизабет невольно запинается, не решаясь называть его "отец", — приходился Айрис Пруэтт родным дядей, следовательно, мы с ней в непосредственном и близком родстве, а ее мать — моя тетка.       — Верно. — Мать резко закрывает шторку. — В тебе течет благородная кровь, Элизабет, моя кровь. Иногда я с горечью думаю, что не имела права лишать тебя отца. О, ты бы смогла живо напомнить ему о падении, стать вечным укором! Но тогда я потеряла всякую надежду отыскать тебя, и во мне говорило отчаяние, боль умершей любви и ненависть. Моя рука не дрогнула.       Элизабет с безразличием пожимает плечами.       — Я бы взглянула на него, да и только. Я помню его смутно: мы встречались на светских приемах дважды или трижды, когда я еще работала гувернанткой у Гринграссов. Я простила вас, потому что понимаю, каким презрением окружают женщину, посмевшую любить, и как тяжело ей держаться под гнетом осуждения. Но мужчине прощения нет: если он предает любовь, он перестает существовать для той, что любила.       — Ты больше похожа на Уильяма, чем на меня, внешне, а вот характер взяла от обоих. — Мать приоткрывает оконце и приказывает кучеру: — После Пикадилли свернешь налево, понял?       Особняк лорда Певерелла даже с заколоченными окнами внушает уважение и восхищение изяществом старинного фасада в тюдоровском стиле. По словам матери, отец, сперва устроившись секретарем у Лестрейнджа, быстро набрал вес в обществе и укрепил свое положение, будучи ловким, расторопным и услужливым. Его сестра вышла замуж за Пруэтта, использовав все свое очарование и поставив на карту красоту против бедности, и таким образом Флимонты, слегка утратившие позиции за последнее столетие, снова смогли возвыситься.       За две серебряные монеты их тут же пропускают внутрь: старичок-привратник заискивающе сообщает, что молодая миссис Блэк заезжала раз или два, но ничего не тронула, велела только соблюдать чистоту и порядок до следующих распоряжений, а они все никак не поступают. Элизабет вслед за матерью идет из одной комнаты в другую: интерьер сменяется, не повторяясь, как это обычно устроено в особняках, портреты и пейзажи на стенах написаны неизвестными ей художниками и очевидно никакой ценности не имеют, в кабинете с большими окнами письменный стол усеян бумагами, на каминной полке лежат мужские перчатки, видимо, забытые в спешке.       Не отдавая себе отчета, Элизабет берет их и прижимает к лицу, вдыхая почти выветрившийся запах дорогого одеколона.       — Вы точно знаете, что убили его? — зачем-то спрашивает она, глядя на мать искоса.       — Пуля прошла над сердцем. Впрочем, ночь выдалась темной, хотя иногда луна и выбиралась из-под облаков. Но мы были одни: с таким ранением человек практически не имеет шанса выжить. — Мать вертит в пальцах бронзовую статуэтку негритенка. — Кроме того, мисс Грейнджер втоптала его репутацию в грязь, чему я крайне благодарна, и от такого невозможно отмыться. Если Уильям и остался жив каким-то чудом или провидением свыше, то в Лондоне его нет. Родители Айрис в Баден-Бадене на водах, а других связей у него теперь нет. Если он и существует на свете, то, скорее всего, работает на плантациях где-нибудь в Джорджии.       В уютной квадратной спальне, выдержанной в синих тонах и примыкающей к кабинету, над кроватью из черного дерева висит портрет самого лорда Певерелла в возрасте лет сорока или немногим старше, и Элизабет с удивлением обнаруживает, что мать в самом деле права: от отца она унаследовала и мягкие линии лица, и разрез глаз, и высокие скулы. Он смотрит надменно и отстраненно с высоты своей социальной ступени, упиваясь своим величием, и его пухловатая нижняя губа чуть выступает, придавая ему некоторую степенность. Если художник и польстил заказчику, то весьма незначительно.       — Во сколько тебе нужно быть у Мэри? — Мать приобнимает ее за плечи и целует в висок. Неизвестно, что творится сейчас в ее голове, какие воспоминания бередят ее душу, но порыв ласки указывает на то, что она думает о прошлом и о том, как повернулась бы жизнь, не случись того предательства.       Элизабет же не отводит взгляда от портрета отца.       — Около двух.       — В таком случае мы успеем отобедать. Миссис Блэк ждет меня в "Розе Тюдоров": мы ведем королевские проекты, оставленные бедняжкой Джеммой Принц, некоторые из них касаются и Мэри.       Элизабет согласно кивает, потом указывает на статуэтку негритенка:       — Я заберу ее с собой?       — Разумеется, дорогая, если она поднимет твое расположение духа.       В "Розе Тюдоров" царит атмосфера беззаботности и легкости бытия, в светло-розовом зале пахнет пирожными и мясными пирогами. Порхающие улыбающиеся девушки с серебряными подносами разносят сладости, закуски и пузатые фарфоровые чайники.       Миссис Блэк сидит за дальним столиком в платье из изумрудного атласа и лимонного цвета шляпке. Пухловатые щеки ее румяны, зеленые глаза приветливо и игриво блестят, а гладкие рыжие локоны касаются шеи. Она выглядит свежо и вполне довольна собой, да и ее положение в свете теперь значимо: жена главного мракоборца и начальника королевской гвардии — очень важная птица в королевстве. И у нее множество хлопот.       — Добрый день, мадам Лестрейндж, — Айрис горячо пожимает протянутую ладонь матери. — Проект нового приюта завершен, вы поговорите о нем с его величеством? Я принесла чертежи. Мы с архитектором Боссини все подробно обговорили. Мисс Уоррен, если я правильно помню, рада вас встретить вновь, я вижу обручальное кольцо на вашем пальчике, но, признаться, смущена и приношу свои извинения: не знаю, как могу к вам обратиться...       — Миссис Мортон. Я замужем за Корвином Мраксом, — спокойно отзывается Элизабет и садится напротив обескураженной Айрис. — И думаю, вам все же стоит знать, что мы с вами — кузины. Я незаконнорожденная дочь лорда Певерелла и мадам Лестрейндж и порядком устала от тайн.       Айрис совершенно теряется и, вопросительно взглянув на мадам Лестрейндж и получив молчаливое подтверждение услышанного, неуверенно замечает:       — О, я... Простите мне мое замешательство, но новость довольно впечатляющая. Однако я... Я очень рада, да, конечно, рада. Вы похожи на дядю, смею сказать. Вот вы сказали о нем — и я тотчас заметила сходство. Мы с вами ведь виделись раньше, верно?       — Верно. Но вы меня не помните или помните смутно, понимаю, и это простительно: гувернантки зачастую существа невидимые, — кривит губы Элизабет и поддевает лопаточкой шоколадное пирожное. — Как себя чувствует маленький лорд Адриан?       — Прекрасно. Крепкий, здоровый малыш, любознательный, — Айрис широко улыбается, говоря о сыне, и будто на ходу разговора что-то обдумывает. — Как замечательно, что вы мне открылись, так неожиданно, но занятно. Я обожаю сюрпризы! И именно такие. Дайте мне время прийти в себя, и я стану вашим другом.       Мать вскоре оставляет их наедине под предлогом дел во дворце. Она ведет себя абсолютно непринужденно, будто появление взрослой дочери в ее жизни и при дворе — само собой разумеющееся событие, которого она нисколько не стесняется. Не объясняя ничего, она просто представляет Элизабет своим знакомым при дворе, и те принимают ее как данность, внимательно разглядывая.       Наконец расправившись с приторным пирожным, Элизабет ненавязчиво просит:       — Расскажите мне об отце, леди Блэк. Вы ведь знаете, каким он был человеком. Только честно, без всяких прикрас, я не терплю светскую ложь.       Айрис отодвигает чашечку с птицей в сторону и кладет серебряную ложечку на блюдце.       — Мне сложно судить его, миссис Мортон, ведь как дядя он всегда был заботлив и мягок в отношении меня, помогал устраивать матчи по плюй-камням втайне от Руфуса и поощрял мое участие в них. Он любил жизнь, любил наслаждаться ей во всей полноте, вкусно обедать, заводить знакомства среди людей не своего круга, но, бесспорно, порой он бывал и жесток: я слышала, как он отказывал некоторым в прошениях. Впрочем, содержания их я не помню, но боюсь, государственные дела слишком сложны, чтобы быть однозначными. В последний год его жизни мы часто ссорились, я хотела поднять вопрос жестокости цирков, а дядя не желал, чтобы я портила свою репутацию. А затем случилось дело Мракса, вашего мужа, и дядя потерял все. Жаль, что на охоте произошел тот ужасный несчастный случай.       Элизабет поджимает губы, затем некоторое время наблюдает за прохожими и экипажами, проезжающими мимо круглого окна чайного салона.       — Следовательно, мой отец не был ужасным человеком?       — Нет.       — Приятно это слышать.       — Он не искал вас, вот о чем вы думаете, — угадывает Айрис. — Знаете, отношения между мужчиной и женщиной порой бывают очень запутанными...       — Он полагал, что я умерла. Мать сочла это великолепной местью, и я не могу ее винить. К сожалению, сделанного не воротишь, хотя не всегда осознание этого помогает пережить ситуацию в настоящем. То, что давно умерло для других, вполне живо для тебя.       — Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите, — медленно отзывается Айрис, опустив голову. — Ведь мы с вами связаны не только через дядю, но и через вашего мужа, господина Мракса. Мне трудно понять ваш выбор: этот человек едва не убил меня и моего сына, слава богу, меня успели спасти, но он безжалостно убил своего собственного наследника.       Элизабет смотрит на нее невозмутимо и с некоторым вызовом. Смерть Мориса по-прежнему не трогает ее, и в некоторой степени она находит ее справедливой.       — Я предлагаю нам с вами не касаться в разговоре моего мужа. Я не собираюсь оправдываться за свой выбор или убеждать вас в чем бы то ни было. Мы все так или иначе чьи-то друзья и в то же время чьи-то враги.       Айрис согласно склоняет голову, с очевидным усилием подавляя в себе желание возразить, читающееся на ее миловидном лице.       — А как поживает Беата? Я бы навестила ее: Корвин не то чтобы заботится о дочери, но предпочел бы услышать новости о ее благополучии. Он надеется, что Мраксы останутся сильным родом исключительно благодаря ей.       Айрис грустно произносит:       — К сожалению, Беата покидает Лондон уже послезавтра, и вы вряд ли сможете с ней увидеться, миссис Мортон. Я не убедила ее остаться, все старания пропали втуне: она живет полностью под влиянием мадам Яксли, и эту связь невозможно разорвать. Грейс завладела ее разумом, обещала, что поможет ее сыну стать великим. А какая мать не желает своему ребенку самого лучшего? Вашему мужу не о чем беспокоиться: из Фабиана непременно сделают сильного волшебника и дадут ему прекрасное образование. Но Беата потеряна и для вас, и для меня — навсегда. Что-то надломилось в ней, я это чувствую. Она любит своего ребенка, но внутри нее нет опоры, а Грейс только протягивает ей призрачную ладонь, а на самом деле бессовестно использует в своих целях.       Элизабет настороженно хмурится.       — В каких?       — Не могу вам сказать, простите, миссис Мортон. Тайна не моя, я не имею права ее разглашать.       — Жаль, если Беата попалась в чужие сети, как дикий звереныш в поисках ласки. Бедное дитя! Сперва она жила под гнетом отца, теперь — под крылом вампира. — Элизабет допивает остывший чай и берется за цепочку часов. — Боже мой, я уже почти опаздываю к миссис Розье, так что должна проститься. Я была рада вас видеть, миссис Блэк, и говорить на равных, но, боюсь, подругами мы с вами не станем: у меня нет подруг, и я, если честно, не вижу смысла в том, чтобы их иметь. Я выросла из необходимости дружить, и особенно с женщинами.       Айрис смотрит на нее слегка насмешливо и только вежливо приглашает отужинать у них послезавтра. Они учтиво прощаются, обе несколько разочарованные друг другом. Впрочем, Элизабет ничего иного от себя и не ожидает, однако от приглашения не отказывается. Она — законная частичка общества, которое по-прежнему пытается морщить перед ней нос. О, но она ведь лучше их всех: она, как и ее отец, всего добилась сама, а незначительная помощь извне только подтолкнула ее к достижению праведной цели.       ...Мэри принимает ее просто и непринужденно, без всяких притворств и льстивых обещаний. Они обе, хоть и привыкли к этикету, могут обходиться и без него, чувствуя себя в обществе друг друга легко — теперь, когда Элизабет втягивает свои ядовитые шипы внутрь.       Мэри показывает ей детскую, знакомит с племянницей Ирэн и малышкой Джеммой, вскользь упоминает Роберта, еще находящегося на попечении Малфоев, а потом проводит в столовую.       — Гилберт пока что опасается брать мальчика на корабль: в колониях нынче неспокойно, да вы лучше меня знаете. — Мэри отсылает Полли на кухню и приподнимает крышку блюда с горячим. Воздух наполняется запахом томленой говядины с овощами. — Вам положить? Вот этот кусочек выглядит аппетитно.       Элизабет находит мясо очень вкусным и после обеда спрашивает рецепт, чтобы порадовать Мэри: та, найдя бумагу и перо, неровным почерком выводит слова, допуская несколько орфографических ошибок.       — Ужасно, ужасно, я знаю! — восклицает она со смехом, глядя на удивленную Элизабет. — Когда тороплюсь, всегда ошибаюсь, а врожденной грамотности господь не послал. Вот во французском упражняюсь, так все коряво выходит, не создана я для этих жеманств.       — Кому нужны жеманства? — Элизабет сворачивает листок и убирает в сумочку. — Разве что дурам великосветским, к черту их. А его величество, говорят, простоту признает, не зря он вам помогает, так что мой вам совет: бросьте вы эту затею выучить язык развратников, он вам не понадобится. Уж насколько я считаю правильным поддерживать страсть между супругами, но порой таких отвратительных вещей наслушаешься, что вытворяют при дворе Людовика, так и не знаешь, как своих девочек уберечь. А для школы француженку наймите, этих дам всегда много. Репутацию только проверьте, чтобы скандала не вышло.       Лицо Мэри светлеет. Она очень прелестна в своем незатейливом бежевом домашнем платье с голубыми бантами на рукавах.       — И то правда. Я подумала о школе и буду просить его величество, чтобы пособил нам и одобрил постройку. Гилберт, разумеется, располагает средствами, но я даже не представляю, сколько потребуется потратить.       Элизабет беззвучно хмыкает. Да уж, Мэри воистину не понимает, какими деньгами владеет ее муж. Почти двадцать тысяч в год! Огромная сумма. Им с Корвином от Мортонов досталось около шести тысяч, и их вполне достаточно и для содержания небольшого дома, и для выездов, и для покупки экипажа и лошадей. Нет, разумеется, цены в колониях ниже столичных, да и потребности в щегольстве нет, но содержать прислугу и хозяйство дело в любом случае затратное, если хочешь, чтобы служили исправно.       Резко поднявшаяся в прошлый визит ревность к Мэри стихает, ведь мать никоим образом не уделяет невестке больше внимания, чем дочери, и ясно дает понять, кто занимает первое место в ее сердце. К Гилберту же она относится несколько прохладно, будто наблюдая за ним и проверяя его намерения относительно того образа жизни, который он теперь ведет.       — Жаль, что я не смогу послезавтра быть у Блэков, — с огорчением произносит Мэри, когда они прогуливаются в саду среди клумб с пионами. — Нельзя надолго оставлять Джемму, ей и трех месяцев нет, даже на час боюсь отлучаться. Полли у меня славная девочка, но еще сама подросток, мало ли что случится. Я теперь принимаю Айрис исключительно у себя.       Элизабет рассматривает розовый махровый пион. У них в Филадельфии такие, наверное, не приживутся.       — Гилберт не расстроился появлению девочки? Мужчины иногда удивительно странно воспринимают обыденные вещи.       — Души не чает в малышке, — отвечает Мэри счастливо. — У нас еще родятся мальчишки, будьте уверены. Я всегда мечтала о большой дружной семье, и наши с Гилбертом желания совпадают. Господин Блэк смеется, что ежели у нас дочь, то им непременно нужен сын, и наоборот.       Элизабет чувствует болезненный укол зависти. У нее большой семьи никогда не получится: Корвин — не заботливый семьянин, да и один ребенок, если родится здоровым, уже станет настоящим чудом. А что, если она сама окажется плохой матерью?       — Когда тело крепкое — отчего ж и не рожать, — колко произносит Элизабет и отворачивается к одурманивающе пахнущей белой сирени.       Мэри не обращает внимание на ее язвительность, и до самого возвращения Гилберта к ужину они обе мирно проводят время, обсуждая будущую школу и возможные трудности.       — Я очень доволен видеть вас вместе, — заявляет брат весело, наклоняясь и нежно целуя Мэри в щеку. — Как мои девочки?       — Спят. Я как раз собиралась кормить Джемму и будить Ирэн. — Мэри поднимается с кресла и поправляет прядь золотистых волос, выбившуюся из прически.       Элизабет понимает, что ей пора откланяться. Нежность между братом и его женой непривычна ей и кажется одновременно искусственной, приторной, как шоколадное пирожное в чайном салоне, и вместе с тем естественным чувством между мужем и женой. Корвин никогда не бывает так нежен — внутри него нежность отсутствует напрочь, даже ласка его почти всегда требовательна и грубовата. Впрочем, Элизабет и сама не терпит романтических вздохов и обожаний, которым рано или поздно придет конец, предпочитая им молчаливое осознание своих чувств.       ...На вечер к Блэкам Элизабет немного опаздывает, выбирая между коричневым и фиолетовым платьями и перебирая в голове подходящие темы для обсуждений. То, о чем позволено говорить колонистам, неприемлемо в светских гостиных Лондона. Наконец она выбирает скромность, украшает ее дорогой кружевной накидкой, натягивает купленные матерью узкие перчатки и надевает простую белую шляпку.       У Блэков сегодня собираются только самые приближенные к ним гости: самодовольная чета Малфоев с сыном Гилберта, сдержанным и замкнутым мальчиком, хмурый аптекарь Снейп, студент Филипп, постаревшая леди Блэк с проседью в темных волосах и уже повзрослевшая красавица Вероника, встретившая ее приветливо и радостно. Элизабет с удовольствием узнает, что ее уроки помогли девочке на первом году обучения.       — Мне только зельеварение совсем не давалось, но господин Принц занимался со мной все лето, и я так хорошо поняла программу, что уже со второго курса стала одной из лучших учениц, — Вероника невольно переводит взгляд, полный обожания, на студента, играющего с большим серым волкодавом, так что Элизабет мгновенно понимает истинную причину успешности в сложном предмете. — А сейчас я уже окончила третий курс, и наш добрый декан говорит, что я наконец подаю надежды.       — Наконец?       — Раньше меня считали посредственной ученицей.       Элизабет сердито закатывает глаза. В магическом мире хоть и нет явного пренебрежения и скепсиса к способностям женского ума, но он все чаще проникает из мира магглов.       — Миссис Мортон, мне тут подумалось: вы не знакомы с миссис Агатой Рэгг? — Филипп треплет волкодава по ушам, и тот тычет носом в его ладонь. — Молодец, хороший мальчик. Сидеть, вот так.       — Мы давние знакомые.       — В самом деле? — Филипп с любопытством приподнимает брови. — Расскажите мне, хорошо ли устроена ее жизнь в Южной Каролине. Последний раз я видел ее года четыре назад.       Вероника переводит обеспокоенный взгляд с Элизабет на своего учителя, совершенно не скрывая мигом вспыхнувшую детскую ревность.       — Замечательно устроена. Миссис Рэгг счастлива замужем и сейчас в ожидании третьего ребенка.       Вероника выдыхает чуть громче, чем следует по этикету, и делает вид, что наблюдает за псом, забавно высунувшим длинный розовый язык.       — Передавайте ей мое почтение, поклон и пожелание доброго здоровья, — Филипп удовлетворенно кивает. — Приятно слышать, что у миссис Рэгг удачно сложился брак. Я боялся... Однако, это неважно. Господь уготовил ей счастливую жизнь: это главное.       Вероника, встрепенувшись, сперва радостно улыбается, глядя куда-то за спину Элизабет, потом вдруг замирает, прижимает ладонь к губам и бледнеет.       — Я совсем забыла, что вы...       Элизабет оборачивается, всем телом ощущая опасность.       Навстречу ей широким стремительным шагом идет подросшая и худенькая как многие девочки ее возраста Сибилла Боунс, вся красная от гнева, и в вытянутой руке ее блестит дамский пистолет. Она стреляет на ходу, чтобы никто не успел ее перехватить, но пуля, предав стрелка, проносится над головой Элизабет и застревает в пейзаже с собаками на противоположной стене.       Айрис вскрикивает, роняя блюдечко с фруктами, Малфои испуганно вынимают палочки, Филипп быстро становится рядом с замершей от ужаса Вероникой, Сильвер лает, Кастор же, потемнев как грозовая туча, бросается к Сибилле, но та, увернувшись, к огромному удивлению собравшихся находит спасение у аптекаря, прижавшись к нему и уткнувшись лицом в грудь. Тот спокойно кладет руку на ее плечо и чуть заметно пожимает его.       — Какого дьявола происходит? — зловещим голосом интересуется Кастор, приближаясь к громко рыдающей Сибилле, и останавливается только тогда, когда аптекарь предупреждающе выставляет вперед ладонь. — Мадемуазель, вас приняли в семью, вас любят, одевают, кормят, обожают как родную дочь, и вы смеете использовать оружие в этом доме? Где вы взяли пистолет? Отвечайте! Вы его украли?       — Боже мой, дитя... — леди Блэк нервно обмахивается веером. — Неужели вы в самом деле украли пистолет? Я ведь так старалась вам всячески угодить...       — Я его купила! — голос у Сибиллы дрожит, на глазах выступают слезы. Она смотрит на Кастора вполоборота. — У меня есть некоторые средства...       Кастор безжалостно перебивает ее:       — Отдайте немедленно. Вы с ума сошли, что ли? Желаете стать убийцей и навсегда заклеймить себя и погубить свою душу?       — Я хочу отомстить за Фрэнка, и я отомщу, — выкрикивает Сибилла яростно и швыряет пистолет на паркет, с ненавистью смотря на невозмутимо стоящую на месте Элизабет. Если она должна умереть, она умрет, но только не от рук этой девочки. — Клянусь богом, я отомщу. Вы мерзкая предательница и убийца, мисс Уоррен, и мне плевать, как к вам теперь обращаются. Как вы противны мне! В следующий раз я не промахнусь. Не промахнусь...       — Молчать! Я не потерплю оскорблений в моем присутствии. Вы посажены под домашний арест, юная леди, — угрожающе произносит Кастор, взмахом палочки поднимает оружие и мельком осматривает его. — И с этого дня вы будете жить в моем доме, а не с матушкой и Никки. Я присмотрю за тем, что вы вытворяете, и узнаю, кто научил вас держать пистолет. Подозреваю, что проделка Киллиана, завтра же выясню все обстоятельства. Сами вы такое оружие приобрести не способны. Будете сидеть взаперти, пока я не решу иначе, вы меня слышите?       Сибилла пытается возразить ему, но аптекарь опережает ее, мрачно заявляя:       — Позвольте, господин Блэк, я заберу девочку в Аппер-Фледжи на оставшийся вечер, пусть придет в себя, я дам ей успокоительную настойку и немного побеседую, а после верну вам. Возможно, даже завтра утром, чтобы и вы не наговорили лишнего в сердцах. У меня гораздо больше опыта общения с четырнадцатилетними особами, чем у вас, поверьте мне на слово. И если узнаете, что в выходке замешан Киллиан — пришлите мне сову. Мы с Филиппом обязательно примем участие и в разговоре с юношей.       Кастор раздраженно дергает плечом, и Айрис упавшим голосом объявляет, что вечер окончен.

Гермиона

      Когда Северус уходит в соседнюю спальню около двух часов ночи, Гермиона еще некоторое время лежит не шевелясь и смотрит на догорающий камин. По телу расползается приятная нега послевкусия, какое испытываешь от нежной близости с любимым человеком. Хорошо, что она утащила Северуса на квартиру в Мейфер вчера: здесь, на Гриммо, у нее не получилось бы сразу забыть обо всем и отдаться долгожданной встрече тел. Но мужчины устроены иначе: три года разлуки с женщиной явно дались Северусу нелегко. Когда она была так далеко, ему было легче держаться, а стоило им прикоснуться друг к другу, как он превратился в одно сплошное кипучее ожидание.       Гермиона тихонечко счастливо смеется, представляя, что сердце этого сурового и своеобразного человека полностью принадлежит ей. Северус изменился: только ей это заметно, потому как для остальных он по-прежнему наглухо закрыт, а с Филиппом их связывают иные отношения. Ей нравится едва уловимая, но все же осязаемая перемена в нем: это его желание наконец услышать ее не через густой туман собственных убеждений, а разогнав его взмахом руки и внимая ее словам. Разумеется, они оба еще окажутся в этом тумане, но теперь он рассеется быстрее, чем прежде. И конечно, она вновь убеждается, что для нее нет ничего более возбуждающего, чем умный мужчина. Как ловко он придумал использовать второй маховик! Привлекательность в мужчине для нее связана с интеллектом, и бесполезно это отрицать.       Второй маховик... Образ маленького Филиппа на руках раненой Андромеды раз за разом вызывает в ней слезы, и сейчас, вспоминая, как жалобно он протягивал к ней ручки, Гермиона всхлипывает и заворачивается с головой в теплое одеяло. Андромеда погибла, как и все ее родные, жертвуя собой ради других. Остался только Тедди, и бог знает, как он справится с потерей последнего близкого человека...       Гермиона сворачивается клубочком и тяжело вздыхает. Она не разрешает себе расклеиваться, думая о потерях, иначе у нее просто не хватит сил на сражение с Шармом и Грейс. И пусть Северус сколько угодно твердит, что не подпустит ее к особняку Селвинов: в стороне она не останется, так или иначе все сыграют свою роль в запутанной истории, прямо или косвенно.       Да, хорошей матери из нее не вышло. Нет, конечно, она была рядом с сыном всегда, когда могла, или присутствовала незримо, находясь в Министерстве, но насладиться материнством по-настоящему у нее не получилось. И уже никогда не получится. Северусу достаточно взрослого сына, а Филипп в свои двадцать три в ней не нуждается, вернее, нуждается не настолько, чтобы она почувствовала себя мамой малыша или даже подростка. Филипп — мужчина, прошедший так много испытаний и уже в своем возрасте потерявший жену, что Гермиона даже боится затрагивать эту его сторону жизни. Что она скажет ему? Что она даст ему как мать, будучи всего лишь на пять лет его старше в жизненном опыте?       Неудивительно, что она ощущает скрытую неловкость, разговаривая с ним, и только в присутствии Северуса ей достаточно легко поддерживать разговор. Всю жизнь Филипп жаждал увидеть "маму", но "мама" для него — своего рода Мадонна из забытых снов, подернутых золотой дымкой, а не живая женщина из плоти и крови, не понимающая, как себя вести. Пока что они обсуждают только самые общие вопросы, и Гермиона замечает, что сын очень близок с Северусом, у них похожий склад ума и много общих идей, но их взгляды на жизнь, конечно, различаются. Альтруизмом Филипп пошел в нее, желанием помогать и делать мир лучше, в то время как Северус продолжает придерживаться убеждений, что пока его родные в безопасности, все вокруг может катиться ко всем чертям.       Уже засыпая, Гермиона благодарит неведомые силы за то, что муж и сын нашли друг друга так быстро после ее исчезновения, и Северус был занят не только изучением маховика, но и осознанием себя в роли отца, что, очевидно, для него совсем не просто. С другой стороны, Филиппа он опекал давно, с самого их появления в Аппер-Фледжи, так что скорее всего оказался рад неожиданному повороту судьбы.       Но как на самом деле работает временная петля? Филипп появился в прошлом до того, как они с Северусом впервые поцеловались. Возможно, у петли нет начала, и исходная точка просто стирается из бытия. А возможно, настоящая причина еще не раскрыта.       ...Из крепкого сна ее возвращает в реальность поцелуй. Не открывая глаз, Гермиона подается навстречу этому прикосновению и обнимает Северуса за шею.       — Филипп уехал с твоими родителями, — его голос звучит над ухом. — Я принес завтрак. Ты безбожно долго спишь: уже десятый час.       Гермиона потягивается, подавляя внутри уже привычное чувство тревоги. У них есть еще один спокойный день перед грозой.       — Принес завтрак? Кто ты и что ты сделал с Северусом Снейпом? — насмешливо интересуется она, высовывая обнаженные ноги из-под одеяла. — И то, что я сплю в такое позднее время, полностью твоя вина.       Северус самодовольно усмехается и придвигает столик к креслам у камина, поставив на него поднос с поджаренными тостами, омлетом, вазочкой с клубничным джемом и пузатым серебряным кофейником.       — Вы с родителями делаете все, чтобы Филипп остался в двадцать первом веке, — несколько холодно замечает он, когда Гермиона, накинув бело-зеленый полосатый халатик поверх ночной рубашки, босая проходит по ковру и располагается напротив него. — Ты бы видела, как у него горели глаза, когда твоя мать усаживала его в автомобиль. Разумеется, если ему покажут все новомодные медицинские штуковины, он и отца родного забудет.       Гермиона прячет улыбку и тянется за своей порцией омлета.       — Ты замечательный отец.       — Я не нуждаюсь в льстивых похвалах.       — И вовсе не льщу, ты для Филиппа — авторитет, а самое главное — тот родной человек, с кем он может быть собой, настоящим, открытым и не бояться, что его осудят, — серьезно отвечает она. — Я счастлива, когда вижу вас обоих вместе. Безусловно, ты — как наседка, раскрываешь над ним свои заботливые крылья и пытаешься уберечь от всего на свете, и знаешь, я представляла тебя именно таким отцом.       Северус смотрит на нее недоверчиво. Новая, поразительная для него мысль вдруг явно мелькает в темноте зрачков.       — Следовательно, я... не похож на своего отца?       — Боже мой, конечно же, нет. Ты порой делаешь удивительно странные предположения. Почему ты должен быть похожим на кого-то, чье мировоззрение тебя отталкивает, только потому, что вы с ним родственники?       — Сложно сказать. — Северус нюхает баночку с приправами. — Ты открываешь мне глаза на многое. Например, на то, что я достоин любви и прощения, и что несмотря на абсолютное неведение я все же справляюсь с отцовством. Я ненавидел детей за редким исключением, и дети платили мне взаимностью, а я искренне полагал, что мои дети ничем не станут от них отличаться, и я снова ошибся. Мы с Филиппом действительно отлично ладим, хотя, конечно, в некоторых моментах он настолько упрям и категоричен, что я просто сдаюсь. Говоришь, он похож на меня? Как бы не так. Он безумно похож на тебя, как только речь заходит о справедливости и спасении мира.       Гермиона смеется и поджимает под себя ноги.       — Мерлин святой, должен же Филипп унаследовать хоть что-то от меня? Я его девять месяцев носила, между прочим, а внешне он вылитый ты. Так нечестно!       — У него твои глаза.       — Только и всего.       — И линия подбородка. — Северус отклоняется на спинку кресла. — Знаешь, я много раз думал, что если бы я и хотел иметь ребенка, то только такого, как Филипп. Я не терплю глупых и ленивых детей, а ведь ты никогда не узнаешь заранее, кого воспроизведешь на свет. Все-таки наш сын взял лучшее от нас обоих, и я им горжусь.       Гермиона осуждающе качает головой.       — Нельзя любить детей только лишь за то, что они умны и талантливы.       — Разумом я понимаю и готов согласиться с тобой, натура же моя предпочитает иное, и с ней тяжело бороться. Но слава Мерлину, бороться и не приходится. — Северус ставит уже пустую тарелку от омлета обратно на столик. — И в этом году я наконец испытал по-настоящему счастливое семейное Рождество. Пожалуй, ничего большего я у жизни не просил. Мои желания всегда оставались скромными.       Гермиона вытирает губы салфеткой и берет чашку с кофе.       — А еще я заметила, что ваши отношения с Гарри немножко улучшились. Как тебе маленький Альбус Северус?       — Если бы я остался в этом времени, то приложил бы все усилия для того, чтобы этот ребенок добился больших успехов: он носит мое имя. Я не желал бы для него посредственной судьбы.       Гермиона смотрит на него укоризненно.       — Северус — не исключительно твое имя.       — Именно. Оскорблять память римских императоров посредственностью — нелепо. Но мальчику это не грозит: он так уверенно отобрал у брата игрушку, что за его будущее я не беспокоюсь.       Гермиона допивает кофе и, поднявшись, перебирается в кресло к Северусу. Проведя рукой по его волосам, она целует его, и поцелуй отдает приятным кофейным привкусом.       Его длинные пальцы тут же задирают ее коротенькую ночную рубашку, облегчая доступ к бедрам, приспускают бретельки, обнажая грудь.       — Она стала немножко больше, — бормочет Северус, приникая к ней губами. — Но мне нравится.       — Мы как будто подростки, — шепчет Гермиона виновато, прикрывая глаза от бегущих по коже мурашек. Запах его тела и волос очень притягательный. — Все заняты мыслями о Шарме, Грейс и предстоящем решающем противостоянии, а мы занимаемся любовью в любую свободную минуту, как будто нас ничего не касается.       — Вот как раз потому, что все зависит исключительно от нас, необходимо немного отвлечься, — Северуса как обычно нисколько не волнует, что о них думают другие. — Развернись. Я не настроен отдавать тебе всю инициативу.       Гермиона заинтригованно подчиняется. Ей нравится видеть лицо Северуса во время близости, но если ему хочется привнести что-нибудь новое, она не станет противиться. Одна рука Северуса бесстыдно разводит ее ноги, другая осторожно сжимает грудь и принимается ее ласкать.       Гермиона со стоном запрокидывает голову назад, прикасаясь спиной к его груди, и забывает обо всем, что ее тревожит.       ...Джинни, полусидящая на постели, тихо посмеивается, когда Гермиона осторожно заглядывает в ее с Гарри спальню около одиннадцати утра. Эта комната — одна из самых просторных и уютных в доме, и обставлена в зеленых, голубых и розовых тонах, а окна выходят на площадь. Возле Джинни на прикроватном столике стоит открытая бутылка настойки и пустой стакан.       — Наконец я вижу со стороны, как выглядит женщина после потрясающего секса, — произносит она без всякого стеснения. Лицо ее снова здорового розоватого оттенка.— У тебя прическа в сумасшедшем беспорядке.       Гермиона становится красной как мак и торопливо подходит к зеркалу, чтобы привести себя в человеческий вид. Джинни права: каштановые волны напоминают развороченное воронье гнездо. Взбив и уложив их пальцами, Гермиона приглушенно произносит:       — Я отчего-то испытываю отвратительный стыд.       — Прекрасно тебя понимаю. Когда мы первый раз занялись любовью с Гарри, а потом нам так понравилось это времяпрепровождение, что мы с ума сходили от нетерпения встречи, я подсознательно ощущала царапающее чувство вины, что я живая, я люблю, наслаждаюсь, дышу, а мой брат лежит в могиле. Я никому об этом не говорила, никому. — Джинни отводит взгляд. — Но мы не перестаем жить, Гермиона, даже когда теряем близких. Они бы хотели нашего счастья. Я знаю, что вы оба со Снейпом боитесь за Филиппа, и я сама страшно боюсь за него. Но не воспользоваться временем, чтобы побыть друг с другом наедине после тяжелой разлуки, глупо. И потом, мы с тобой обе отлично понимаем, как сложно мужчинам существовать без нас.       Пусть рушатся империи — они не обратят на них внимание, пока не утолят свою жажду. Филипп уехал?       — Да. Северус боится, что двадцать первый век отнимет у него сына.       Джинни задумчиво произносит:       — Я очень стеснялась, что ребенок, каким я его помнила, осматривает меня как врач уже будучи совсем взрослым. Но я вдруг почувствовала странное спокойствие. Филипп просто сказал: все в порядке, волноваться не о чем, и я тут же успокоилась. Даже маме не удавалось привести меня в чувство так быстро. Я понимаю, почему Снейп боится его потерять. Но, по-моему, предназначение Филиппа — помогать людям, а где еще он получит столько возможностей, как не в нашем веке?       Гермиона садится с ногами на постель и поправляет краешек одеяла. Не поднимая головы, она с любопытством спрашивает, делая вид, что рассматривает завитушки на ткани:       — Что ты думаешь обо мне и Северусе?       — Думаю, вы отлично друг друга дополняете. Я не раз говорила тебе раньше, что вообще ума не приложу, как ты умудрилась в него влюбиться, но сейчас я понимаю. Никто другой тебе и не нужен. И уж если быть совсем честной, ты превратила его в приятного внешне мужчину, я бы даже рискнула сказать по-своему привлекательного. Ты ведь снова отправишься за ним в прошлое, я угадала?       — Да.       — Правильно. Мы с Гарри присмотрим за Филиппом, если он решит перебраться в наш век, — в голосе Джинни звучит одобрение. — И потом, твои родители тоже не останутся в стороне. А что насчет загадочного Уолтера Принца?       — Северус категорически не хочет с ним встречаться. Но если Фабиан и Грейс исчезнут навсегда, то мы с Филиппом обязательно побываем в особняке. Кто знает, что на самом деле случилось с Эйлин и почему ей пришлось сбежать из дома к Тобиасу... Как ты себя чувствуешь?       Джинни мягко кладет ладонь поверх живота.       — Замечательно. Тянущая боль ушла благодаря зелью твоего мужа, а опасность выкидыша исключена твоим сыном. Думаю, у нас с Лили все будет чудесно. Я практически уверена: на этот раз появится девочка... Собрание в одиннадцать?       Гермиона бросает обеспокоенный взгляд на наручные часы.       — Да. И Филипп сейчас вернется. Отдыхай, я все тебе подробно расскажу.       — Позову Кикимера. Ужасно хочу блинчики с вареньем, — отвечает Джинни мечтательно и устраивается в постели удобнее. — Когда Гарри освободится, скажи, что я хотела бы с ним поговорить, хорошо?       Гермиона торопливо спускается в холл и встречает Филиппа, за спиной которого мама и папа машут ей на прощание, стоя возле машины.       — Я поражен, честно слово, поражен, — почти скороговоркой восклицает он и от бушующей радости крепко ее обнимает. — Ты даже не представляешь, сколько жизней реально спасти с помощью всех этих удивительных аппаратов! Здесь и умереть-то сложно. Мне предложили и обучение, и в дальнейшем должность... И я хотел бы принять предложение... Боже мой! Я чересчур эгоистичен, я должен подумать и об отце.       Гермиона, улыбаясь, кладет ладони на его плечи.       — Филипп, милый, ты в первую очередь должен думать о своем благополучии и счастье. Твой отец — взрослый человек, и он не останется один, у него навсегда есть я. Неужели ты думаешь, что он будет рад, зная, что ради него ты отказался от своей мечты и своего предназначения?       — Я не хочу с вами расставаться.       — К сожалению, в жизни постоянно приходится делать выбор. И потом, ты ведь не простой волшебник, Филипп, ты сможешь навещать нас. У меня есть отличная идея, но сперва нам необходимо поставить точку в истории с новым сообществом. Идем, в гостиной нас уже ждут.       Неожиданный план Северуса с использованием крови сирены Гермионе одновременно нравится и не нравится: способность мракоборцев быстро научиться держать маггловское оружие кажется ей главным изъяном этого плана, но она соглашается, что в сложившейся ситуации ничего лучше невозможно придумать. Раздражает ее лишь то, что в захвате особняка участвовать ей никто не разрешает, даже Гарри упрекает ее в излишней храбрости. А ведь когда-то они втроем с Роном лезли в самый водоворот событий и никто не обращал внимание на то, что она девочка.       Но с мужской логикой сложно бороться.       — Надеюсь, ты наконец счастлива, — произносит Рон вполголоса и очень язвительно, когда она подходит к нему, Чарли и Биллу посмотреть на меткость их выстрелов. — Отдаю должное этому хмырю: выглядит он неплохо после того, как ты научила его мыть голову и надевать чистую одежду. Но я по-прежнему с удовольствием врезал бы ему, глядишь, и нос исправил бы.       — Мерлин святой, ты что, до сих пор ревнуешь? — с отчаянием спрашивает Гермиона, заметив нотки непримиримости в его голосе. — Я искренне полагала, что вы со Сьюзен...       — Ты правда не понимаешь, что он нанес мне оскорбление как мужчина мужчине? — Рон приподнимает рыжие брови. — Сколько бы лет ни прошло, но я буду помнить, что он за моей спиной увел мою женщину. Разве это сложно понять? Впрочем, где я и где он. Ты всегда сходила с ума по преподавателям, а я им не ровня.       Билл хлопает его по плечу, и Гермиона, прошептав "извини", возвращается к Гарри и Кингсли, наблюдая, как Северус объясняет одному из мракоборцев принцип перезарядки пистолета. Боже! Рон никогда ее не простит, никогда. Как много ошибок она совершила просто потому, что побоялась сказать правду. А ведь он помогает Кингсли, он неплохо справляется со всеми министерскими делами, и если предложить его кандидатуру в любой из отделов, то тот только выиграет. А она долгое время считала, что Рон не способен на принятие серьезных решений на работе и боится ответственности. Как же она была неправа!       ...Северус уходит в спальню после часа ночи, но возвращается спустя несколько минут.       — Что случилось? — Гермиона сонно приподнимается на локте. — Ты что-то забыл?       — Филипп исчез. — Голос у Северуса полон ярости. — А под его подушкой я нашел письмо от Фабиана. Оно получено еще вчера, пока мы с тобой беспечно наслаждались обществом друг друга.       Сердце падает вниз, перестает биться на несколько долгих секунд. Гермиона испуганно сглатывает, пытаясь подобрать правильные слова.       — Северус...       — Он весь в тебя, весь, своим чертовым упрямством! Какого дьявола он полез к Мраксу один?       — Потому что ты чересчур его опекаешь. Ему двадцать три года...       — Какая разница, сколько ему лет? Он мой сын. И твой тоже, между прочим. Тебя совсем не интересует, что он отправился к Фабиану, что он уже там?       Гермиона пытается сохранить спокойствие, потому что хоть один из них должен мыслить рационально.       — Северус, ты не избранный и не обещанный...       Он зло взмахивает рукой.       — Ты хоть представляешь, что такое Шарм? Филипп для него — несмышленый котенок, с которым он расправится за несколько мгновений. Это дьявольское отродье способно на все и ничем не погнушается. Шарм в несколько раз опаснее Темного Лорда. И не забывай, что в особняке все еще находится Яксли. Даже сильно раненая, она по-прежнему опасна.       В приоткрытой двери возникает взлохмаченная голова Гарри.       — Что здесь происходит? Почему вы говорите на повышенных тонах?       Северус щурит глаза.       — Не вмешивайтесь, Поттер. Вас не касается дело моей семьи.       Гермиона тихо отвечает:       — Филипп отправился в особняк Селвинов один. Видимо, наш план захвата нужно срочно пересмотреть.       — Я подозревал, что это случится, — Гарри заходит в комнату и виновато взъерошивает волосы еще сильнее. — Он рассказал мне о письме, и я решил, что ему правильнее разобраться во всем самому.       У Северуса делается такое жуткое выражение лица, что Гермиона на всякий случай быстро встает между ними, чтобы не допустить необдуманных поступков.       — Вы идиот, Поттер.       Гарри криво улыбается.       — Как вам угодно, сэр. Но вы к противостоянию Мракса и Филиппа не имеете никакого отношения. Он не рассказал вам о письме не потому, что не доверяет вам. А потому что ему необходимо разобраться во всем самостоятельно.       — В чем разобраться? У вас, кажется, есть дети, Поттер. — Голос у Северуса дрожит, в нем чувствуется старая ненависть, которая, как надеялась Гермиона, уже не вернется. — Вы бы спокойно отпустили своего ребенка на смерть?       — Ребенка — нет. Но Филипп — взрослый человек. И он заслуживает уважения своего решения и выбора. Вы научили его сражаться? Так дайте ему возможность сражаться, а не прятаться за вашей спиной, — настойчиво отзывается Гарри. — Захват особняка не отменяется. Мы в любом случае выступим против нового сообщества в назначенное время. Окажемся внутри и будем действовать согласно плану: обезвредим основных его сторонников. Гоблины и оборотни готовы нам помочь, они останутся ждать сигнала в засаде. Фабиану плевать на всех кроме себя и Филиппа, он не станет вмешиваться в наши планы. Все остальное для него — декорации. Я сейчас же расскажу о ситуации Кингсли.       Гермиона устало опускает голову и трет виски.       — Мальчишка возомнил себя главным, — сквозь зубы шипит Северус, поворачиваясь к камину.       — Он и есть главный мракоборец, если ты забыл. — Гермиона зажмуривается и обессиленно опирается ладонью о спинку стула. Комната кружится перед глазами. Мысль о том, что она вновь потеряет Филиппа, потеряет их обоих отдается дрожью в ногах. — Мне что-то нехорошо, Северус, я сейчас в обморок упаду.       Он тут же оказывается рядом и обнимает ее, привлекая к себе и поддерживая. Сердце у него бьется неожиданно бешено, но лицо привычно невозмутимо. Он помогает ей сесть в кресло и опускается возле нее, касаясь пальцами голых коленей.       — Я даю тебе слово, что с Филиппом ничего не случится, слышишь?       Гермиона скованно кивает, глядя в его темные блестящие глаза, потом гладит ладонью по щеке.       — Все эти годы мне приходилось быть сильной, а как только ты появился, я как будто больше не способна держаться. Я боюсь, я так страшно боюсь. Но я все-таки нашла бы в себе силы отправиться с тобой. Лучше быть в гуще сражения, чем ждать неизвестности здесь. Пожалуйста, Северус, возьми меня с собой.       Он смотрит на нее испытующе.       — Нет. Гермиона, я очень ценю в тебе храбрость и все эти потрясающие черты женщины-воительницы, но ты не в том состоянии, чтобы сражаться. Посмотри на себя, ты вся дрожишь с головы до ног. Нельзя держать палочку некрепкой рукой. Твоя твердость нам обязательно пригодится в решении вопросов в Министерстве, а возможность свести счеты с Фабианом и Грейс предоставь мне. Пока чертов Поттер разговаривает с Кингсли, я принесу тебе мятную настойку.       Гермиона отклоняется на спинку кресла и дает волю слезам, отчасти соглашаясь с ним. Весь тот страх, закупоренный, настоявшийся и концентрированный, что таился в ней долгое время, как джин в волшебной лампе, теперь выплескивается наружу, обжигая веки. Сколько раз она мысленно была готова умереть, защищая Филиппа! И вот сейчас все ее будущее, ее счастье, жизнь и благополучие ее сына и ее семьи висит на тоненьком волоске. Нет, Северус абсолютно прав: для того, чтобы участвовать в проникновении в особняк, нужен холодный и ясный рассудок, а она больше похожа на лужицу растаявшего мороженого.       Подогретая мятная настойка придает бодрости и успокаивает. Возможно, Северус добавил в нее несколько капель огневиски, потому что кровь по венам бежит будто быстрее, и слабость медленно отступает от сердца.       — Я не уверен, что одобряю решение о следовании первоначальному плану, — Кингсли озадаченно трет переносицу, собрав их всех в гостиной.— С другой стороны, Гарри прав: если Мракс поймет, что главная мышка поймана, он легко даст сигнал своим сторонникам захватить нас. И еще неизвестно, в каком положении мы окажемся. Надежнее действовать на опережение. Через четыре часа трансгрессируем. Я советую всем отдохнуть за оставшееся время.       Джинни, бледная и встревоженная, подходит к Северусу и тихо говорит:       — Я вас очень прошу не сердиться на Гарри. Я знаю, что вы злитесь на него, я все понимаю по вашему лицу, но если вы оба отправляетесь сражаться с Фабианом плечом к плечу, я хочу, чтобы вы отправились не держа в душе зла. Обещайте приглядывать за Гарри.       Тот негромко отзывается:       — Миссис Поттер, я вам обязан счастливым детством моего сына, поэтому выполню любую вашу просьбу. Не беспокойтесь, с вашим мужем ничего не случится, я и так не собирался отпускать его далеко от себя, какими бы сложными ни были наши отношения. Ваша же задача — сохранять спокойствие ради вашей крошечной Лили.       Джинни смущенно улыбается и кивает. Гермиона, взяв Северуса за запястье, возвращается вместе с ним в спальню. Огонь в камине почти догорел, и она, положив еще несколько поленьев на горячие алые угли, выглядывает в окно. Снег еще сыпет, и сыпет довольно густой пеленой. Неожиданный и приятный подарок на Рождество для лондонцев, но у Гермионы по телу пробегает холодок. Точно такой снег шел, когда она стояла на кладбище у могилы Северуса, а Филипп был всего лишь едва зародившейся жизнью внутри нее, жизнью, которая возникла вопреки столь многому. Возможно, так и появляются особенные дети.       Северус мягко обнимает ее за талию, прижимается к ее напряженной спине, таким образом поддерживая ее, создавая опору.       — Я тебя люблю, — шепотом произносит он, щекоча дыханием ее ухо. — Я столько раз представлял, что скажу тебе эти слова снова, когда лежал в темноте ночи эти годы. Простые слова, а так много значат и порой такие сложные, что их невозможно произнести.       Гермиона разворачивается в его объятиях и прячет лицо на его сильной, родной груди.       — Я какой-то частью сознания понимаю, что излишне опекаю Филиппа, — продолжает Северус, погладив ее по волосам. — Но ничего не могу с собой поделать. Я вижу опасности, которых он не замечает, я сразу распознаю подлых и жестоких людей, а он открыт для всех и мчится их спасать, и я всеми силами пытаюсь уберечь его от зла. Как он останется здесь, как он справится со всем, если мы оба вернемся в прошлое?       — А если бы ты мог, ты остался бы с ним?       — Я бы предпочел, чтобы он остался со мной, говорю это с полным принятием собственного эгоизма. В этом веке я умер, я не хочу принимать участие в его безумном водовороте. А дом в Аппер-Фледжи теперь принадлежит мне, я, кажется, не успел об этом сообщить?       Гермиона приподнимает голову и слабо улыбается.       — Нет. Ты полон сюрпризов, Северус. Неужели дом и аптека теперь по-настоящему наши? Чудесно. Я скучаю по саду, по розам и хризантемам: на Гриммо уютно, но совсем нет зелени... А что касается твоего отношения к Филиппу, я его разделяю, правда. Мне сейчас хочется дать ему все на свете, все, что я упустила, но так не получится. Вспомни себя в его годы. Он уже не мальчик, но мужчина, страшно подумать, что он уже вдовец. Мы можем только поддерживать его и помогать советами, но не жить за него, понимаешь?       Северус тяжело выдыхает.       — Боюсь, я никогда не перестану относиться к нему так, словно его взросление еще впереди. С другой стороны, окажись я один на один с двухлетним малышом, я бы пришел в куда больший ужас. Понятия не имею, как обращаться с такими маленькими детьми. Знаешь, после твоих слов о том, что я похож на наседку, я теперь всерьез думаю, что Филиппу в самом деле правильнее остаться здесь. Я не желаю этого всей душой, но это поможет ему остаться собой. Я слишком боюсь за него, а страх ослепляет. Он во многом полагается на мой опыт, и я знаю, что если попрошу его вернуться в прошлое, он вернется. Он боится причинить мне боль, и я... я не имею права сыграть на этом, чтобы позволить своему эгоизму одержать верх. Только не в этот раз. Я потакал своему себялюбию — и потерял тебя на три года, а сына на все двадцать. Но я бы очень хотел нажать на эту болевую точку, потому что мысль, что мы расстанемся, невыносима. Однако для этого я слишком люблю его — звучит отвратительно сентиментально, но это действительно так, хотя в ином случае я бы просто сказал, что не простил бы себя. Но это снова прозвучало бы эгоцентрично.       Гермиона поднимается на носочки и целует его.       — Ты сказал сейчас такие удивительные слова, какие я никогда не ожидала от тебя услышать.       — Именно. Быть откровенным так трудно, что я уже устал. Иди сюда. Нам обоим следует немножко отдохнуть.       Они ложатся на кровать поверх одеяла под треск поленьев, и Гермиона кладет голову на плечо Северуса.       — Фабиан очень заинтересован в дружбе с Филиппом, — тихо произносит Гермиона, озвучивая крутящуюся в сознании мысль. — Он не причинит ему вреда, я почти уверена в этом, но точно попытается склонить на свою сторону. У него странная философия, я не до конца понимаю, чего именно он добивается. Он намерен управлять Британией, так как считает, что только он способен сделать существование ее граждан счастливым, так чтобы все заняли свое положенное место, и в этом их идеи с Грейс пересекаются. Но каким образом он подчинит себе людей? Подозреваю, что есть некий магический ритуал, причем обязательно массовый, иначе затея не сработает. Но Филипп не согласится помогать тьме: он верующий христианин, а для христианина свобода воли невероятно важна. И как тогда поведет себя Фабиан?       — Начнет манипулировать: в манипуляциях он мастер, эту науку он изучил полностью. А дальше все зависит от Филиппа — и меня.       — И что ты собираешься предпринять?       Северус несколько секунд молчит.       — Убить Фабиана. Можешь сколько угодно твердить мне о необходимости судить его как судят преступников, но Шарма нельзя отпускать живым. Он мгновенно утечет сквозь пальцы. Я готов ответить перед Визенгамотом, если понадобится, готов отправиться в Азкабан, даже умереть. Впрочем, я лукавлю и рассчитываю, что ты вытащишь меня даже из Нурменгарда.       Гермиона смотрит на него с упреком.       — А! Так значит, иметь жену в министрах не так уж и плохо?       — Преимущества определенно есть.       — Но минусы перевешивают?       — Я бы желал видеть свою женщину чаще, чем за торопливым завтраком и полчаса перед сном. — Ворчливо отзывается Северус. — Кроме того, мне претит вся эта министерская суета и привилегированность.       Гермиона слегка обиженно заявляет:       — Если бы ты женился на Софии, то получил бы покладистую жену, которая смотрела бы тебе в рот и выполняла любые твои прихоти.       Северус громко хмыкает.       — София? О, нет, моей дурной натуре требуется женщина с твердой рукой, а такие, как баронесса, только пробуждают во мне худшее, так что рано или поздно я бы незаметно для самого себя превратился в собственного отца. В тирана, презирающего свою слабую и нежную жену. У мужчины слишком много соблазнов и возможностей возвыситься над женщиной, и если в нем самом нет нравственной опоры, то она дается ему лишь правильной женщиной, а ее отсутствие приводит к деградации личности.       — По-моему, ты слишком много ответственности возлагаешь на женщин. Теперь выходит, что мужчинам позволительно быть отвратительными только потому, что некому дать им отпор и привести в чувство.       — Я говорил не о всех мужчинах, а о подобных мне. — Северус закладывает руки за голову. — Я порой задаюсь вопросом, хороший ли я человек, и не нахожу однозначного ответа. И тогда мне кажется, что в моем случае многое зависит от окружения. Возьми Блэка: помести его хоть среди всех приспешников тьмы, он без раздумий вытащит шпагу и начнет драться до последней капли крови, но не сдаст свои идеалы, он будет одинаково учтив с падшей дамой и женой короля. Внутренний компас ведет его исключительно к свету. Во мне же много отрицательного, темного, желчного: дашь слабину, оно одержит верх, как одерживало в отношениях с Поттером все его школьные годы — особенно, если будет подпитываться самооправданием и уверенностью в своей правоте. Я все время как будто борюсь с собой за лучшего себя и только рядом с тобой имею шанс выиграть.       И тогда Гермиона вдруг отчетливо и ясно осознает, насколько одиноко он ощущал себя без нее, насколько мучительно тянулись дни, один за другим, в попытках починить маховик и встретиться с ней снова. И в эти дни он переосмысливал и прошлого себя, и пытался создать себя будущего.       — Северус, честное слово, я никогда в жизни не слышала настолько удивительного признания в любви.       — Я ни в чем не признаюсь. Я констатирую факт.       В дверь негромко стучат, и Северус, вздрогнув, поспешно высвобождается из объятий Гермионы, берет со столика палочку, небрежно приглаживает волосы и строго замечает, пристально взглянув на нее:       — Я тебя настоятельно прошу воздержаться от всяких глупостей. Я вернусь вместе с Филиппом, как и обещал.       Оставшись одни в особняке, они с Джинни и Асторией располагаются в полутемной гостиной: никто из троих не собирается спать, да и спать невозможно, когда решается судьба магического мира и близких. Кикимер заботливо приносит им травяной чай и печенье, и Астория разливает его по зеленым фарфоровым чашкам с золотым ободком. Она бледна, глаза блестят встревоженно: она до ужаса боится за Драко, и страх ее трудно назвать безосновательным.       — Если Грейс припомнит ему предательство, она убьет его, — шепотом произносит Астория, дрожащими ладонями держа чашку. — Как бы я хотела, чтобы он остался со мной, но я понимаю, что и для Драко наступил решающий момент.       — Северус не позволит Грейс никого убивать, — возражает Гермиона убедительно, чтобы хоть немного привести ее в чувство. Никто из них наверняка не представляет, как обстоит ситуация в особняке. — За Гарри и Драко он обязательно присмотрит. Но есть такие моменты, Астория, которые мужчины себе не прощают. Моменты бездействия.       — Именно. Я о таком моменте и говорю, — отзывается та и пробует чай. — Когда мы впервые встретились после войны, Драко был совершенно потерянным человеком, мне было нелегко смотреть на него — кроме того, я давно испытывала к нему нежные чувства. Сперва он всячески отталкивал меня, и я почти опустила руки, но потом он внезапно пригласил меня на встречу — и случился поцелуй, у Темзы, в ветреный октябрьский день. С тех пор я возвращала его к жизни день за днем, пока наконец он не перестал вскрикивать от кошмаров по ночам. Вы знали, что Темный Лорд приказывал Драко пытать пленников, и не только Круциатусом?       Гермиона с Джинни молча качают головами.       — Какой ужас, — шепчет Джинни и ласково касается предплечья Астории. — Вот что меня восхищает в женщинах, так это наше исключительное умение лечить раны. Любовью, заботой, вниманием: все мужчины — это в глубине души маленькие мальчики, которые иногда теряются в мире взрослых. Им так же страшно, как и нам, а поэтому нам нужно держаться, и держаться вместе, девочки...       Весь дом сотрясается от удара, и слова Джинни повисают в воздухе. Кикимер на несколько мгновений исчезает, затем появляется вновь и причитающим голосом произносит:       — Там у дверей пожилая женщина, хозяйка! Требует впустить ее, иначе она войдет сама. Прогнать?       — Беата! — восклицает Гермиона и, вскочив с дивана, почти бегом спускается в холл не слушая возгласов Джинни, увещевающих ее быть осторожнее, и громких причитаний эльфа.       Беата выглядит скверно: она вся словно иссохла, щеки впали, глаза лихорадочно блестят; она опирается на трость с серебряным набалдашником и с трудом добирается до кухни медленными шагами.       — У вас остался пистолет, мисс Грейнджер? — хрипловатым голосом интересуется она, устало садясь на стул. — Я обещанная, мисс Грейнджер, и я убью Грейс. Я с великим трудом нашла вторую пулю, и я омою ее в своей крови и настойке болиголова, она наверняка найдется в этом доме.       — Найдется, — Джинни появляется за ее спиной, рядом с ней стоит бледная от страха Астория. — Однако сперва вам необходимо объяснить нам, что вы намерены сделать. Мы отправили в неизвестность своих мужей, так что хотим быть уверены, что с ними ничего не случится.       Подбородок Беаты слабо трясется.       — Я вернула Грейс к жизни, я и отправлю ее в ад. Все эти годы она пила мою кровь, она возвышала меня, чтобы вдруг резко завладеть Фабианом. Но я не желаю, чтобы моя жизнь закончилась в темноте и немощи. Я не для того осталась жива, чтобы позволить Грейс уничтожить мир. Я потеряла друга, но обрела силу внутри себя после того, как узнала, что моя девочка жива, моя Флора, и я готова на все, чтобы найти ее.

Филипп

      Стоит ему подняться по ступеням особняка Селвинов, как массивные двери бесшумно открываются сами собой, приглашая войти внутрь.       — Идите прямо и налево, в голубую гостиную, — произносит голос будто внутри его головы, и Филипп послушно следует указанию.       В новом особняке Селвинов, построенном после восстания гоблинов, он еще не бывал, и теперь находит дом просторнее, чем он был.       Фабиан один стоит посреди гостиной, одетый во все черное: рубашка с золотыми пуговицами претендует на элегантность, туфли глянцево блестят, а волосы зачесаны так, что придают ему импозантный вид. Взгляд его открыт и приветлив, и он произносит:       — Добро пожаловать, брат мой. Я с самого начала нашей встречи в Милане чувствовал в вас некоторую особенную ауру и не ошибся в ней. Мы с вами одной крови, мы — те, кто меняет историю человечества.       Филипп просто отвечает:       — Однако вы не человек.       — О, это ничего не меняет. Напротив, упрощает.       — Что именно?       Фабиан лукаво улыбается.       — Обязательно объясню вам позже. Времени у нас не так много до того, как бывший орден Феникса примется вызволять вас из особняка, сражаться с Яксли и пытаться нейтрализовать моих сторонников. Я хочу провести вам небольшую экскурсию по временам и, конечно, дать почувствовать каплю той силы, что скрыта внутри вас. Замечали ли вы что-то необычное, касающееся вашей магии?       Филипп переступает с ноги на ногу. Ему нужны ответы на вопросы, ради них он и пришел в особняк, и поэтому отвечает:       — Когда вы вели нас в камеру допросов в Милане, я отправил порталом наши маховики и палочку отца в Дуомо, и тогда я не знал, что магия в доме невозможна. Я просто захотел, чтобы портал сработал.       Фабиан с некоторым восхищением кивает.       — Видите! А ведь это лишь капля той силы, что вы таите внутри себя, нужно лишь научиться управлять и применять ее. Нам с вами позволено очень многое, гораздо больше, чем вы можете себе представить. Мы с вами вдвоем, брат мой, плечом к плечу способны творить великие вещи. Но давайте же начнем с поучительной прогулки по векам: для этого нам понадобится мой маховик, но лишь как некоторое средство передвижения, и нет необходимости его вращать: представьте, куда вы хотите попасть, и вы там незамедлительно окажетесь.       По голубым шелковым обоям вдруг начинает течь багровая кровь, и Филипп невольно оглядывается, но никого рядом не замечает.       — Грейс знает, что вы здесь, она попытается прикоснуться к вам, чтобы все ее чаяния воплотились в жизнь, — тихо произносит Фабиан. — Но физически ей сюда не проникнуть. Возьмите меня за руку, брат: я буду временно вашим Вергилием.       Филипп вновь слушается его: как дети, вложив ладонь в ладонь друг друга, они исчезают во временном вихре.       В глаза ударяет яркое ослепляющее солнце, в легкие попадает песок, поднятый ногами и копытами, от жары на лбу быстро проступает едкий пот.       Фабиан, прижимая ко рту платок, тихо спрашивает:       — Узнаете?       Филипп осматривается, закашлявшись, долго вглядывается в сражающихся людей, взвешивая увиденное, затем решительно отвечает:       — Битва при Херонее.       — Браво! Вы отлично образованы. Впрочем, в ваше время школы имели правильный подход к изучению наук: ничего важного не пропускалось. Следовательно, перед нами юный Александр — безусловно, прекрасный стратег, но стратегия ничто без решимости. Трусливый стратег всегда проигрывает. Безумие и отвага — вот залог успешного исхода битвы. В данный момент, брат, мы с вами смотрим на закат классической Греции — закат, случившийся из-за решительности гения. Дальше!       Местность меняется. Вместо объединенной армии афинян и фиванцев перед ними появляются ярко одетые персы, погибающие от рук македонян.       — Зрелая, настоявшаяся храбрость гения и стратега сметает на своем пути великую державу, — вполголоса замечает Фабиан, откровенно любуясь Александром. — И кто после этого станет отрицать, что Македонский — обещанный? Глупец. А как вы считаете, Филипп, люди, участвующие в этом сражении, понимают, что творят?       — Сомневаюсь.       — А должны понимать?       Филипп хмурится, не понимая, к чему ведет его Фабиан.       — А их понимание изменит ход сражения?       — Отличный вопрос, просто отличный.       — Хотите сказать, что все зависит только от личности полководца? А остальные — это живая масса, движущаяся, текущая в заданном направлении, этакий разум стихии, изменяющей мир.       — Вы быстро улавливаете мысли. Да, именно об этом я и говорю: все перемены происходят в головах обещанных, они движутся, а остальные движутся вместе с ними. И заметьте, не задают вопросов. Авторитет обещанного еще велик в это время, если не учитывать незначительные бунты и обычную человеческую зависть. Но опять же, почему убили Цезаря? Потому что видели в нем силу. Труса никто не боится, он никому не интересен. Что же, брат, продолжим наше путешествие?       В нос ударяет соленый морской ветер, крики чаек, смешиваясь со звоном мечей и свистом стрел, на несколько секунд оглушают их.       — Гастингс, — изрекает Филипп, наблюдая за человеком, чье бесстрашие и уверенность в своем законном праве на трон круто повернула историю его родной страны. — Признаться, я никогда не симпатизировал Гарольду, но и не оправдываю жестокости его убийства.       На губах Фабиана играет довольная улыбка.       — О, потрясающие времена, когда короли еще сражались за трон, а не сидели среди шатров или в своих столицах в ожидании хороших вестей. Полагаю, настоящий вождь должен добывать свою победу сам, как вы считаете?       — Склонен согласиться. Солдаты охотнее умирают рядом со своим командиром. В противном случае они дерутся не со всей яростью, и это правильно: зачем умирать ради того, кто боится и равнодушно посылает их на убой?       — С другой стороны, если командир погибнет, погибнут они все. Ежели командир останется жив, они отступят, сохранив жизнь, и получат новые приказы.       — Все это напоминает детскую игру в солдатиков.       — Возможно. Так или иначе, но Вильгельм не страшится смерти, будто знает: его час еще не пришел. А ведь он мог остаться никем, но поставил жизнь и удачу на карту — он, бастард, и выиграл. Каков игрок, таков финал.       Филипп шепотом повторяет эту фразу и принимает ее.       Окружающая их реальность сменяется: теперь они оказываются посреди тропического леса, и влажный, густой, тяжелый воздух заполняет легкие, а под ногами шипит огромная красноватая змея, предостерегающе приподнимая голову. Фабиан невозмутимо избавляется от нее, поддев сапогом и откинув в сторону.       Филипп с интересом отодвигает листья неизвестного ему кустарника и опасливо устремляет взгляд вперед: перед ним возвышается пирамида с высеченными на стенах загадочными письменами, у ее подножия лежат связанные дикари, чьи тела разукрашены, они что-то говорят, но слов не разобрать. Над ними возвышается жилистая, закаленная в боях и лишениях крепкая фигура воина.       — Эрнан Кортес славился своей жестокостью, — негромко произносит Фабиан. — Но без него история Южной Америки сложилась бы совершенно иначе. Несгибаемый характер! Пожалуй, он один из моих любимых героев.       — В нем нет ничего героического, — возражает Филипп, отпуская гнущуюся ветвь. Кустарник тихо шелестит. — Только вечная жажда порабощения. Впрочем, я не удивлен, что он принадлежит к кругу обещанных.       Фабиан молча крутит маховик, и они вновь оказываются в голубой гостиной. Кровь, стекая со стен, обрамляет пол по всему периметру, медленно движется в сторону центра.       — Осторожно. Не коснитесь ее! — произносит небрежно Фабиан, пристально глядя на Филиппа. — Теперь, когда мы знаем о роли особенных детей в истории, я думаю, вы понимаете, что я хочу вам предложить. Вы не можете не осознавать, насколько важен наш союз, брат. Один обещанный, конечно, вершит судьбы, но ему нужен избранный в помощь. И тогда они будут непобедимы. Нам всего лишь необходимо прочитать одно простое заклинание, смешать нашу кровь — и все вокруг займутся тем, чем мы им позволим заняться.       — Вы уверены, что вы — обещанный, а не избранный? — Филипп приподнимает брови. — Насколько мне известно от барона Селвина, кровь обоих ничем не отличается.       Фабиан смотрит на него с таким же удивлением, с каким македоняне смотрели на индийских слонов.       — Вы полагаете, что вы — обещанный, а я собираюсь вас каким-то образом остановить? Любопытная идея. И что же вы хотите противопоставить мне?       Филипп невозмутимо скрещивает руки на груди.       — Насколько мне понятно из нашего разговора, вы собираетесь управлять миром, потому что вы и я — те самые личности, поворачивающие человечество в нужное русло. Не отрицая роли таких выдающихся людей как Александр Македонский или Наполеон, я все же не считаю, что прочие — бесполезная масса, пушечное мясо или безмозглая рабочая сила. Каждый человек — уникален, каждый человек имеет право делать выбор и идти по своему пути. Вы же хотите превратить его в раба.       Фабиан горячо перебивает его:       — Взгляните, во что превратились люди, брат. За тысячи лет они нисколько не прогрессировали духовно. Научный и технический прогресс, разумеется, огромен. Вы слышали о полетах на Луну? А марсоходы? Потрясающе, бесспорно. Но что до их душ? Они все так же мелочны и омерзительны, они не видят целостной картины, только впиваются в детали и жадны до богатства. А какой ценой оно достигается, их уже не волнует.       — Я сам остался в полном восторге от уровня медицины, меня провели по больнице и показали все чудеса в разных отделениях. — Соглашается Филипп и на недоумевающий, несколько недовольный взгляд Фабиана отвечает: — Я мечтаю стать хирургом и спасать жизни. Вы потратили столько усилий, чтобы показать мне силу власти, но и Микеланджело — великий человек. А ведь он жаждал управлять только мрамором.       Фабиан сперва разочарованно морщится, но затем, быстро постучав носком туфли по паркету, жарко произносит:       — Вы правы, я показал вам лишь одну сторону. Разумеется, наша кровь помогает достичь необычного успеха на любом поприще. Вы действительно хотите стать хирургом? Браво! Очень благородная мечта, и мое содействие ей стало бы очень значимым для будущей карьеры. Только представьте, чего бы мы с вами достигли вместе. Какой интересной стала бы наша жизнь, мне не терпится взяться за ваше обучение.       — Я справлюсь и без вашей помощи. Тем более, что я не разделяю вашу идею о лишении человека свободы воли, — упрямо возражает Филипп, и губы Фабиана нетерпеливо вздрагивают. — Вспомните: "Ты можешь сам для себя избрать, ибо это дано тебе". Моисей, три — семнадцать.       — Вы религиозны?       — Собирался уйти в монашество и провел детство в церковной школе.       — И что же вас оттуда увело?       — Женщина.       Фабиан буквально врывается в его сознание, и Филипп не сопротивляется, показывая ему и семинарию, архиепископа, и Джемму. Фабиан взмахивает палочкой, и призрачный силуэт любимой возникает в гостиной.       — А ведь при желании вы способны даже вернуть ее к жизни. Избранный или обещанный — у вас есть особая магия. Неужели бы вам не хотелось вновь услышать ее голос? Обнять? Почувствовать запах ее кожи? Представьте, что смерть побеждена, и ваша любимая женщина с вами.       Филипп отрицательно качает головой. Рана, заросшая и покрытая твердой корочкой, близка к тому, чтобы снова закровоточить. А сколько дней он не открывал медальон Джеммы? Больше недели. Время сглаживает даже камни.       — Возрождать умерших к жизни — противоестественно. Такое под силу только господу и по воле его, а я не господь.       — Однако, вы полны глупых предрассудков.       — Они называются нравственными устоями. Невозможно позволить себе все на свете не заплатив высокой цены. Так же как и невозможно лишать человека свободы воли и становиться богом, как вы этого хотите.       Фабиан коротко выдыхает.       — Хорошо, раз уж мы затронули тему свободы воли, то подумайте, как используют свою свободу люди вокруг вас. Какие пути они избирают? Низкие, недостойные, порой гнусные, приводящие к гибели других.       — И после имеют право раскаяться или гореть в аду. А тем, кто пострадал от их рук, даруют рай, — спокойно возражает Филипп. — Боюсь, христианство станет камнем преткновения в нашем взаимодействии, господин Шарм. Вы не мой брат и никогда им не станете. Я понимаю вашу философию, но она мне чужда. Вам не удастся склонить меня на свою сторону. Зло я не приемлю, вы тратите время понапрасну.       Фабиан нервно потирает ладони. Он был готов к борьбе за свои убеждения и вряд ли так скоро отступится. Вероятно, он в самом деле пытается протянуть руку дружбы, потому что такая дружба — единственная, возможная для него, долгожданная и многообещающая.       — Тогда обратимся к религии. Моя жизнь была длинной, и я знаком с множеством философий и мировоззрений любой страны мира, я удачно сложил их в свою собственную. Не слышали ли вы одну старую легенду о великом испанском инквизиторе и его встрече с Иисусом? Нет, скорее всего, нет. Тогда я вам ее расскажу.       Филипп слушает внимательно, поглядывая на растущую лужу крови вокруг них, и когда Фабиан заканчивает свою пламенную историю, с некоторым волнением замечает:       — Так вот, значит, чью сторону вы заняли. Признаться, мне давно мерещилось в вас что-то инквизиторское... Христос в вашем рассказе молчит, но я не Христос, я лишь верующий христианин. И я отрицаю все, в чем вы — или тот старик — обвиняете господа, и в том числе с точки зрения науки. Если отринуть свободу воли, то жизнь саму по себе невозможно ни поработить, ни ограничить. Жизнь всегда найдет выход, а вместе с ней обретет и желание свободы и выбора. Я не разделяю ваших мыслей об отвратительности людей: среди них есть немало достойных, и я лично с ними знаком. Вы же не видите никого кроме себя — и меня, и я вас не осуждаю, вас так воспитали, но в вас нет добродетелей, одни пороки.       — Пороки придуманы, чтобы ограничивать бестолковых людишек, — возражает Фабиан надменно. — Сдерживать их низменные порывы. Блуд — смертный грех, а сколько людей упиваются им, плотскими наслаждениями? Я был с женщиной несколько раз — и поспешил отречься от этой части жизни, грязной и противной, погружающей в пучину, что мешает концентрироваться на важных вещах и здраво мыслить.       Филипп с сожалением замечает:       — Вы, видимо, никогда не делили постель с любимой женщиной, и снова говорите как инквизитор. Вы осуждаете, не допуская возможности, что вещь или эмоция существует вне зависимости вашего опыта встречи с ней.       — Неоспоримо, что так называемая любовь делает нас уязвимыми. Любовь выдумана, потому что на настоящую никто не способен. Любовь — иллюзия. Все лгут.       Филипп тихонько вздыхает, понимая, чем закончится их встреча.       — Я хотел увидеть в вас пусть не человека, но и не монстра, Фабиан. Я убеждал себя, что вы имеете право на жизнь, но теперь отчетливо понимаю, что вы безжалостно разрушаете жизни, порабощаете их, и я собираюсь вас остановить.       Фабиан раскатисто смеется.       — Остановить меня? И каким образом? Я получу вас: силой, раз вы не желаете встать на мою сторону добровольно. Я получу вас, пока не получила Грейс, а ее наконец прихлопну, как надоевшую муху. Когда-то она была полезна, но теперь причиняет сплошные неудобства... Вы знаете, что это я отвернул ее жениха от нее? Я рассказал ему омерзительные вещи, я впечатляюще солгал: мне это было необходимо, чтобы она осталась одна и при этом мечтала о ребенке, ведь это мечта любой женщины, и таким образом была одержима идеей найти и избранного, и обещанного... Она была растоптана, но вампиры подарили ей вторую жизнь. Она сама убила того, кто отверг ее — я с удовольствием наблюдал за убийством. Грейс делала все, что было необходимо мне, и я многое изменил, перемещаясь во времени. Ей казалось, что она контролирует положение, но она жестоко ошибалась, моя доверчивая марионетка с уродливым шрамом. О, нет большего наслаждения, чем осознавать, что ты тянешь за ниточки, создавая видимость, что человек принимает решения сам. Да, Филипп, как много вы теряете! Абсолютно все, что я делал бесконечные годы, я делал ради этого самого мгновения: встречи с вами. Я видел вас во сне, я жаждал разделить с вами этот мир. Я ждал вас, боялся вас, искал вас, какое-то время я даже думал убить вас, но благодаря провидению вы остались живы, и тогда я отступил: вселенная давала мне недвусмысленные знаки, и я поверил ей. Так или иначе, вы достанетесь мне: живым, разумеется, живым, но не мертвым. Я подчиню вас себе и научу вас использовать свой дар так, как мне выгодно. Все в наших руках, ладонях, Филипп, не противьтесь мне, прошу вас. Или вы сомневаетесь в ваших возможностях? О, не сомневайтесь ни мгновения. Представьте, например, что вы хотите избавиться от подступающей крови Грейс. И — избавьтесь.       Филипп несколько секунд молчаливо смотрит на подобравшийся кровавый палец и взмахивает палочкой.       Грудь изнутри резко и болезненно обжигает, но гостиная становится девственно голубой, а не кровавой.       Фабиан смотрит на него торжествующе и даже с некоторой гордостью.       — Великолепно! Терпение и практика — и вы научитесь управлять сознанием, менять предметы и существ, покорять людей, подавляя и читая их мысли, вы увидите болезни до того, как выставят диагноз — вам для этого только необходимо позволить мне обучать вас. Мистер Шарм, да, я неслучайно выбрал свое имя. Очарование и удача часто идут рука об руку. Люди покорялись мне, попадая под мое обаяние, творили то, о чем я просил их, умирали за меня, а теперь они покорятся и вам, брат.       Филиппа в эту секунду интересует только один момент, потому что то, о чем говорит Фабиан, настораживает его и пугает. Если эти слова правда, то он — опасная игрушка в руках противника. И независимо от исхода встречи ему придется научиться управлять своей магией и найти того, кто поможет ему в этом.       — Если я избавился от предметов, я ведь могу и создавать их?       — Бесспорно. — Фабиан поворачивает ладонь, и из нее выпархивает бабочка.       Филипп мысленно вспоминает все детали своей шпаги — а потом она неожиданно появляется перед ним, блестя лезвием клинка, и он едва успевает подхватить ее.       Фабиан с подозрением щурится.       — Вы хотите сразиться на шпагах? В этой науке меня невозможно превзойти. Я лучший фехтовальщик, и я еще никем не побежден.       Отчаянный крик Грейс сотрясает особняк. На голубых шторах проступают кровавые пятна, а затем шум сражения совсем рядом с ними проникает в гостиную.       — Следовательно, наши шансы равны, — произносит Филипп хладнокровно. В последний раз он практически победил Перальту, и у него есть небольшая надежда. — Если я выиграю, вы тотчас же сдадитесь Визенгамоту, если выиграете вы, я позволю вам делать с собой что вам угодно.       Фабиан словно вынимает шпагу из воздуха и чертит ей сложный узор, потом небрежно кивает:       — Я принимаю ваши условия.       Филипп немедленно обращает внимание на то, как ладонь лежит на эфесе, и медленно выдыхает, готовясь к самому важному в своей жизни поединку.       Сражение на шпагах — это сражение умов, но не стали, сражение двух мировоззрений и логик.       Клинки танцуют, встречаются и размыкаются, сталкиваются вновь — и расстаются. Филипп готов признать, что Фабиан преуспел в фехтовании, но преуспел небезупречно. Он справится практически со всеми соперниками кроме самых опытных, потому что с опытом фехтовальщик начинает просчитывать логику — и свою, и чужую одновременно. Фабиану же мешает пелена собственного себялюбия, и когда острие клинка наконец изящно упирается в его яремную ямочку и царапает кожу, тот кисло усмехается:       — Я бессмертный вампир, Филипп, и ваша сталь не причинит мне никакого вреда, хоть пронзи вы меня насквозь. Вы безусловно выиграли, но проиграли. Изумительная техника владения шпагой, я удивлен, я полагал, что равных мне нет. Но неужели вы всерьез считали, что способны убить меня?       — Я выиграл поединок, и вы обязаны сдержать слово. Условия убить вас в моей задаче не стояло. — Филипп устало опускает шпагу и стирает выступивший пот рукавом рубашки, часто дыша. Главный поединок он выиграл, это — вершина его фехтовальной карьеры, и учитель будет им гордиться. — Вы согласились на мое предложение, так следуйте ему. Я всерьез полагаю, что вы еще способны на благородство и разумность. Я даю вам последний шанс проявить благоразумие. Вы называете меня братом, но я не назову братом убийцу.       И Фабиан произносит то, о чем предупреждал дядя Гарри:       — Я играю по своим правилам, Филипп, и меняю их на ходу по своему усмотрению.       Дверь позади них со скрипом распахивается от натиска магии, и Фабиан раздраженно поджимает красноватые губы. Глядя на него сейчас, Филипп вдруг осознает, как охотно за ним шли и женщины, и мужчины. Он действительно очарователен и обаятелен, он имеет шарм, он непоколебим в своей правоте, и эта непоколебимость внушает доверие, как и привлекательная наружность.       — Вы явились не вовремя, господин Снейп. Вы мешаете нам.       — Я пришел за своим сыном, — отец угрожающе поднимает палочку. Темные глаза его полны огня. — Ваш особняк захвачен, сторонники арестованы мракоборцами, мадам Яксли истекает кровью, пытается сражаться с десятком человек сразу, но скоро сдастся и она. Вам некуда бежать, Шарм, попытаетесь дернуться — погибнете.       Фабиан отшвыривает шпагу в сторону, и та, жалобно звякнув, падает у столика с инкрустацией.       — Я вам не по зубам, господин Снейп. Вы, безусловно, сильный волшебник, но одолеть меня невозможно ни вам, ни кому-либо другому кроме Филиппа — и моей сестры, потерянной во времени. Жаль, что я не знал о ее существовании, жаль, что я, скорее всего, не найду ее. Моя мать, конечно, смогла бы отыскать ее, но я не желаю разговаривать с матерью, для меня она мертва. Она — разочарование.       Филипп неодобрительно замечает:       — Вы отказались от собственной матери?       — Кровные связи ослабляют, как и необходимость питать симпатию к человеку лишь по причине родства с ним. Моя мать — слабая, безвольная женщина, пытавшаяся сделать из меня великого волшебника, отдавшая меня и себя Грейс, превратившаяся в ничтожество.       — Мать, какой бы она ни была, не заслуживает таких слов, господин Шарм.       — Без родителей мы сильнее, чем рядом с ними, — тот вертит в пальцах палочку, презрительно глядя на ненавистного ему противника. — Мой отец был слюнтяем, я весьма рад, что дед убил его. И вам тоже отец не нужен, Филипп, поверьте мне. Вы обходились без него долгие годы. Вам нужна власть, только вы пока что об этом не подозреваете, но я вижу в вас скрытое желание возвыситься. Вы слизеринец, я угадал? В Слизерин не поступают те, кто не хочет власти в том или ином ее проявлении. Что до остального — Яксли не сдастся так быстро, как вам того хочется, господин Снейп, она умрет, но не оставит попытки заполучить вашего сына, а происходящее в правительстве уже не остановить, все давно вышло из-под контроля.       Красный луч, вдруг вырвавшись из палочки, ударяет в отца, но своей цели не достигает, ловко отраженный заклинанием. Филипп отступает назад, готовый к любому повороту ситуации, лихорадочно соображая, что должен предпринять. Очевидно, что Фабиан не красуется, он прав: отец против него не выстоит, потому что Фабиан владеет и силой обещанного, и вампирской магией. Отец, каким бы искусным магом он ни был, уступит ему.       Филипп пытается вмешаться в завязавшийся бой, но Фабиан словно окутывает его невидимым куполом, не позволяя вмешиваться и обрушивая всю ярость на противника. Несколько минут отец сражается на равных и даже дважды сбивает Фабиана с ног, и тот, поднявшись, вдруг становится таким предельно сосредоточенным, что Филипп чутьем угадывает: он всерьез намерен уничтожить того, кто пытается отобрать у него драгоценного "брата".       Короткий взмах — и отец, покачнувшись, будто кукла отлетает к стене, ударяется спиной, и на губах у него проступает кровь. Филипп, вздрогнув, несколько секунд вглядывается в перекошенное лицо Фабиана, понимая, что его уже невозможно спасти: гордыня, себялюбие, мечта занять место бога, полная уверенность в своей правоте и попытка переманить его на свою сторону не оставляют шанса на раскаяние.       Филипп всем сердцем не желает убивать, сама мысль об убийстве возмущает его душу, но иногда милосердие оборачивается гибелью против нас самих, и стоит только один выбор: или ты — или другой.       Фабиан вновь поднимает палочку — и отец глухо вскрикивает, по его телу резко расплываются кровавые пятна. Только встав на дрожащие ноги, он вновь падает на колени и едва не выпускает палочку из трясущихся рук.       И тогда Филипп яростно поднимает свою. Никто не посмеет причинить боль его родному человеку, никто.       — Протего! — произносит он, одним движением встав между отцом и Фабианом, чтобы отразить смертельное заклинание, и понимая, что невидимый купол над ним неожиданно исчез.       — Никаких Экспеллиармусов, — хрипит отец за его спиной. — Очень тебя прошу, не оставляй ему лазейку. Осторожнее...       Фабиан взмахивает палочкой как хлыстом, Филипп стискивает зубы, борясь со страхом и гневом, — и красно-фиолетовые лучи скрещиваются, превращаясь в золотые.       — И вы снова проиграете, — Фабиан высокомерно усмехается. — Вы слишком многого еще не умеете, брат. Но я вас научу.       Филипп чувствует, как палочка сильно вибрирует в пальцах, но не сдается, держа ее на прежнем уровне. Он должен победить, и он победит, с божьей помощью. Помоги им всем господь! Но господь ничего не делает за человека, он лишь подсказывает путь.       — Эванеско, — вдруг произносит Филипп с четким осознанием своего желания, удивляясь легкости пришедшего на ум заклинания. — Эванеско!       Вся фигура изумленного Фабиана вспыхивает красноватым светом и, померцав, растворяется в воздухе. Филипп опускает руку, внезапно ощущая, что из носа течет кровь, а грудь наполнена необычайной внутренней силой, которую он раньше никогда не испытывал. И эта сила словно обещает ему многое. Всю жизнь он доказывал, что имеет право на успех, а теперь этот успех лежит на расстоянии вытянутой руки, стоит только захотеть его взять. О, какое искушение посылается ему!       — Что ты сделал с ним? — на болезненном выдохе спрашивает отец позади него. — Куда он вдруг испарился? Только не говори мне, что чертов мерзавец сбежал.       Филипп отвечает не сразу, торопливо разворачиваясь и склоняясь к кровоточащим ранам отца и проводя по ним палочкой, потом, убедившись, что его жизни уже ничего не угрожает, неуверенным шепотом произносит:       — Я просто захотел, чтобы он исчез.